Катастрофически

Машины и фонари с двадцатого этажа казались крохотными, игрушечными. Солнце наполовину скрылось за высоткой вдалеке. На фоне горящего заката контрастно и как-то неестественно выделялся на крыше тёмный силуэт мужчины. Словно одинокий герой, он стоял на краю и смотрел только вперёд. И, как у любого героя, ноги его не дрожали. Он решительно сделал шаг. Мерлин выбирался из сна рывками. Выковыривал себя из ломкого одиночества ветреной крыши долго и по частям. Кажется, на крыше он простудился: дыхание откликалось болью. Только спустя три судорожных вздоха дошло: не был он ни на какой крыше. Тогда что за?.. Мерлин открыл глаза и понял, что он в больнице. Окей, не лучшее место, чтобы обнаружить себя. После быстрого осмотра комнаты, Мерлин выяснил, что, во-первых, у него определённо сломана нога — и болит же, зараза, — а во-вторых, Гвейн не сидит возле койки и не ждёт его пробуждения, как это бывает в фильмах. Почему-то Мерлин всегда думал, что если и очнётся в больнице, то всё будет как положено: спящий друг в кресле рядом, равномерное попискивание приборов, небольшая амнезия и тормознутость с извечным «Где я?». Но в палате было тихо, а память предательски сдала все подробности при первом же к ней обращении. Мерлин попытался приподняться на локтях, но тут же свалился с резкой болью в рёбрах. К тому же помутнело в глазах. Мерлин стиснул зубы и дал себе честное слово больше никогда не бросаться под колёса автобусов. Странно, но несмотря на полтора года волонтёрства в больнице, он плохо представлял, как тут всё устроено. Когда придёт врач, чтобы его осмотреть? Что ему вливают через капельницу? Может, где-то поблизости есть кнопка для вызова медсестры? Но ничего подобного Мерлин не обнаружил, а нога действительно очень болела, и это мешало. Он раздражённо сжал кулаки и медленно разжал, пытаясь то ли прийти в себя, то ли наоборот уйти подальше. Эта крохотная физическая нагрузка отчего-то его утомила и вовсе лишила сил. Мерлин закрыл глаза. Оставалось только ждать, пока в палату кто-нибудь зайдёт. Долго. Тоскливо. Скучно. Мерлин неожиданно прочувствовал, насколько же он устал. Лучше бы Гвейн так и не пришёл. Лучше бы вообще никто никогда его тут не находил.

***

Вновь его разбудила возня медсестры, которая меняла капельницу. Она была настолько же высокой, насколько худой, и каждый сгиб её тела казался ненатуральным, словно у железной куклы — вот-вот станет видно шурупы. Ещё с минуту Мерлин смотрел на её позвякивающий при любом движении руки браслет, а потом выдавил из себя тихонькое приветствие, чтобы привлечь внимание. — Добрый день, мистер Эмрис, — ответила она, даже не повернув к нему головы, будто бы всё это время знала, что он пялится. — Как Вы себя чувствуете? Когда она закончила и наконец посмотрела на него, под её строгим взглядом Мерлин почувствовал себя нашкодившим ребёнком. Может, дело было в сжатой неестественной улыбке, может, в пучке красно-рыжих волос, так сильно стянутых, что казалось, лоснящаяся кожа лба вот-вот разойдётся по швам, но эта женщина напоминала Мерлину директрису. Деспотичную и наводящую ужас одним своим появлением в конце коридора. — Хорошо, — ответил он, хоть это и было ложью. Она удовлетворённо кивнула: правильный ответ. Интересно, если бы он ответил неправильно, она написала бы ему замечание в медкарте или вызвала бы в больницу его родителей? Стоп. Родителей. Мама. Позвоночник ледяным паром лизнула паника. Жидкий азот беспокойства. Мерлин глубоко вдохнул, призвав на помощь саднящую боль в рёбрах, сосредоточился на ней и заставил себя успокоиться. Всё в порядке. Они не могли позвонить его матери. Её номера нет в списке его экстренных контактов. Она не узнает. Мерлин кивнул сам себе и попросил у медсестры, если можно, пожалуйста, мисс, немного воды. Она глянула на него сверху вниз, мол, разумеется, мистер Эмрис, натянула улыбку, отчего её лицо стало похоже на некачественную латексную маску, и удалилась. Мерлин снова остался один. Хотя нет, их было двое: он и мерзкий голосок в голове: «Ничего у тебя не вышло. Как всегда. Беспомощный и бесполезный урод». Захотелось закричать вслед ушедшей медсестре, чтобы она вернулась. И плевать, что она похожа на механическую куклу и от неё мурашки по коже. Иначе придётся думать о том, о чём думать не хочется. Тревожный звоночек — нет, барабан, набат, колокол, — гремящий на фоне мыслей с первой секунды, как только он открыл глаза, теперь зазвучит во всю мощь. Она мертва. Мерлин знал, он чувствовал: она мертва. У него ничего не получилось. Конечно. Шли, плелись, прихрамывая, минуты, а медсестра со стаканом воды так и не возвращалась, зато пришёл доктор со стайкой интернов. Темнокожий, тучный и лысый, он во все щёки улыбался и скорее напоминал карикатуру на голливудского актёра, чем дипломированного специалиста в области медицины. Он разместился посреди комнаты, полистал медкарту и громким грудным голосом поздоровался. — Доброго утречка Вам, мистер Эмрис, как живётся? — и, не дождавшись ответа, продолжил: — У Вас всё хорошо, но не очень. Нога сломана в трёх местах, в ребре трещина и-и-и… Ах да, черепно-мозговая травма. Небольшая, не волнуйтесь. Прописываю Вам тишину и покой, ну и обезболивающее, разумеется. Знаете, Вы везунчик — очень легко отделались для такой аварии. А теперь, с Вашего позволения, я проведу осмотр. Позволения он, конечно же, ждать не собирался и сразу приступил к делу. Мерлин стойко перетерпел все процедуры, касания и вторжения в личное пространство и с надеждой спросил, когда его выпишут. — Через четыре денёчка, договорились, мистер Эмрис? — он что-то чиркнул, щёлкнул ручкой и гулко захлопнул карту. — Через четыре денёчка и выпишем. Нора, хватит смущать нашего дорогого пациента! Нора, молоденькая самка семейства интернов, от замечания доктора засмущалась гораздо сильнее, чем в теории мог бы смутиться Мерлин. Остальные в стае зашебуршились, кто тихонько покашливая, чтобы скрыть смешок, а кто шепча что-то соседу. Доктора это очень позабавило, и он рассмеялся раскатом дружелюбного, заполняющего комнату грома. — Вы же наш местный герой, мистер Эмрис! — он подмигнул и грузной походкой покачался к выходу, уводя свою шайку-лейку за собой. Мерлин не осмелился уточнить смысл последней его фразы. Герой? Скорее, посмешище. — Теперь можете заходить, молодой человек. Мерлин услышал эту фразу, произнесённую доктором у двери и обращённую к кому-то за ней, и на секунду выпал. Всего на секунду, но… Будь он проклят. Да, это верх идиотизма. Да, этого не могло быть. Но всего на секунду, можно же ему подумать так на секунду? Подумать, что это Артур, а он сейчас выглядит как героинщик со стажем? Подумать, что это Артур, Артур-мать-его-Пендрагон, а он совершенно не знает, что сказать ему? Подумать: «Ого. Он приехал. Сюда. Ради меня». Но зашёл, конечно же, Гвейн, и Мерлин сказал себе, что рад. И действительно в это поверил. И радовался ровно до того момента, пока не заметил выражение лица друга. Стало стыдно. Гвейн яростно пронёсся по палате и первым же делом — наверное, чтобы потом не забыть, — наградил лоб Мерлина крепким таким щелбаном и тут же озабоченно спросил: — Не больно? — а когда Мерлин усмехнулся, дескать, нет, не больно, добавил: — А жаль. Несмотря на своё состояние и очевидную враждебность Гвейна, Мерлин растёкся в улыбке. Маленькой счастливой лужицей на больничной койке. — Ах ты засранец, — улыбнулся Гвейн следом, и Мерлин бы даже засмеялся, если бы не рёбра. — В могилу меня, старика, сведёшь. — Сведу, — подтвердил Мерлин радостно. Гвейн позволил ему передохнуть всего ничего — ровно столько, сколько хватило, и бросился с места в карьер, а из карьера — прямиком в адское пламя. — Про тебя статью написали, знаешь? — в подтверждение своим словам он выудил из кармана скомканный лист газеты. Гвейн, как обычно, блещет аккуратностью. Так блещет, что кровь из глаз. — И в интернете есть, но так посолидней, да? Под рамочку — и на стену. Ну или в туалет занести и жопу подтирать. Он передал листок Мерлину. «Вы же наш местный герой, мистер Эмрис!» — вспомнилось. Ах вот оно что. Ах вот оно. Блять. Что. «Не перевелись рыцари в Камелоте!», — гласил заголовок. Боже, какая безвкусица. «Юный Мерлин Эмрис, возвращаясь ночью домой, бла-бла-бла…». Если бы статью писал Артур, её хотя бы можно было бы читать, а так… Даже фотографию присобачили. И где только отрыли? Мерлин пробежался глазами и чуть не сгорел от стыда и негодования. Грёбаное самовозгорание, прямо как у грёбаного Чарльза Диккенса. Поглядев, как мрачнеет лицо Мерлина по мере прочтения, Гвейн забрал газетный лист и театрально вздохнул: — А я им пытался запретить, да что там! Уродские журналюги. Даже значка не испугались. — Они вообще имеют право? — устало возмутился Мерлин. — Будто им не насрать. — Новостей других, что ли, не нашлось? — У нас-то в Камелоте-то? — хмыкнул Гвейн. — Ну да, — понуро вякнул Мерлин и совсем потух. — Надо Гаюсу сообщить, больничный взять и… — Я уже всё уладил, — Гвейн поёрзал на койке, устраиваясь поудобней. Ну не сосед, а золото. — Ты бы всё равно не смог позвонить. День между тем становился всё лучше и лучше по шкале от «я проснулся в больнице» до «лучше б я не просыпался вообще». — Мой телефон?.. — спросил Мерлин обречённо, растратив все надежды ещё минут за десять до того, как очнулся. — Сдох, — кивнул Гвейн. — Но симка вроде цела. Я тебе вечером принесу твой старый. Знаешь ли, не успел всё предусмотреть, когда посреди ночи подскочил от звонка из больницы. Они оба опустили головы и замолчали, потому что… А что тут сказать? Прости, я не подумал? Или: прости, я подумал и решил, что так вернее всего? Что? — Прости, я… — Знаю. Они посмотрели друг другу в глаза, и каждый прочитал там то, что ему не предназначалось, но плавало на поверхности, горько сочилось из-под ресниц. «Когда-нибудь я не смогу тебя простить.» «Когда-нибудь тебе и не придётся.» Они молчали недолго — от силы вечность — пока Гвейн не заговорил. — Та женщина, которую ты пытался спасти, — он встал с кровати, давая понять, что собирается уходить, — она из твоего сна? Мерлин кивнул и, несмотря на безнадёжное «пытался» в вопросе Гвейна, спросил: — Она умерла, да? А обо мне всё равно написали? — Чтобы запечатлеть твою тупость в веках, наверное. Скорее, беспомощность. — Она умерла? — повторил Мерлин. Ему надо было услышать. — Вроде того. — Это как? — Мерлин почувствовал собственное сердце, бьющееся в сломанную клетку рёбер: вы-пу-сти, вы-пу-сти. — Она в коме. Твою мать, Мерлин, убери это выражение с лица. Это не кома, как в «Анатомии страсти», из которой все всегда выходят. У неё тяжёлый случай. Она или сама помрёт, или родственники отрубят. Ты вообще слушаешь меня? Нет, Мерлин не слушал. Вот почему Гвейн не так орал на него, не отчитывал, как ребёнка, за безответственность. Он тоже понимал: это того стоило. Впервые это того стоило. Сердце готово было ликующе подскочить и прорваться сквозь кожу, кровь ощущалась игривым шампанским, а лёгкие — необъятным воздушным шаром. У него получилось? У него получилось. — Хватит радоваться чужой коме, — заворчал Гвейн, великий моралист и праведник. — Мне пора на дежурство, и так опаздываю. Вечером забегу. Он напоследок растрепал волосы Мерлина, щёлкнул ещё раз по лбу и как бы невзначай сказал: — Ах да, там твой хахаль сидит, изображает Хатико. Ну всё, пока! — и был таков. — Кто? — тупо переспросил Мерлин у пустого дверного проёма. Через несколько секунд там появился Артур. Сложил руки на груди, подпёр плечом стену и беззастенчиво рассматривал его. Артур. В смысле, реальный, настоящий Артур во плоти, причём великолепной плоти. Прежде чем отвисла челюсть, мозг успел заметить: никакие фотографии не смогли бы передать это. Мерлин вдруг понял, что Артур ощутимо старше его. Нет, он и раньше это знал, но сейчас это особо бросилось в глаза, с разбегу и в лоб. В профиле было указано «двадцать семь», значит, шесть лет разницы? Ладно, шесть лет — это не так уж и страшно. — Господи, тебе хотя бы алкоголь продают? — кажется, у Артура в голове крутились схожие мысли. — Даже в Америке, — никогда раньше Мерлина ещё так не уязвлял собственный возраст. — Ну раз даже в Америке… — тон Артура был буднично-саркастичным с налётом скуки, но под всеми этими слоями Мерлин различил волнение. Голос Артура вообще можно было сравнить с холстом искусного мастера. Если обычные люди пользовались ограниченной ущербной палитрой, Артур отрывался на полную: смешивал краски, создавал всевозможные оттенки, играл с контрастами и сочетаниями. Если бы за голос выдавал «Оскар», Артура бы выгнали с церемонии, чтобы дать остальным участникам шанс. Услышав однажды этот голос вживую, слушать его по телефону показалось Мерлину кощунством.  — Кто это вышел? — спросил Артур. И если Мерлин хоть что-то смыслил в людских эмоциях, это был не просто интерес. Но слово «ревность» он не посмел бы произнести даже у себя в мыслях. — А? — несколько секунд ушло, чтобы спуститься из космоса на землю и понять, о ком Артур говорит. Хьюстон, у нас проблемы. Артур подумает, что Мерлин аутист. — Ааа… Гвейн. Мой сосед. Бровь Артура приподнялась, а самооценка Мерлина опустилась. Да это, чёрт возьми, весы какие-то. — И напомни-ка, почему ты живёшь с этим брутальным бомжом с интеллектом куриного выкидыша? Грубовато даже для Артура. Они что, успели обменяться с Гвейном любезностями? — Потому что он мой лучший друг? — по привычке передразнивая Артура, ответил Мерлин. К нему медленно возвращалась прежняя бравая задиристость, с которой он всегда парировал выпады по телефону. Просто глаза привыкли к неземному свету, источаемому Пендрагоном. — И, вообще-то, он полицейский. — Я же так и сказал: интеллект куриного выкидыша. Мерлин не успел ничего ответить: вошла медсестра, уже другая, но со стаканом воды. Артур улыбнулся ей так, что Мерлин растаял тоже, вместе с ней, и забыл поблагодарить за принесённую воду. Плохо. Артур очень плохо на него влияет. Он что-то тихо сказал медсестре, та защебетала в ответ — Мерлин не слушал. Он был слишком занят выводом, неожиданно вспыхнувшем в его голове. На удивление, Артур не оскорблял всех присутствующих одним взглядом, не держался так высокомерно, как всегда представлял Мерлин. Напротив, его взгляд, походка, поза источали спокойствие и уверенность человека, которому не нужно ничего никому доказывать. Почему же тогда, разговаривая с Мерлином, он вёл себя как заносчивый подросток? Сейчас, пообещал себе Мерлин, выйдет медсестра, и он выяснит что к чему. Потому что всё это было похоже на горячечный бред или нелепую фантазию. Как Артур узнал, что он здесь? Зачем он приехал? Почему он поглядывает на Мерлина, даже когда разговаривает с медсестрой? У него было множество вопросов, но когда он открыл рот, вышло только: — Как ты?.. Эм… Зачем? Ну всё, Артур точно подумает, что он умственно отсталый. И будет, видимо, недалёк от истины. — Если под этим мычанием ты подразумевал «Как ты узнал, что я здесь?», то не волнуйся, я не экстрасенс и не сталкер. Вроде бы. Артур оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов к Мерлину. Теперь их разделяли два метра, может, три. Мерлин мог рассмотреть движение кадыка Артура, родинки на шее и морщинки у глаз. И это было слишком. Слишком много Артура на одну душу впечатлительного населения. Передоз. В следующий раз он пойдёт в наркоклинику не на работу, а за лечением. — Я просто читаю новости, — продолжил Артур как ни в чём не бывало. Будто в происходящем не было ничего особенного — просто встреча двух приятелей, а не апокалипсис локального масштаба. — Подумал, слишком уж много совпадений: имя, фамилия, героизм от слова «идиот», да и эта фотография… — Фотография? — Такие нелепые уши могли принадлежать только такому нелепому человеку, как ты. Упомянутые уши не преминули покраснеть. — Ты пришёл только ради издёвок? — буркнул Мерлин, а голос внутри срывался: «Ну и пусть ради издёвок, да хоть ради шантажа и убийства, главное — он пришёл!». — Нет, — вдруг слишком серьёзно ответил Артур. — Я принёс апельсины. И он действительно, словно долбаный фокусник или волшебник, достал откуда-то целый пакет огромных, сочных апельсинов. Мерлин как заворожённый уставился на фрукты. Определённо чёртов ведьмак. — Не знаю, принято ли так делать в реальности, но в кино постоянно прокатывает, — будто бы оправдываясь, добавил Артур и принялся вертеть в руках один из апельсинов. — Никогда не был в больнице. А потом он сделал кое-что непозволительное: он сел на кровать. Сквозь тонкую простынку-покрывало Мерлин мог почувствовать своим бедром его. Протянул бы руку — и дотронулся до плеча Артура. Слишком близко. Слишком опасно. Чёрт, что он себе позволяет? — Не был? — снова переспросил Мерлин, как болванчик. Видимо, последствия черепно-мозговой травмы. Иначе как ещё объяснить его сегодняшнее тугодумие? — А твоя сестра… Тут он заткнулся. Попытка самоубийства сестры — это всё-таки чересчур личное, так ведь? Но что-то подсказывало: сегодня похороны таких понятий, как «чересчур» и «личное». — Я не навестил её ни разу, — признался Артур, блуждая взглядом по апельсину, словно там мог найти искупление. И, прежде чем Мерлин успел что-либо спросить, добавил: — Слишком злился. Повисла не то чтобы неловкая, но гнетущая пауза. Тишина, нарушаемая неясным разговором в соседней палате и тихим шорохом кожуры апельсина, который таки решился почистить Артур. В нём, таком тихом и задумчивом, было что-то неправильное, с чем Мерлин не мог мириться. Не сейчас. — Сам принёс — сам и сожрёшь, что ли? — наконец спросил он, чтобы развеять этот образ, явно не предназначенный ему для просмотра на первой же встрече. — Идиот, я тебе чищу. Мерлин пристыженно замолк, а Артур не отрывался от своего занятия, скрупулёзно убирая все белые обрывки. Его светлые брови были слегка нахмурены, а руки... Мерлин знал, что руки Артура будут идеальны, но эти запястья, эти пальцы, они попросту перевернули его представления об идеальном. Артур дочистил и протянул Мерлину дольку. Происходящее всё больше напоминало сон: так же неправдоподобно и сумбурно. Наверное, он в коме, а всё это — плод его бурного воображения, выброс отмирающего мозга. Медсестра на шурупах явно из какого-то ужастика, тучный доктор — аллюзия на виденного ранее стендапера. Этим можно объяснить и благосклонность Гвейна. А кома той женщины — это точно попытка сознания достучаться до Мерлина. Ведь в реальности никогда бы не сработало. И Артур. Артур, сидящий на расстоянии вытянутой руки и кормящий его апельсинами, — это же полный абсурд, верно? — Почему ты приехал? — спросил Мерлин, хотя и не был до конца уверен, что готов принять эту информацию. — Мерлин, — Артур посмотрел ему прямо в глаза, и Мерлин понял: всё. Конец. В глазах Артура невозможно было всего лишь утонуть. Его зрачки были космосом — безграничным, необъятным, всепоглощающим. Мерлин почувствовал, что от этого взгляда всё вокруг рушится, разваливается на части, словно старый компьютер. Вселенная перестраивается, сворачивается, чтобы уместиться в этих зрачках. — Не будь бóльшим идиотом, чем ты есть. Мерлин сглотнул и возблагодарил небеса за то, что у него сломана нога и он и так лежит в постели. Падать на землю с его ростом было бы неприятно. А после того как Артур наклонился к нему, устоять было бы невыполнимой задачей. — Так… — Мерлин облизал губы. — Почему?.. — А почему мои телефонные счета лопаются от минут, которые я провёл с тобой? — Артур приблизился ещё сильнее, заставив Мерлина вжаться в матрас. Теперь он мог рассмотреть маленький шрамик от ветрянки над правой бровью Артура. Это был допрос, и Мерлин готов был сдаться. — Почему ты каждый вечер отговариваешь незнакомцев от суицида? Почему я пишу статьи? В конце концов, почему люди курят, Мерлин? — Может, потому что хотят навредить себе? — предположил Мерлин, ухватившись за самый лёгкий последний вопрос, как за спасительную соломинку. Он чувствовал, что всё его тело в огне. Кажется, самовозгорание таки произошло. — Может, потому что им просто нравится? Артур покачал головой. — Нет. Верный ответ — зависимость, — он наклонился ещё на несколько сантиметров ближе и опёрся рукой об изголовье кровати. От него пахло дорогим парфюмом и совершенно особенным запахом его самого. — Всё это из-за зависимостей различного рода. — Я не понимаю, — прошептал Мерлин на выдохе, стараясь сократить движения губ до минимума. Даже если бы на весь город завыла сирена воздушной атаки, он бы не пошевелил и пальцем. — Говоря проще, ты мне нравишься, Мерлин; да, представь себе, и не делай такие удивлённые глаза. Я не был уверен, пока не увидел тебя. Но теперь понимаю: это так, ты мне нравишься. Блять, если он повторит это ещё раз, Мерлин потрясёт всю больницу первой в истории смертью от перевозбуждения.  — И, судя по языку твоего тела и глазам оленёнка Бэмби, я тоже вызываю у тебя определённые желания. Мы взрослые люди — ну, более или менее, — так что я не вижу никаких причин не делать этого. «Не делать чего?» — хотел спросить Мерлин, но не успел. Артур наклонился ещё ниже и накрыл его губы своими. Мерлин не разобрал, умер он или воскрес в это мгновение. Потом понял — и то, и другое. Это было восхитительно. И это было похоже на пытку. Его губы были сухими, но мягкими, прохладными по сравнению с жаром Мерлина. Артур целовал его мучительно медленно и невыносимо трепетно, и Мерлину вдруг стало плевать, сон это или реальность. Он подумал, что раз мир сошёл с ума, почему бы не последовать его примеру? И он ответил Артуру самым чувственным поцелуем в своей жизни.