7
18 февраля 2016 г., 17:40
Микки никогда не думал, что будет чувствовать себя паршиво из-за того, что убил своего отца, однако он удивляется, когда обнаруживает, что абсолютно ничего не чувствует.
Он пытается воскресить в памяти подходящее воспоминание, пока учится ударять по бейсбольному мячу или бросать его, — что-то, что заставит его глаза жечь от сожаления. Но Йен слишком свеж в его памяти, слишком уж всепоглощающ, чтобы Микки мог думать о чём-то ещё. Он помнит, как Терри набросился на Йена и как широкая дорожка крови потекла по его бледной груди. Красная линия прошла прямо посередине, разрезая его пополам равно так, как разорвались на две части все внутренности Микки при виде этого.
Терри Милкович не был хорошим отцом, да и хорошим человеком он не был. А вот Йен Галлагер был — он был лучшим человеком по мнению Микки. Он не был настолько сбит с толку, что думал, что убийство — это нормально, но он считал, что, возможно, защищать Йена не было таким уж и плохим делом. Защита Йена казалось правильным решением, как ничто иное в его жизни. А ещё это казалось неизменным, словно обещание, вытатуированное на грубых костяшках пальцев. Он не помнил, как сделал эти татуировки, он был слишком пьян и под кайфом, чтобы мыслить здраво. И он также не помнил, как решил защищать Йена, это просто случилось. Но Микки не сожалел ни об одном, ни о другом ни на каплю.
Линолеум был почти что чист, по крайней мере, чище, чем в последние несколько лет. Мэнди с Йеном отскребли кафель сегодня поздним утром; солнце пробилось в окно и осветило пыль и грязь, парящие в воздухе. Микки наблюдал до тех пор, пока последняя крапинка засохшей крови, где Терри ударился головой, когда падал, не исчезла. Мэнди не плакала, но выглядела так, будто вполне могла вот-вот разрыдаться. С влажной тряпкой в своей размашистой ладони Йен прижал её к груди на одну неудобно долгую минуту. Она вжалась в его футболку, словно в спасательный жилет, и Микки сжал руки в кулаки, пока она не отошла.
Лип с Мэнди протрахались всю ночь после того, как Микки объявил, что Терри мёртв. Но с тех пор она ходила за Йеном по пятам, утягивая его в объятья и крепко сжимая в них, когда не знала, что чувствовать. Она ощущала его вокруг себя, так что ей не приходилось чувствовать чего-то ещё, и Микки знал, что она делала, потому что это ему и хотелось сделать сильнее всего на свете. Но Йен был первым парнем Мэнди. И то, как её костяшки белели, когда она хватала его, заставляло Микки думать, что Йен всегда останется в собственности Мэнди.
— Хэй, эм, Мэнди сегодня снова хочет остаться у нас. — Йен нерешительно барабанит пальцами по двери, входя в комнату Микки. Его щёки розовые, и он выглядит слегка выдохнувшимся, уставшим от уборки, которую они наводили с Мэнди. — Скорее всего, они с Липом будут трахаться, пока оба не отключатся, — подмечает он, закусывая щёку изнутри.
— Скорее всего, — Микки пожимает плечами, пялясь в потолок, лёжа на кровати.
— Я могу вернуться сюда позже, ночью, если хочешь, чтобы зависнуть или ещё что. Мэнди сказала, что твоих братьев не будет дома несколько дней. Если ты не хочешь побыть один, — предлагает он.
— Мне всё равно, огненный лобок, — небрежно говорит он.
Он слышит приближающиеся шаги Йена и ухитряется хотя бы немного сесть на кровати прежде, чем рыжик произносит:
— Что конкретно мы делаем, Мик? — тихо интересуется он. Йен садится на край кровати, почти что удобно, и Микки всё ещё до боли хочется прижаться ближе к нему.
— Что ж, кажется, у нас один из тех разговоров по душам, которые ты так чертовски любишь, — знающе стонет он.
— Я переживаю, ладно? Иногда кажется, будто мы сближаемся или наши отношения становятся лучше. Но я знаю, что ты справляешься с кучей дерьма, и не хочу допускать что-либо, — говорит он. Его глаза, широко распахнутые и искренние, такие чертовски искренние, что Микки думает, что его может стошнить. Люди не должны быть столь откровенны, это глупо и нечестно, даже, чёрт побери, ненормально.
— Смотри, просто прекрати так много думать. Оно того не стоит, — он вздыхает.
— Я вроде как думаю, что, блять, стоит, — спорит Йен.
— Что ты хочешь, чтобы я сказал, а? Ничего не меняется. Мой отец обнаружил, что мы трахаемся, но теперь он мёртв, так что это не имеет значения. — Устало потирая глаза, Микки заставляет себя не отводить взгляда от Йена. После всего, через что они прошли, он, по меньшей мере, заслуживает это.
— Иисусе, Микки, конечно же, это имеет значение. Ты важен для меня, и я знаю, что я также важен для тебя. И мне, блять, ненавистна мысль о том, что тебе пришлось сделать то, что ты сделал, равно как и то, что я не знаю, как тебе помочь. Просто… Просто, блять, скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, — произносит он на одном дыхании.
— Дерьмо, — бормочет Микки, громко выдыхая. Он тяжело моргает, думая, что сказать и как это сказать. Он не особо хорош в словах, и он ещё хуже разбирается в чувствах. Но он знает, что больше не хочет причинять боль Йену. — Приходи сегодня ночью, как только эти кролики отключатся. Если сможешь прихватить немного травки Липа, то приноси с собой, — он пожимает плечами.
— Принесу. — Йен жадно кивает, будто Микки только что дал ему самое важное задание в мире. Мальчишка постарше едва ли не усмехается над тем, что кто-то считает его важным. Но это не смешно, не совсем, потому что он знает, что он важен Йену. Он не знает, почему, но он знает об этом.
— Выметайся отсюда, пока Мэнди не заметила, что ты не у её юбки, — он ухмыляется, сталкивая Йена с кровати.
— Иди нахер, — он хихикает, вставая на ноги. Он отвлечённо разглаживает свою футболку и глядит на дверь перед тем, как вновь перевести взгляд обратно на Микки. В глазах Йена дикий огонь, и Микки уже собирается спросить его, что, блять, происходит, когда он наклоняется и уверенно целует его. Он отстраняется до того, как Микки может распробовать вкус его губ, и уже наполовину в дверях, когда тихо произносит:
— Увидимся сегодня ночью.
Микки пялится на дверь даже после того, как слышит, что Мэнди ворчит на Йена по поводу того, что его слишком долго не было. Он не переводит взгляда, услышав хлопок входной двери. Он не уверен, сколько он пялится на дверь, но он знает, что чертовски долго. Они сейчас в самом деле поцеловались, и это то, что нравится Микки. Он хочет удивиться, однако часть его всегда знала, что ему будет нравиться целоваться с Йеном. Чем ближе, тем лучше, чем больше, тем лучше. Он всегда хотел сразу и всё от Йена, и теперь он наконец был слишком слаб, чтобы скрывать это.
Остаток дня он проводит, избегая телефонные звонки и притупляя свой рассудок дешёвым алкоголем и дерьмовыми телевизионными передачами. Он пытается починить стены, которые Йен систематически ломает ломом и своими улыбками. Это довольно-таки бесполезно, но он в любом случае продолжает пытаться. К тому времени, как входная дверь со скрипом открывается, в доме темно, и Микки опирается на кухонный стол, попивая пиво. Его глаза приклеены к полу, и очертание безжизненного тела его отца слоняется перед его глазами, словно призрак.
— Микки? — нерешительно зовёт Йен.
— Кухня, — коротко отвечает он. Когда Йен заходит в комнату, он одаривает Микки робкой улыбкой. Резко застегнув молнию толстовки, он облокачивается о плиту напротив Микки.
— Хэй, что такое? — спрашивает он.
— Прошло примерно пять часов с того момента, как мы в последний раз с тобой виделись. Ничего, блять, не случилось, — фыркает он. Йен хмурит брови и выглядит расстроенным, но Микки не уверен из-за чего это.
— Ладно, — наконец вздыхает он. Пробегаясь рукой по своим коротким волосам, Рыжик закусывает губу, размышляя, а затем делает глубокий вдох и говорит: — Смотри, Мик, я не хочу давить на тебя или ещё что. Но просто, эм, чтобы ты знал, если тебе нужно поговорить, я всегда рядом.
Микки закатывает глаза, но ему приходится сглотнуть комок в горле. Миллион мыслей пробегается у него в голове, и некоторые едва ли не слетают с языка. Он изо всех сил делает раздражённый тон, когда произносит:
— Заткнись. — И он перестаёт фокусироваться на точке на полу достаточно надолго, чтобы встретить настойчивый взгляд Йена.
— Не говори мне заткнуться или отъебаться. Не говори ничего, просто послушай. Я не хочу, чтобы ты снова исчезал, ясно? Так что не исчезай. Просто останься, — он не говорит «со мной», но они оба знают, что это то, что он имеет в виду.
Слова застревают у Микки в горле, так что он просто кивает. Это едва ли лёгкое движение головы, однако этого достаточно. Он сглатывает остатки своего пива и ставит бутылку на стол громче, чем нужно. Двигаясь быстро до того, как может слишком сильно углубиться в мысли, Микки подходит к Йену и кладёт руки по бокам от него. Он тянется вверх и целует его мягче, чем намеревался. На минуту они мягко прижимаются друг к другу до того, как уют подавляют физиологические нужды. Язык Йена вжимается в губы Микки, и тот ненавидит то, как его колени подгибаются. Это чертовски глупо и по-гейски, но так чертовски хорошо.
Он не думает о трупе отца на кухонном полу или русской девчонке, которую его заставили трахнуть в гостиной. Он не думает о том, как кулаки отца усиленно били его плоть, или о выражении лица Йена в тот день. Губы Йена делают его и сильным, и слабым одновременно и заставляют его забыть обо всём. Всё вокруг него, кажется, пропиталось Йеном, и всё куда лучше, чем было без него. Микки вспомнит и будет в ужасе от этого, но на данный момент он может лишь целовать его, касаться и желать.
— Блять, — выдыхает Микки, упираясь лбом в лоб Йена.
— Ты хочешь, в смысле, мы не должны, но… просто… — неловко бормочет Йен, и Микки хихикает.
— Я хочу почувствовать тебя в себе прямо сейчас, — подтверждает он.
— Ты уверен? — он сглатывает.
— Конечно же, я чертовски уверен, — говорит Микки, кивая.
— Микки… — его губы легко пробегаются по углу нижней челюсти Микки. Это слишком, и ему приходится оттолкнуть Йена за плечи, пока он не разворачивается и не начинает идти.
— Спальня. Сейчас, — говорит он.
— Есть, сэр, — Йен ухмыляется, на ходу снимая футболку через голову.
Микки в изумлении качает головой, следуя за ним. Он думал, что хотел почувствовать себя в руках Йена, чтобы ему не нужно было чувствовать что-либо ещё. Но он ощущает, как ухмыляется, когда Рыжик оглядывается, и знает, что это нечто большее. Он знает, что это нечто куда больше, чем то, что он мог бы облечь в слова. Это пугает и поглощает, и оно, скорее всего, съест его заживо. Но когда Йен притягивает его за плечи и прижимает к стене, жар заполняет все пустые пространства в сердце Микки, и он не может придумать ни единой чёртовой причины, чтобы ему было не похуй.
