Отражённая в зеркале

Это практически невозможно. Дышать каждую секунду, гоняя кислород в лёгкие и наружу. Бороться с самой собой, чтобы продолжать дышать. Смотреть. Слышать. Вспоминать. Просто существовать, когда одна и та же картина уничтожает изнутри. Сметает всё ничуть не хуже урагана. В пыль стирает осколки сознания. Слышать собственный крик так мучительно, но Ванесса не может оглохнуть. Губы сжаты в тонкую полоску, уши зажаты ладонями, но она всё равно слышит его — свой крик. Закрывает глаза и снова видит. Чёрный булыжник, чернильные стены, небо, мир. Даже воздух там чёрный. И он. Белым пятном лежит в этом тёмном измерении. Неживой, окровавленный и такой родной. Пытается выдавить себе глаза, но чужие руки отрывают пальцы от лица и с силой сжимают. — Ванесса! — чужой голос. Не его. И имя это тоже больше ей не принадлежит. Девушка вырывает руки и снова смотрит перед собой. Не видеть ничего. Как это? Рыжеволосая закрывает глаза и замирает. Видеть всегда эту темноту — должно быть страшно. Не знать, кто перед тобой, надеяться лишь на свой слух, интуицию и память. Это невыносимо. Он жил так последнее время. А я не смогла признаться ему, не смогла поддержать. Какая же я... — ...никчемная, — резко выдыхает. — Никчемная, никчемная. Никчемная! — Ударяя себя по голове, лицу герцогиня чувствовала лишь ненависть к себе. Ненависть настолько всепоглощающую, что глаза защипало от слёз. — Ванесса, прекратите! — Этот голос. Снова, чёрт возьми, этот голос. Пальцы смыкаются на запястьях и крепко сжимают, не давая пошевелиться. — Отпусти меня! — почти визг. Она смотрит на парня и не узнаёт его. Светлые волосы, серые глаза. Рыжеволосая определенно знала его раньше. Имя. Ей нужно его имя... — Джереми... Ответом служит лишь его улыбка. Слабая и робкая. Такая напряженная, что девушке становится стыдно. Она опускает взгляд и смотрит куда-то на небольшой кофейный столик. Серебренный поднос, тарелка, накрытая крышкой, чайник и чашка с блюдцем. Салфетка. — Поешьте, — тихо, но настойчиво говорит блондин. — Уже столько дней прошло... Но его прерывает звон посуды, когда она встречается с полом. Чайник и чашка с блюдцем разбиваются, крышка с тарелки слетает, и еда разлетается по паркету. Лужа чая слабо поблескивает при редких лучах солнца, что пробиваются через плотные портьеры. А Ванесса вскакивает с кресла и бездумно смотрит на фарфоровые осколки. — Ты говорил, что осколки предрекают начало чему-то новому. Что рождение всегда прекрасно. Но ты так и не ответил мне, а что будет, если эти осколки станут пылью? — Де Моубрей склоняет голову к плечу и смеётся. Фальшиво, сломано и безумно. В аметистовых глазах рождается какой-то странный блеск. — Ты не ответил потому, что знал заранее — там нет ничего. Пустота. Холод. Мрак отчаянья. Это не прекрасно, Брейк, это омерзительно. Она всё продолжает смеяться. Потерянно и даже злобно. Не смолкая, чувствует, как слёзы холодом обжигают щёки. Они не горячие, неживые. Она теперь такая же, как и эти слёзы. Бездушная. Короткий взмах ладони, звук пощечины, щёку обжигает, и голова резко поворачивается в сторону. Такой сильный контраст. — Прекрати, — Джереми трясёт от сдерживаемых эмоций. Голос дрожит, в нём слышится угроза. Такая явная и срывающая крышу ещё больше. — Прекрати, слышишь?! Уже месяц прошёл! Посмотри на себя, в кого ты превратилась?! — Руки сжимаются, Цайер обрывает себя. Месяц. Прошёл месяц. Шестеренки в голове заело. Они не поворачиваются. Хочется разбить голову, чтобы снова завести их. Разодрать руками. Своими же пальцами. Месяц. Она прожила месяц. Уже так много? — Я... уберу здесь и принесу новый сервиз и еду, — парень говорит будто сам с собой. Слова летят в пустоту. Ванессе нет дела до него. Она снова садится в кресло и продолжает смотреть перед собой. Так, будто видит что-то. Она и видит. Тот день. В мельчайших деталях. Тот момент. Переживает каждую секунду. Снова. Снова. Снова и снова. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день в течении месяца. Это Ад.

***

Она не выходит из комнаты. Целыми днями сидит в кресле и не сводит взгляда с окна. Даже не шевелится. Практически не ест. Не говорит. Живой мертвец. — А к тебе сложно пробраться, — раздаётся откуда-то с боку. Ванесса вздрагивает от этого голоса и переводит взгляд с осточертевшего уже вида на незваного гостя. — Ты как-то плохо выглядишь. Что-то случилось? — смешок, от которого девушка передёргивает плечами. Оказывается, нужно так мало, чтобы вернуть её. Так мало, чтобы заставить чувствовать хоть что-то. — Сдохни, — процеживает сквозь зубы, впиваясь ногтями в ладони. Рыжеволосая переводит взгляд обратно. Его здесь больше нет. Для неё больше нет ничего вокруг. — Боюсь, это я пришёл проводить тебя в последний путь, — Данталион ехидно поглядывает на герцогиню и не скрывает довольной улыбки. Он действительно доволен результатом. Можно было убить её сразу — шанс был на редкость удачным, но сейчас, видя, как рыжеволосая страдает, Данте испытывал настоящее удовольствие. — Ты уйдёшь раньше меня. — Откуда эти силы на язвительность? Откуда желание забрать его жизнь? Ванесса не знает, не помнит, но это желание ослепляет. Последняя роль, что она хочет сыграть. Это будет конечный акт, за которым ждёт только одно — занавес. Конец спектакля. И её губы растягиваются в презрительной усмешке. — Скажи, ты хочешь отомстить моей семье, полностью уничтожив наш род, лишь из-за того, что отец вышвырнул твою сестру в Бездну? — высокомерно рассматривая парня, Де Моубрей закинула ногу на ногу и скучающе подпёрла подбородок рукой. — Дважды, — уточняет, испытывая наслаждение от того, как перекосилось лицо Баскервилля. — Замолчи, — рычит шатен, не сводя с девушки горящего ненавистью взгляда. — Как там её звали? А, Лилиан, — рыжеволосая издевательски растягивает имя сестры Данталиона, после откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза и снова ухмыляется, — глупая, бездарная, безмозглая... — Закрой рот! — ...дура, — Ванесса открывает глаза и вскидывает бровь. — Твоя сестра редкостная дура, раз до последнего была на твоей стороне. — Зелёные глаза в удивлении распахиваются. Парень не понимает. А после осознаёт — это ещё одна издёвка. — Могу сказать всё это и о тебе, — неожиданно хмыкает шатен. — Ты глупая, раз думала, что многого добьёшься своей выходкой, — Данте загибает первый палец. — Бездарная, ведь на большее не способна, — он загибает второй. — Безмозглая, так как не последовала сразу же вслед за своим припадочным шутом... — Замолчи! — рыжеволосая вскакивает с кресла и валит парня на пол. Нависает над ним, сжимая руки на горле. — Ты ничего не знаешь! — она рычит, сжимая пальцы всё сильнее. Ненависть прибавила сил. Данталион пытается вырваться, но лишь чувствует, как задыхается. А после, сумев-таки оторвать руки от своего горла, скидывает девушку с себя. Теперь он склонился над ней. — Чего я не знаю? Вы всё у меня забрали! Слышишь?! Ничего не оставили! — Баскервилль прижимает герцогиню к полу. — Приятно терять самое важное, да? — он жестко сжимает её подбородок, приподнимая. — Приятно знать, что ты ничего не можешь исправить?! — Ты забрал у меня родителей, нормальную жизнь. И тебе мало?! — выговаривает сквозь зубы, пытаясь пнуть шатена, но Данте сжал её ноги коленями. — Твой отец уничтожил осколок души моей сестры! — Кричит, отталкивая Де Моубрей обратно на пол. — А после сумел договориться с Бездной, чтобы из оставшегося создать цепь для своей дорогой дочурки, — шипит на ухо, и одним движением ломает руку. Ванесса кричит от боли. Задыхается от неожиданности. — Ты ведь любишь играть на фортепьяно, да? — спрашивает, садясь. Баскервилль упирается коленом в грудь рыжеволосой и один за другим ломает пальцы на пострадавшей руке. Боль оглушает. Ванесса может лишь скулить — голос сорван от крика. Слёзы застилают глаза. Данталион встаёт и рассматривает плоды своих трудов. Девушка неподвижно замерла на полу. Рыжие волосы разметались по паркету, взгляд устремлён в потолок. Слёзы бегут из глаз, скрываясь в волосах. Она еле заметно дышит. Усмешка растягивает губы Данте. Он склоняется, хватает герцогиню за ворот рубашки и приподнимает. Голова Ванессы откидывается назад. Взгляд пустой. А губы изогнулись в безумной улыбке. Слишком довольной. Слишком потерянной. — Убей меня. Её голос тих. Девушка практически шепчет. — Я отправлю тебя в Бездну, где ты станешь цепью, — парень смотрит на Ванессу, чувствуя лишь отвращение. Никто не просит о смерти с таким выражением лица. — Ты омерзительна, — практически выплёвывает ей в лицо. Она только смеётся. — Омерзительна? Совсем как пыль. Да, я омерзительна, — девушка поднимает голову, с маниакальным блеском во взгляде впиваясь в лицо шатена. — Как думаешь, такая я ему бы понравилась? Данталион не понимает. Он снова её не понимает. Поэтому разжимает пальцы, выпуская рубашку. Рыжеволосая падает на пол. Сломанная кукла. — Она не хотела этого, — Ванесса говорит, не смотря на Баскервилля. Её взгляд замер где-то в углу комнаты. — Что? — Лилиан не хотела этого. Никогда не хотела, — герцогиня садится. — Твоя сестра до последнего была на твоей стороне. Она даже в Бездну ушла лишь бы её драгоценного братика не кинули следом. Дура. — Прекрати оскорблять её! — взревел Данталион. Его терпению пришел конец. — А ты знаешь, что твою драгоценную сестрицу убил "припадочный шут"? Я больше не контрактор Пондеро. Лилиан исчезла навсегда, — аметистовые глаза безразлично смотрели на парня. Его словно и не было перед ней. Мёртвый взгляд. Пустой. Стеклянный. И от того, что сказала рыжеволосая, шатен сделал единственное, что хотел — призывал свою цепь. — Спекуло. Голос угрожающе дрожит. Воздух практически звенит. Гул оглушает. И неожиданно всё смолкает. За спиной Данте в воздухе парит зеркало. Огромное старинное зеркало в тяжелой раме из серебра. Его поверхность покрыта огромным количеством трещин. — Что это? — у Ванессы всё внутри сжимается от страха. Сила этой цепи слишком велика, рядом с ней невозможно даже находиться. Воздух тяжелый, он сдавливает грудь. — Цепь твоего отца. Любимое зеркало Воли Бездны. Эта махина медленно движется к рыжеволосой. Но она не может пошевелиться. Оцепенение. Взгляд невозможно отвести от этой цепи. От своего отражения. — Ванесса! — дверь открывается резко. Неожиданно. Джереми в испуге наблюдает, как зеркало приближается к его госпоже. Видит и Баскервилля. Блондин не думает долго, здесь можно сделать только одно. Цайер подбегает и заслоняет собой герцогиню. Аметистовые глаза удивленно распахиваются. В них плещется непонимание с крохами осознания. — Главное, живите, — Джереми улыбается. Широко, ярко и солнечно. Как улыбался всякий раз, когда только выдавалась возможность. Но не здесь. Не в этой стране. Не в этой проклятой стране! Спекуло парит слишком близко. Зеркальная поверхность затягивает парня в себя. Поглощает. Цайер дрожит, испытывая неописуемую боль, но не перестаёт улыбаться. Ему ведь так... больно. — Джереми... — рыжеволосая зажимает рот целой рукой, в ужасе наблюдая, как блондина затянуло в зеркало. Он улыбнулся снова. В последний раз. А после пропал. Растворился в зеркале. — Это ты виновата, Ванесса. Снова виновата ты. Так не должно быть. Он не должен был умереть! Только не он! Ведь... ...герои не умирают так бессмысленно. — Ты такой балбес, — сквозь слёзы выдыхает девушка, закрывая глаза. Бессмысленно. Спекуло затянет и её. Джереми умер зря. Так не должно быть! Цепь приблизилась на расстояние ладони. Ванесса открыла глаза. Это так странно. Видеть своё отражение в этом зеркале, искаженном Бездной. Де Моубрей протянула руку вперёд, погружая её по локоть в зеркальную гладь. И потрясенно замерла. — Александр, сделай хоть что-то! Ванесса не выживет! — светловолосая женщина в слезах прижималась к рыжеволосому мужчине. — Что? Что с ней?! — Александр схватил женщину за руки и с силой сжал их. — Мари, что с нашей дочерью?! — Туберкулёз, — вместо Мари ответил доктор, с сожалением смотря на молодую пару. — Девочке осталось недолго. — Ты уверен, что это поможет? — Мари с сомнением смотрит на мужа. Её мелко трясет, стоит лишь женщине взглянуть на огромное зеркало, парящее в воздухе. — Воля Бездны обещала мне, — Александр лишь улыбнулся. Он вернулся из Бездны. Сначала убил несколько десятков людей, а после вернулся из Бездны. Мари об этом лучше не знать. Герцог взял на руки малышку и подошел к зеркалу. — Спекуло, исцели мою дочь, — мужчина погрузил девочку в вязкую гладь. Вынул руки и отошел назад на несколько шагов. Он не сводил напряженного взгляда с цепи. Мари вообще забыла, как дышать. А после в зеркале появилась Ванесса. Но их было две. Две похожие друг на друга девочки трёх лет. Одна шагнула им навстречу — другая осталась там. Женщина подбежала к малышке и обняла её, всё продолжая заливаться слезами. — Дорогой? — Мари не сводила взгляда с той девочки, что осталась в зеркале. — Наша дочь здорова, Мари. Остальное не имеет значения, — герцог говорил непривычно холодно. Слишком. И та девочка, что осталась в цепи — шагнула назад, растворяясь. Ванесса ничего не видела из-за слёз. Всё, что осталось от неё, её жизни — рушилось на её глазах в этот самый момент. Уничтожалось под грузом осознания. — Спекуло? — Данталион зол. Он не может понять, почему эта чертова цепь остановилась. Почему не поглотит девушку, не отправит её в Бездну. — Спекуло?! — Это не поможет, — голос, что больше похож на эхо. Или разбитое стекло. А может звон разбитого фарфора. — Она не может поглотить то, что сама же и создала. — Что?.. — Я лишь... — Ванесса взглянула прямо в глаза Данте, — ...отражение в зеркале. Рыжеволосая вытащила руку и поднялась. Она уверенно направилась к Баскервиллю. Спекуло зависла на месте. Шатен замер в оцепенении, пытаясь справится с шоком. Но когда он смог хотя бы снова думать нормально, девушка уже стояла перед ним. — Лилиан не хотела, чтобы ты стал Гленом. Она была на твоей стороне, даже став цепью. И, оглушенный этим, Данталион обессиленно опустился на пол. Он зажмурился, пытаясь справится с чувствами, а после заплакал. Так же, как тогда, когда говорил с сестрой нормально в последний раз.