Страх

Когда в Нью-Йорк врывается лето, Стайлзу кажется, что ему никогда не было настолько спокойно. Он ищет способ устроиться в этом мире, потому что жить на одно пособие до жуткого скучно и контрпродуктивно, и наслаждается коричным кофе по утрам, а еще учится печь самые настоящие панкейки, к которым неизменно покупает кленовый сироп в соседнем магазине. Это странно, но Стилински не жалуется. Пусть все идет так, как идет, потому что пока его устраивает такой расклад. Он уже не удивляется, обнаруживая на постели Дерека мягкий резиновый шарик кляпа или целый набор "хвостатых" разноразмерных пробок. Иногда это просто ремень, а порой и новая плетка вкупе с ароматными мятными свечами. Хейл, бывает, так сильно погружается в изучение его мира, что Стайлз, сидя позади него и искоса посматривая на экран ноутбука с открытой ссылкой, пораженно вскидывает брови, но не мешает. В конце концов, что-то опасное не проникнет в их спальню по той простой причине, что у Стилински нет цели покалечить или унизить любовника настолько, чтобы отбить всякое желание к встречам. В квартире Стайлза душно, не смотря на работающие в полную мощь своих механических легких кондиционеры, а у Дерека техника и вовсе ломается со скоростью света и в самое неподходящее время, поэтому они выбираются в парк, прихватив в булочной на углу багет и пару сладких булочек с корицей, у которых хрустящая корочка и ароматная мякоть, а в кофейне у входа им кивает знакомый бариста, вручая Стайлзу карамельный латте, который он когда-то назвал нереально гейским напитком, и горячий шоколад с ванильной пенкой для Дерека, у которого, по словам неугомонного Стилински, детство выходило на второй круг. - Я иногда размышляю над тем, почему так случилось, - Дерек сидит на мягкой траве и щурится на солнце. На его щеке пляшет солнечный зайчик, источник которого Стайлз безуспешно пытается отследить, а в глазах отражается летнее тепло, которое он накапливает, словно аккумуляторная батарейка. Только сейчас Стилински осознает, откуда этот запах солнца на коже Хейла, не выветривающийся даже зимой - он вплетает его себе под кожу, замораживает в венах, а потом понемногу выпускает на волю. - Синдром выжившего, ага. Ты часто слышал этот термин? - парень дожидается кивка и делает небольшой глоток горячего напитка, слизывая с уголка губ сладость карамели. Дерек всматривается в россыпь родинок на его щеке и пытается их посчитать, но Стайлз улыбается, сбивая его на двенадцатой. Вообще, у Стилински потрясающая особенность - ходить по отдохнувшему и загоревшему Большому яблоку со сливочно-бледной кожей, на которой шоколадной крошкой высвечиваются темные созвездия родинок. Хейлу хочется говорить миллионы глупостей и хулиарды комплиментов, которые прозвучат слишком слащаво и неправильно, и он молчит. - Проблема в том, как на меня смотрит Лора. Она никогда не возьмется обвинять вслух, но этот упрек, этот чертов прищур. Как будто я просто обязан был влезть в дом и сгореть там, пытаясь спасти хоть кого-то, - мужчина барабанит пальцами по темному боку бумажного стаканчика, и Стайлз подвисает. Ему вдруг становится интересно, как эти руки выглядят в браслетах из тонкой синей атласной ленты, хочется взять жилистые проворные пальцы в рот и смачно облизать, а еще надо выветрить из головы слишком живую картинку и незаметно поправить стояк в штанах. Это херово - возбуждаться во время такого разговора и замечать понимающую усмешку на вечно поджатых губах. Этот засранец все знает, но делает вид, что ничего не понимает. Что ж, пусть так. - Я думал, что отец прогонит меня, знаешь? В плане... Чувак, я свалил от него в армию, был просто гиперактивным пацаном, который вечно вляпывается в неприятности, а вернулся мрачным исполосованным парнем, у которого стало на две сотни тараканов в башке больше. Причем, они до сих пор не могут провести выборы и назначить главного, - Стайлз допивает свой напиток и прячет пустой стаканчик в пакет, откидываясь на спину и запрокидывая голову так, что открывает прекрасный вид на незащищенное горло. Словно специально. Дерек закусывает изнутри щеку и думает, что может быть и такое - Стайлз его провоцирует, выставляется, напрашивается, будто они резко поменялись местами. Его тянет наклониться, мягко обнять губами дернувшийся в судорожном сглатывании кадык и чуть втянуть кожу в себя так, чтобы не оставить следов, но выдрать из груди стон. - Не могу себе даже представить, что ты пережил и как выжил. Это за гранью для меня. - А я не понимаю, как ты не рехнулся. Это ведь... Вот знаешь, как бывает, когда берут бутылку виски, разливают, а вкус в каждом бокале свой? То есть, я хочу сказать, нам не дано ощутить чужое. Вполне возможно, что окажись я на твоем месте, то сейчас глотал бы таблетки в дурке, - Стилински отмахивается, когда Дерек пытается возразить. - Я не настолько сильный. Я потерял маму. И стану психом, если лишусь еще и отца. Они кормят уток багетом, хотя, кажется, половину съедает Стайлз, отшучиваясь тем, что утки в Центральном парке и так похожи на перекормленных лебедей. Дерек обещает порыться в гугле, чтобы найти фотографию настоящего толстого лебедя, а потом они смеются, спускаясь в метро и обсуждая птиц, которых кормили для того, чтобы сделать их идеально круглой формы. На них косится большинство мимопроходящих, из чувства такта и самосохранения не крутящих пальцами у виска. Дереку кажется, что он может быть счастлив. Именно так - с теплыми летними прогулками и холодными зимними посиделками у камина или в кафешке на Седьмой авеню, которые перетекают в ночи, наполненные закрытыми дверями, тайнами, болью и наслаждением, которое рядом с сумасшествием так тонко, плюнь, и все границы в прах разлетятся. Хейл не против побыть чокнутым, когда утром можно рассматривать подрагивающие пушистые ресницы и кончик вздернутого носа, соединяя родинки на его щеке в Большую медведицу. Ему с каждым днем все тяжелей дышать в одиночестве, а спать одному и вовсе похоже на изощренную пытку, но Дерек молчит. Сознаться в слабости, значит проиграть. Возвращаться домой не хочется, поэтому они выбираются из поезда на ближайшей станции и просто бродят по городу, рассматривая высотки и целуясь в тупиках и переулках, как безумные. Они давно не подростки, в них романтики - тысяча помноженная на ноль, а за плечами боль, страх и шрамы. Но летним вечером хочется стать кем-то другим, надеть очередную маску и раствориться в шумном невероятном и колоритном Нью-Йорке. Стайлз широко и слегка безумно улыбается, затягивает Дерека в винный магазин и прыскает со смеху, когда понимает, что им, скорее всего, придется отсюда уйти. Хейл выгибает бровь и не может вымолвить ни слова, не то что поинтересоваться, с чего вдруг парень так веселится. Это просто невероятная редкость - видеть Стайлза таким жизнерадостным, словно он успешный студент или молодожен, или вроде того. Поэтому кадр отпечатывается на подкорке, чтобы можно было вытянуть из памяти и просмотреть на изнанке век, когда больше ничего не останется. - У меня при себе имеется только наличка, а вот удостоверение и кредитка лежат спокойно дома, - поясняет Стайлз, качая головой и сжимая широкую теплую ладонь Хейла. Мужчина в ответ только жмет плечами и вытягивает из заднего кармана джинс права: - А на вино, думаю, наскребем вместе, если только твоих не хватит. *** Дерек опускает ладонь в воду и задумчиво улыбается. Ему нравится этот вечер - спокойно, тихо, умиротворенно. Даже Стайлз кажется каким-то другим, будто обновленным, вернувшимся в то состояние, которое сам парень называл довоенным. Хейлу до зубовного скрежета хочется узнать того Стайлза, но он не просит даже фотографий или подробных рассказов, чтобы не обидеть, не объяснять, что его все устраивает и в том виде, в каком есть. - Меня так и тянет тебя окунуть. Стилински стоит в дверном проеме, упираясь ладонями в косяки, практически обхватывая длинными пальцами деревяшки. На нем лишь домашние льняные штаны на резинке, оставляющие простор для воображения только тем, у кого очень плохое или совсем отсутствующее зрение. Дерек обласкивает взглядом худое подтянутое тело, гибкое, сильное, изрешеченное шрамами всевозможных размеров. Катастрофические последствия этих отметин почти каждый день Хейл чувствует на себе. Порой он думает, а смог бы притянуться к Стайлзу, не будь всего этого? И понимает - слишком сломан изнутри сам, чтобы собирал кто-то другой. Все правильно. Все в нужное время. И, кажется, терапия гораздо ближе докторского кабинета. - Я лучше помолчу, - Хейл отворачивается и добавляет в воду лавандовое масло. - Почему? Может, мне интересно, чего ты хочешь. - Потому что ты извращаешь каждое мое желание. Напомнить, что было, когда я сказал, что хочу попробовать что-нибудь новое? - мужчина изгибает бровь и вздрагивает, когда Стилински замирает за его спиной и кладет ладони на крепкие плечи, чуть сжимая, вынуждая наклониться так, что широкая спина почти вжимается во впалый живот. - А тебе не понравился минет с клубничной смазкой на высоте двадцатого этажа? - парень ухмыляется, перемещает руки и ведет пальцами вдоль шеи Дерека так, что тому не остается ничего иного - он запрокидывает голову, выдыхает, смотрит внимательно и не моргая. - Хороший отель, хороший балкон, хороший секс на круглой кровати. Не понравилось? - Я говорил о чем-то менее интимном, но ты все всегда понимаешь по-своему, - Хейл прикрывает глаза, когда прикосновения становятся более осторожными. Он не всегда улавливает тот момент, когда все меняется, когда мимолетные касания сменяются на более требовательные и жесткие, поэтому внутренне напрягается каждый раз и ждет. - Так чего ты хочешь сейчас? - голос хриплый, немного сорванный, словно что-то пытается удержаться внутри на рвущихся нитях. - Я хочу вечер. Простой вечер. Как у всех бывает, знаешь? Я ведь даже ни разу не был на свидании. Не получилось как-то... - Я хочу прикоснуться к тебе, - выпаливает и ждет. Стайлз убирает руки и не знает, просто, блядь, не знает, как реагировать. Он никому не дает притрагиваться к шрамам, только врачам, да и у тех давно не был. Признаваться страшно, но его пугает мысль о том, что кто-то коснется чувствительных участков тонкой кожи. Это равносильно тому, чтобы впустить Дерека так глубоко внутрь, как не забирается даже родной отец. Когда боишься раскрыть свои секреты самому себе, как дать кому-то другому выволочь их наружу? Стайлз понимает, что слишком долго молчит, но ответ не желает срываться с языка, поэтому он просто кивает, но тут же перехватывает потянувшуюся руку Хейла. - Не сейчас. Дай осознать, - Стилински дышит глубоко и ровно, но это обманчивое спокойствие, Дерек видит. Парень очень хорошо умеет маскировать свои настоящие эмоции, вероятно, давно понимая - тобой искренним интересоваться будут лишь самые близкие. Остается только определить круг этих людей. Хейл пожимает плечами и встает с места, стягивая с себя футболку. Он не против дать Стайлзу немного времени. Главное сейчас, не спугнуть удачу, действовать уверенно и дать понять, что у него и в мыслях нет ничего дурного. Дерек не хочет навредить, да и никогда не хотел. По сути, тем равновесием, которого он обретает с каждым днем все больше, мужчина обязан этому неугомонному парнишке, который объявился в его жизни ворохом родинок, взглядом теплых коньячных глаз и прикосновениями умелых рук, с легкостью доводящих как до полного изнеможения, так и до болезненного исступления. И Хейл не всегда понимает, чего хочет больше. - Если ты думаешь обо мне, то я не против, - Стайлз потягивается, сидя в наполненной до краев ванне, - что ты так завис. Хотя, меня бы ты больше устроил рядом, - он ведет пальцем по воде, словно расчерчивая ее пополам, и лукаво усмехается. Чертенок. - Надеюсь, после наших посиделок моя задница не будет похожа на застарелый изюм, - Дерек смеется, когда едва не поскальзывается, забираясь к Стилински и чуть сдвигая его так, чтобы сидеть лицом к лицу. На тумбочке стоит открытая бутылка вина, которое они пьют прямо из горла. - Я тоже на это надеюсь, - отвечает Стайлз, стараясь сохранить хоть немного серьезности в голосе, но получается у него, откровенно говоря, паршивей некуда, поэтому по ванной разлетается хохот. Вода медленно остывает, тишина совершенно не гнетет, и Дерек съезжает немного, почти полностью погружаясь в воду. Мужчина запрокидывает голову, рассматривает какое-то время белоснежный потолок, в который встроены синие лампочки, и вздыхает, переводя немного блуждающий от выпитого вина и легких касаний длинных пальцев Стайлза к его бедру под водой взгляд на хозяина квартиры. Хейл уже и не помнит, когда они оставались у него. Мелькает мысль, что надо бы забежать туда на днях и проверить, а не стухла ли еда в холодильнике. - Ты хочешь семью? - вдруг выпаливает Дерек, тут же понимая, что задал неуместный и совершенно глупый вопрос. Господи, да посмотрите на этого кареглазого парня! У него тысяча и одна история о пытках про запас, а на ночь такое не рассказывают, да еще и сдвинутых извилин больше, чем одна. Если приплюсовать ко всему этому не в меру болтливый язык, периодическую замкнутость и редкие кошмары, то получается коктейль Молотова в лице одного представителя homo sapiens. - Я не задумывался. И сразу предупреждаю - не настолько я и социопат. Может быть, - Стайлз прикусывает губу и чуть склоняет голову к плечу, задумываясь на минуту над вопросом любовника. Надо же, он и правда никогда не размышлял на эту тему. По крайней мере, серьезно. Своя семья - это ведь ответственность, с которой не всегда под силу справиться нормальным, совершенно здоровым в психологическом плане людям, а уж с его закидонами... - Просто не представляю себя в роли семьянина. - У нас была большая семья, знаешь... Тринадцать человек, включая меня и Лору. Это здорово, весело, хоть и шумно немного. Мы ругались, иногда дрались с дядей и отцом в шутку, конечно. Порой, с Лорой и уже не в шутку. Было всякое, но ощущение тепла, уюта и покоя, какое бывает только в родном доме... Я никогда этого не забуду. - Нас было трое, и это тоже хорошо, Дерек, - он не обвиняет Хейла в том, что тот видит ситуацию по своему, понимает, что каждый рос в своем мирке, у них разный опыт, разная жизнь. Просто... Дерек тревожит внутри него что-то, умеет задевать такие струны внутри, что Стайлзу чудится - выходит не какофония, а странная, слегка изломанная, но мелодия, которая никому раньше не удавалась. - В смысле... Каждому свое, так? И я почему-то уверен, что мне не светит. Больше они об этом не говорят. Дерек решает, что Стайлз, если захочет, вернется к данной теме, но явно, обязательно, не с ним. Стайлз думает, что Дерек найдет того, с кем можно создать нечто более долговечное и нормальное. *** Он закутывается в плотный кокон из простыни и хмурится, наблюдая за тем, как Дерек распахивает окно и курит прямо так - не думая выходить из комнаты или прикрыться. Первая мысль - наказать. Так, чтобы больше не хотелось прованивать его спальню. А с другой стороны, ведь не выпустишь этот образчик мужской сексуальности на балкон в таком вот...виде. Вторая мысль - нагнуть Хейла у окна, заставить вжиматься ладонями в стекло и трахать, пока не замелькает перед глазами, а в голове не станет совсем пусто. Третья - объединить две идеи в одну. Дерек оборачивается и усмехается, словно умеет читать мысли. Может, и правда умеет? Иногда Стайлзу кажется, что его любовник, его саб на самом деле доминирует. Не в постели, так в отношениях точно. От того, как правильно это звучит в голове, Стилински готов подавиться только что проглоченным вином, которое заедает нарезанными на полоски холодными стейками. Он не понимает, как Дереку так быстро удалось войти в его жизнь и зависнуть там, остаться, но не врет себе - это комфортно и приятно. Проснуться утром, увидеть сведенные к переносице брови, напряженные руки, на которых проступают вздувшиеся вены, и сжатые в тонкую полоску губы, прикоснуться к щекам и прижаться ближе - входит в привычку так быстро, что прошлое отступает на задний план. Стайлз не хочет жить с багажом за плечами, он хочет жить сейчас, пусть и не выходит отбросить сразу все. - У меня ощущение, что ты пытаешься проделать дыру в моем идеальном черепе, - Хейл смеется, тушит окурок в банке из-под маслин и поворачивается всем корпусом, встречая прямой взгляд Стайлза и облокачиваясь задницей о подоконник. Почему он начисто игнорирует пепельницу, которая стоит за занавеской - Стайлз не в курсе. Стилински жмет плечами и чуть ли не стекает с постели, приближаясь к Дереку с ленивой грацией хищника. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, протягивает раскрытую ладонь, вынуждая мужчину, словно завороженного, наблюдать за каждым движением. А потом прихватывает двумя пальцами кожу чуть повыше соска, сильно сжимает и тянет на себя. Парень причиняет минимум боли, но этого достаточно - Хейл тянется к нему с глухим стоном, запрокидывая голову и подставляясь, потому что привычно-пошло дуреет от всего этого. Он не понимает, почему подчиняется, но уже не может себя остановить. Контроль давно не проблема. Теперь он просто наслаждается удовольствием на грани острой бритвы. - Развернись, - произносит по буквам, заставляет прогибаться, скользит руками между крепких ягодиц. Дерека давно не надо разрабатывать - он готов в любую минуту. Но так хочется подразнить. - Хороший мальчик, - шепчет на ухо, заставляя мужчину склониться над подоконником и упереться в него руками, раздвигает в стороны упругие половинки и сплевывает. - Очень хороший, - воркует Стайлз, тем же способом смазывая свой член, не успевая даже поразиться тому, как быстро он встает, когда рядом голый Дерек. Он входит одним слитным движением, сильно прикусывая кожу на плече Хейла, и сразу начинает толкаться. Стилински не особо заботится о чужом удовольствии, потому что собственная похоть бурлит, требует выхода, жжет изнутри. Ему кажется, что он умрет, если не закончит это, не доведет до конца. Слишком многого хочется, эмоции бьют через край так, что впору удавиться. Трупам проще, трупы не знают ни радости, ни боли. Дерек чувствует каждый грубый толчок, но не может не подаваться назад. Ему чертовски хорошо, он, блин, чувствует себя целым, когда Стайлз внутри него проезжается головкой по пульсирующей простате. Иногда вдруг в голове мелькает мысль, что лучше сдохнуть сразу, вот так, от оргазма, чем потом сидеть в пустой квартире и вспоминать, думать, как может быть иначе. Нельзя менять правила, когда втягиваешься в игру по самые уши. Они одновременно разламываются на куски, окунаются в оргазм, словно падая в бушующую реку с обрыва, и без остатка один в другого. Это не совсем правильно, но достаточно, чтобы рухнуть в безумие. Дерек не против - он достаточное время одинок, чтобы понимать, что дорожить надо любым человеком, готовым быть настолько близко, насколько возможно. Стайлзу же хватает и той причины, что его любовник отдается настолько открыто и сладко. Прорастают друг в друга. И Стайлза это пугает.