Шантажист

      Впервые в жизни я обратил внимание на то, какой маленький у нас с отцом дом на самом деле.       Внизу располагался семейный ресторан, а наверху — всего две комнаты. Одна отцовская. Другая моя. До чего же было логично, что Гокудера теперь будет жить со мной в комнате. Мы же оба молодые, и у нас больше общих интересов. Правда папа не знал, что основной интерес Хаято я как раз категорически не одобрял. Да и сам он был бы против. Но кто же расскажет ему всю правду?       На полу для Гокудеры расстелили футон и выделили полочки в шкафу. Папа вызвал нам такси, когда Хаято выписали на следующий день после нескольких капельниц, и привёз домой.       Так началось наше с ним совместное проживание. И всё бы ничего… но теперь мне мешали жить две вещи: динамит и книги.       Гокудера с охотой помогал отцу в ресторане, выполняя различные поручения, и старался быть незаметным в комнате, но я остро ощущал его присутствие.       Запах геля для душа в ванной комнате, чужое размеренное дыхание в темноте комнаты, стопки книг вдоль стены. Я поражался тому, как много, оказывается, читает Хаято. Видимо потому, что никогда не видел эту его сторону. Подрывник представлялся мне взбалмошным и неуравновешенным. Его импульсивность и эмоциональность никак не вязались с таким спокойным занятием, как чтение. Тем не менее Хаято любил читать и читал самые разнообразные книги.       Я привык засыпать в темноте, но с появлением соседа по комнате всё изменилось. В конце дня Гокудера принимал душ, брал книгу и ложился в постель. Пожелав мне спокойной ночи, он принимался за чтение. Я уже сбился со счёта, сколько вот таких вот ночей засыпал, наблюдая за ним при свете ночника. Но спал он беспокойно, периодически скидывая одеяло.       Очень часто по утрам, когда становилось особенно прохладно, перевернувшись на бок к окну, я видел озябшего подрывника, свернувшегося калачиком. Одеяло обычно находилось у него где-то в ногах или было отброшено в сторону. Ворча, я нехотя выбирался из своей теплой пастели, чтобы накрыть это озябшее недоразумение. И каждый раз укрывал его озябший зад своим нагретым одеялом, а себе брал его холодное. Не могу сказать замечал ли он это. Если и замечал, то ничего мне не говорил. Даже «спасибо».       Утром мы вместе отправлялись в школу, по дороге заходили за Джудайме. Тсуна каждый раз радовался нашему совместному появлению.       — Такеши, — говорил он, — я рад, что вы с Гокудерой наконец-то поладили.       Я кивал, соглашаясь с другом, но настороженность внутри не проходила. Я не доверял Хаято, потому что не знал, чего от него можно ожидать. И дело даже не в том, что меня шантажировали, а в том, что он оказался совсем другим человеком. И то, что Гокудера показывал окружающим, было лишь верхушкой айсберга.       Но для Хаято как будто ничего не изменилось, кроме места проживания. Как и раньше, встретив Тсуну, он начинал вертеться вокруг него, забывая обо всём. Это даже немного обижало меня.       Время шло, но ничего не происходило. Я постепенно привык к новому жильцу в нашем доме и успокоился.       Наступили каникулы. На первых же выходных вся наша компания решила отправиться к морю. Радостное оживление сопровождало нас всю дорогу. На месте все разбрелись по заранее забронированным комнатам и, переодевшись, отправились на пляж.       О неуклюжести Савады знали все, поэтому Реборн и Гокудера старались не оставлять его без присмотра, не желая в будущем оставить семью без босса.       Но отдых расслаблял и лишал бдительности. Бьянки уговорила Реборна покататься на скутере, и они умчались вдаль, оставив остальных развлекаться на собственное усмотрение.       Тсуна заявил, что давно мечтал заняться дайвингом, и отправился договариваться с инструктором. Хаято, естественно, отправился с ним.       Киоко, Хару и Риохей разлеглись на шезлонгах, подставив обнаженную кожу солнечным ваннам.       Один я стоял в нерешительности, не зная, чем заняться. На душе было как-то неспокойно впервые за долгое время. Я упорно гнал от себя мысль, что причиной всему было отсутствие Хаято рядом. Обычно он практически всегда был в поле моего зрения. Вот я и привык наблюдать за ним.       Недалеко молодёжь играла в пляжный волейбол. Заметив, что я бросаю заинтересованные взгляды в их сторону, мне сразу приветливо замахали руками, приглашая присоединиться к игре. Отказываться повода не было, и я согласился.       Приехали мы рано, солнце ещё не сильно пекло.       Отыграв несколько раундов, я стал отыскивать глазами Тсуну. Но их с Гокудерой не было видно.       Вскоре вернулся Реборн. Он был в бешенстве, узнав о планах Савады.       — Как вы ему позволили? — сокрушался репетитор.       — А что тут такого? — невозмутимо пожал плечами Риохей. — Это экстремально здорово!       Время приближалось к обеду — и любители солнечных ванн решили перебраться под навес.       — С его-то везучестью? Это экстремально опасно, — пояснил Реборн.       — Так с ним же Гокудера, — вступил в разговор я.       — От Хаято в этой ситуации нет никакого проку. Он не умеет плавать, — ответил репетитор, покачав головой.       Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Я достаточно хорошо знал Гокудеру, чтобы понять, что тот не задумываясь полезет со своим Джудайме под воду, даже не умея плавать.       Дальнейшего разговора я уже не слышал. Направляясь размашистыми шагами к спасательному мостику, надеялся узнать, где проводят погружения дайверы.       По пути я завернул к вагончику с броской рекламой, обещающую незабываемую подводную прогулку. Там какой-то парнишка ответил мне, что инструктор с двумя ребятами ушёл на другую сторону пляжа. Там начинались скалистые образования, уходившие в море. Под водой рифы заселяли самые разнообразные морские обитатели, на показе которых здесь и делали деньги. Но я уже не слышал его дальнейших слов, не заметил и того, что за мной последовала вся наша компания во главе с Реборном. Так и не дойдя до спасательного поста, я бросился бегом в указанном направлении.       Бежать по песку было тяжело, ноги увязали, но я не обращал внимания. Прикладывая всё больше усилий, я оставил друзей далеко позади себя.       Добравшись первым до указанного места, я увидел то, чего боялся: Гокудера лежал на песке, наглотавшись воды, а инструктор, с виду крепкий молодой человек, совершал ритмичные надавливания на грудную клетку, останавливаясь только для того, чтобы вдохнуть воздух в приоткрытый рот горе-дайвера. Рядом стоял бледный и растерянный Тсуна. Увидев меня, он лишь беспомощно развёл руками.       Думаю, что в тот момент я вообще ничего не соображал, потому что события этого промежутка времени помню очень плохо.       Я рванулся вперёд, быстро преодолев оставшееся расстояние. Оттолкнул инструктора со словами «сам справлюсь». Я, молодой парень, старшеклассник, ни капельки не сомневался в своих действиях. Всё перекрыл липкий, как паутина, страх за жизнь Хаято. Не мешкая, я продолжил делать искусственное дыхание, действуя механически и верно.       Подбежали все наши ребята, собрались зеваки с пляжа посмотреть на утопленника.       Ни на кого не обращая внимания, вместе с ритмичными надавливаниями, я безотчётно и красочно ругался, считая про себя. Один… два… три… Мольбы и ругань. Это всё что я запомнил о том моменте, который был для меня как маленькая бесконечность. Счёт, мольба и ругань.       Все притихли. Инструктор вначале пытался что-то объяснить, но потом замолчал и он. Ещё пара вдохов — и глаза Хаято приоткрылись. Он вдохнул воздух и закашлялся. Я поднялся, ничего не соображая от пережитого, и дав ему хорошего пинка, перевернул на бок. Народ ахнул. Дождавшись, когда Хаято выплюет всю воду, я снова склонился над ним. Резко перевернул и вцепился в предплечья. Тряс я его довольно-таки сильно, требовательно выкрикивая в лицо:       — Хаято, чёртов придурок, ты зачем полез в воду?! Ты слышишь меня?! Отвечай!       — Такеши, может, не надо так сильно его трясти, — вступился Савада.       Я не отозвался. В голове шумело.       Голова Гокудеры беспомощно болталась, но глаза были приоткрыты. Он смотрел на меня неотрывно, пока я ругал его последними словами. Потом улыбнулся и ответил осипшим голосом:       — Волновался за Джудайме.       — Идиот! — я отвесил ему сильную пощёчину, сдерживая себя из последних сил.       Голова Хаято мотнулась ещё раз, и его снова вырвало.       Меня словно подменили. Я опустил Гокудеру на песок и, стоя над ним на четвереньках, продолжал орать:       — А я беспокоился за тебя, дурак! Но больше не собираюсь этого делать. Выметайся из моего дома! Если ты не ценишь свою жизнь, то я дальше и знать тебя не хочу. Чёртов суицидник! Достал уже!       Хаято вытер рот и прошептал:       — Но я правда не умею плавать.       — У тебя правда нет мозгов.       Реборн сказал что-то вроде: «Я же говорил». Было непонятно, что он имел ввиду, но поражённые случившимся друзья не обратили на это внимания.       Инструктор снова принялся объяснять, что спрашивал у обоих об умении плавать. Да, и вообще это было не настоящее погружение, а только тренировочные моменты по обучению работе с инвентарём. И, честное слово, оба заверили его, что умеют плавать. Все выразительно посмотрели на Тсуну.       — А я не знал, что Хаято не умеет плавать, — смущаясь и от того слегка заикаясь, пояснил он.       Так как утопленник ожил, любознательные посетители пляжа потеряли свой интерес и начали расходиться. Хару и Киоко подошли к Хаято и, наконец, помогли ему подняться. Они бросали непонимающие и возмущенные взгляды в мою сторону. Никто не понимал, почему вместо жалости и сострадания я бесился. Но следуя примеру Реборна, никто не решился вмешаться или спрашивать причину моего поступка.       Отдых был испорчен.       Я собрал свои вещи, попрощался с Тсуной и ребятами. Даже не взглянул в сторону бледного как смерть Хаято и отправился на ближайший автобусный рейс в город. Никто не пытался меня остановить.       Улыбнувшись по приезду отцу, я что-то буркнул про испортившуюся погоду и поднялся к себе. Комната встретила меня бесконечными напоминаниями о Хаято. Чёрт, я и не заметил, насколько привык к нему. Внутри всё кипело от осознания, что он стал мне дорог.       Не зная, чем себя занять, я решил отправиться на пробежку. Изнурительная физическая нагрузка всегда помогала мне справиться со стрессом. А Гокудера — это ходячий стресс.       Вернулся я с наступлением сумерек. Бег, конечно, помог, но стоя под упругими струями воды, я вновь почувствовал раздражение. Одна картина не давала мне покоя. Момент, когда незнакомый мужчина, склонившись над Хаято, припадал к его губам снова и снова, пытаясь вдохнуть воздух. Тряхнув головой, я зажмурился, пытаясь понять причины своего раздражения. Почему-то у меня всё в груди переворачивалось от таких интимных прикосновений чужого мужчины к Хаято. Не то чтобы я хотел сделать что-то подобное сам, но что же тогда в самом деле не так? Я добавил холодной воды, пытаясь привести себя в чувства.       Пометавшись по комнате, решил отправиться к друзьям по команде. Вернулся за полночь: мы обсуждали грядущий чемпионат между командами разных школ, и время пролетело незаметно. Как же было легко с ними общаться. Несколько часов я даже не вспоминал о Гокудере.       Зато вспомнил, когда пришёл домой. Он собственной персоной обнаружился в моей комнате. Гокудера вернулся один, что было практически невозможно. Оставил «своего Джудайме» и приехал.       — Сегодня ужин помогала готовить моя сестрица.       Я хмыкнул в ответ. Всем известны кулинарные таланты Бьянки. Чтобы ими наслаждаться, нужно было иметь очень крепкий желудок. Хаято же, избалованный итальянскими деликатесами, подобную пищу плохо переносил. Но это был всего лишь предлог. Наверняка ему дал волшебного пинка Реборн. В моих ушах звучали его приблизительные слова: «Вали уже. Что станется с твоим Джудайме? Разве, что Бьянки его отравит. Я присмотрю за ним, а ты возвращайся и поговори с Такеши». Я даже усмехнулся своим предположениям, а вслух сказал:       — Если ты приехал за вещами, то они могут тут полежать и до конца вашего отдыха.       — Нет. Я не за вещами приехал.       — Тогда зачем?       — Я хочу поговорить с тобой.       — Не о чем.       — Такеши, я хочу объясниться.       — Мне без надобности.       — Да скажи мне, что не так? Что я сделал не так?       — Сам подумай. Ты чуть не сдох. Заметь, во второй раз.       — Это была случайность.       В несколько шагов я пересёк комнату, схватил его за грудки и начал трясти, как раньше на пляже.       — Какая к чёрту случайность?! Это такая же, как в прошлый раз?       — Нет. Клянусь тебе, я не пытался себе навредить.       — Значит ты ещё больший дурак, чем я думал.       Хаято в ответ только улыбался.       — Чего лыбишься?       — Я рад, что небезразличен тебе.       Подумав, что перегибаю палку, и он делает неправильные выводы, я убрал от него свои руки.       — С чего это?! Не понимай всё так, как тебе этого хочется. Меня просто раздражают бестолковые люди.       — Я не такой. Просто не мог позволить Джудайме погружаться одному.       — Следовало попросить кого-то другого. Меня, например.       — Тебя?! Да ты и смотришь на меня через раз. А больше никого рядом не было. Такеши, неужели я настолько тебе противен? Неужели я даже уже и не друг, не часть семьи для тебя? Простая обязанность, невыносимая ноша. Я понимаю, что мы из разных миров, но неужели вынудить тебя прикоснуться к моим губам можно только в критической ситуации.       — Это был не поцелуй.       — Нет, он.       — Я делал тебе искусственное дыхание.       — Отогнав спасающего меня человека?       Я отвел взгляд в сторону.       — Мне показалось, что он не справляется.       На самом деле, как я и думал, я плохо помнил тот момент. На мгновение успел подумать, что опоздал. И эта толпа зевак, что скрывала от меня Гокудеру, до жути пугала своим молчанием, пока я бежал босиком по раскалённому песку. Хотелось раскидать всех этих лишних людей в стороны, чтобы поскорее добраться до Хаято. А потом я увидел то, что было, и всё перемешалось в груди.       — Сделай так ещё раз, — попросил Гокудера.       — Как?       — Ну, искусственное дыхание и всё такое, — смущённо пояснил Гокудера, позволяя своей влюблённости впервые за долгое время отразиться в голосе, которым были сказаны эти слова.       — Зачем оно тебе сейчас? — Я заметил его игривое настроение, но решил игнорировать.       — Я был без сознания и ничего не помню. — Гокудера поднёс руку к своим губам, легко прикоснулся подушечками пальцев. — Не помню твои прикосновения, — произнёс он с разочарованием в голосе.       — Но я всю дорогу сюда думал об этом. Меня пробирало до мурашек. — Его губы немного приоткрылись, и в задумчивости он тихо добавил: — А я хочу их помнить.       Я смотрел на него, чувствуя, как постепенно успокаивается в груди беснующееся нечто. Успокаивается, свернувшись в клубок, и молчит.       Я хотел бы высказать ему ещё много чего, неплохо бы было приложить пару раз об стенку, заставить собрать вещи и отправить если не на улицу, то хотя бы к отцу в комнату. Но странным образом этот парень, способный довести меня до белого каления, мог также легко и успокоить. Он был рядом, с ним всё было в порядке. Этих двух вещей оказалось вполне достаточно, чтобы моё раздражение улеглось.       Гокудера шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами.       Он стоял так близко, что я хорошо чувствовал столь неприятный мне запах сигарет. Неприятный в принципе, но только не от него. Пепельная макушка понуро склонилась передо мной.       — Я, как безродная псина, жду, когда ты обратишь на меня своё внимание. Это невыносимо. Невыносимо ждать, зная, что мне не на что рассчитывать. Ты ничего мне не должен. И всё, что мне остаётся — пользоваться твоей жалостью.       Я старательно рассматривал унылый пейзаж за окном. Может, это на душе стало уныло после его слов: за окном было всего лишь темно. Я прекрасно слышал надежду в его голосе, чувствовал минимальность расстояния между нами.       — Жалость, говоришь? Это не жалость. Из жалости друзей не пинают на пляже. Это безумие. Так я волнуюсь за тебя и ничего не могу с собой поделать. А ты думаешь только о своём Джудайме. Говоришь, не мог его оставить одного. А меня? Меня, значит, смог бы? — Я смутился от смысла произнесённых мною слов. — Тебя слишком много в моей жизни. Ты заставляешь меня к себе привыкать, а потом лезешь в воду, не думая об ответственности передо мной. Ты виноват, что я к тебе привязался. Так стань ответственнее. И либо проваливай, либо цени свою жизнь больше.       Собственные претензии, приправленные ревностью, резали мне уши. Какой же я дурак. Признал то, насколько привязался к нему.       Гокудера слушал мои слова с опущенной головой, стараясь не показывать, как блестят глаза от предательских слёз.       — Сегодняшняя ситуация обнадёжила меня и выбила из колеи. Я думал, что что-то, возможно, изменилось между нами, в твоём ко мне отношении, но я ошибся. Вернее нет, не совсем так. Изменения, которых я так ждал, начали происходить, но от них тебе ещё хуже. То, чего я так жду, ты называешь безумием и винишь во всём меня. А я не хочу, чтобы ты страдал. Не хочу быть счастливым за счёт твоего несчастья, — его голос прервался, как будто от волнения ему не хватало воздуха. — Вещи заберу потом, — я услышал дрожь в его голосе.       Хаято развернулся к выходу. Я схватил его за запястье, рванул на себя. Какой же он невозможный. И то ему не так, и это. Сам не до конца понимая, чего всё-таки хочу от Гокудеры, я швырнул его на свою кровать. От падения у Хаято перехватило дыхание. Не церемонясь, навалился сверху.       Какое-то время совершенно ничего не происходило. Мы замерли, глядя в глаза друг друга. И только сбившееся дыхание, у каждого по своей причине, говорило о нашей внутренней борьбе и чувствах.       Наконец, придя немного в себя, Гокудера задергался под тяжестью моего тела.       — Пусти! — воплем прозвучало в комнате.       — Сбегаешь? — Я сверлил его взглядом, совершенно не контролируя собственное дыхание и эмоции. В один момент забыв всё, чему меня учил спорт.       Это поразительная способность Хаято. Рядом с ним я очень быстро терял своё самообладание, совершенно забывая обо всём.       Ещё один бесполезный рывок.       — Разве это не то, чего ты добивался?       — Нет. И я тебе уже объяснил почему.       — А мне так не кажется. По-моему, ты просто развлекаешься за мой счет. Признайся это ведь такая игра? Привязать и оставить с носом.       — Нет. Но ты можешь считать, как тебе хочется. И если это всё же игра, то, как во всякой игре, главное — это вовремя остановиться. Но я хочу, чтобы ты знал, причина твоего бешенства действительно делает меня счастливым. — Он грустно улыбнулся.       Я слегка прикрыл веки, не в силах смотреть на его беспощадную красоту.       Его возмущенные глаза, требовательно вглядывались в моё лицо, выразительные брови были сведены к переносице. Он был настолько близко, что моя отросшая чёлка касалась его вспотевшего лба, к которому прилипло несколько пепельных прядей. Аромат разгорячённой юношеской кожи заполнил мои ноздри. Я моргнул несколько раз, стараясь избавиться от ощущений, которое сейчас во мне вызывал Гокудера. Старался не думать, что если податься чуть вперёд, то можно запросто достать до его губ.       — Такеши, теперь уже отпусти меня. И мы сделаем вид, что ничего не произошло между нами. Просто вернёмся к тому, как было раньше.       Он расслабился подо мной, считая разговор оконченным. Возможно, даже почувствовал себя героем, спасшим меня от самого себя. Хаято больше не пытался выбраться, напоследок, возможно, позволив себе насладиться столь тесным контактом наших тел. И в тот момент, когда он уже ничего от меня не ждал, я поцеловал его. По собственной инициативе, не под давлением обстоятельств, а просто потому, что не мог не поцеловать. Изумление промелькнуло в его глазах, он попытался увернуться. Но я удерживал его одной рукой за подбородок, проталкивая внутрь язык, чтобы лаской наказать за тот бардак, в который он превратил наши жизни.