Катастрофически

Мерлин не знал, что было хуже всего в сломанной ноге: разрисованный каракулями Гвейна гипс, домашний арест на четыре месяца или то, что под слоем белой херни всё потело и чесалось. А нет, Мерлин знал: хуже всего было принимать душ. Боль его не сильно тревожила, а вот водные процедуры растягивались на полдня. Но это всё было неважно. Теперь Мерлин знал, что способен что-то изменить. А ещё у него был Артур. Вроде бы. Каждый раз при воспоминании того самого поцелуя, их первого и последнего, тело Мерлина реагировало крайне неадекватно: щёки пылали, в животе тянуло, а зубы закусывали нижнюю губу самым бесстыжим образом. Но возмутительней всего было поведение мозга. Он получал от этого всего удовольствие. Артур был близко как никогда и одновременно непростительно далеко. То есть буквально далеко. За семнадцать тысяч миль и за двадцать часов полёта. Это было иронично. Теперь, когда они наконец встретились и, казалось бы, могли видеться хоть каждый день, их отношения отступили на шаг (тридцать четыре миллиона шагов) назад. От разговоров к переписке. Мерлина лишили его единственной привилегии — слушать голос Артура. Сейчас он мог только наслаждаться его текстом. Он — и ещё полмиллиона подписчиков блога. Писал Артур часто. В основном жаловался на Австралию и сёрферские курорты. Некоторые слова так западали Мерлину в память, что иногда он неосознанно нашёптывал их за приготовлением кофе или пряников, мытьём посуды или бездельничая на диване. «… искренне надеюсь, что кому-то это место понравилось, потому что мне — нет. Как вы знаете, я тот ещё продажный ублюдок, и приехал сюда исключительно ради денег. Но нет в мире такой суммы, которая заставит меня повторить эту ошибку…», — писал Артур о своём втором пункте назначения — мысе Белларин. Артур писал это, глядя на лазурные берега, а Мерлин одними губами вторил ему в тесной квартирке в Камелоте. Неделю назад в артуровском блоге появилась длинная статья под названием «Сёрфинг эта крута!!11», где это занятие раскритиковывалось от и до. Да и вообще, все статьи из этой поездки отдавали то ли меланхолией, то ли откровенным издевательством. Процентное содержание едкого цинизма значительно превышало восхищение. Мерлин смеялся над густым слоем сарказма, но ещё больше забавляло то, что это должно было стать рекламой, а стало критикой. Таков был стиль Артура: он наглел, но делал это умело. Например, описывая все ужасы пляжного отдыха, он не забывал упомянуть о божественно мягком песке, а атмосферу «невероятно безвкусных посиделок у костра» он передавал так изящно, что хотелось продать бабушкино ожерелье и кровать, чтобы на выручку купить доску и рвануть в Австралию. О том, что Артур срывается на самолёт через восемь часов, Мерлин узнал в больнице на следующее утро. Может, другой бы на его месте расстроился, но Мерлин был так счастлив, что готов был отпустить Артура хоть в царство Аида, если бы кто-то заказал статью о лодочных экскурсиях по реке Стикс. Он готов был отпустить его, потому что знал, что Артур вернётся к нему. Через несколько дней эйфория прошла, и наступило радиомолчание. От Артура — ни весточки, не считая короткого сообщения: «Добрался. Тут жарко». А на следующий день он опубликовал первую свою заметку о путешествии. «Я возненавидел остров Тригг с той самой минуты, как меня послал сюда заказчик. Тригг, прости, это нечестно по отношению к тебе. Наверняка ты прекрасен. Наверняка тебя сравнивают с раем все местные инди-группы. И ты уж точно не виноват, что мои мысли приковал к себе Камелот, в котором меня ждёт один безнадёжный идиот. Восхитительный остров Тригг, как же ты меня бесишь», — так она начиналась. И Мерлин перечитывал это каждое утро, улыбаясь так, что Гвейн совал два пальца в рот и имитировал приступ рвоты. Особенно бережно в своей памяти Мерлин хранил все отсылки, которые прятал в своих статьях Артур для него. «Австралия, — писал он, — заслуживает большего, чем моё незатейливое ворчание и толпы туристов, приезжающих сюда исключительно ради пляжей. Уж поверьте, закидывать в самолёте до Сиднея сёрфинговую доску на верхнюю полку — это такое же клише, как приносить в больницу апельсины». И Мерлин чувствовал вкус апельсина и вкус артуровских губ и перечитывал это снова и снова, чтобы уж точно отпечаталось, выжглось на подкорке мозга. Вот в такие моменты Мерлин чувствовал всю свою обречённость: он терял голову. Нет, он терял всё тело, теперь оно принадлежало Артуру.

***

— Когда уже там приезжает твой мудак? — измученно спросил Гвейн, будто одно только косвенное упоминание Артура стоило ему неимоверных усилий. «Мой мудак», — с нежностью подумал Мерлин, запивая сладость мыслей горьким кофе. Он почувствовал напряжение в щеках, что означало только одно — улыбка снова непроизвольно появилась на его лице, как бы ставя перед фактом: ты вляпался, дружище. — Господи, да убери ты эту мерзость с лица и ответь на вопрос. — Через четыре дня, — очередной глоток. На этот раз, чтобы скрыть улыбку. — Почему он тебе так не нравится? — Мерлин не мог припомнить, чтобы кто-либо и когда-либо вызывал у Гвейна такую острую неприязнь. — Потому что он избалованный сукин сын, а ты его боготворишь! Это ненормально. — Что? Никого я не боготворю, — разве что Ланса в глубине души. — Да он меня бесит! — Одно другому не мешает. «Некоторые люди слишком уж мозолят глаза своей божественностью и сами прямо-таки напрашиваются на обоготворение», — подумал Мерлин, но промолчал. Гвейна и так слишком напрягало незримое присутствие Артура в его жизни. Да, он, конечно, не самый располагающий к себе человек, но не настолько же! За все дни заточения Мерлину так и не удалось выяснить, что такого сделал или сказал Пендрагон тогда в больнице, чтобы заслужить ненависть Гвейна. Сосед всё время закатывал глаза, или отмахивался, как от назойливого ребёнка, или придумывал очередную чушь типа «признался, что по ночам топит котят». Мерлину же казалось, что будь Артур хоть убийцей Кеннеди, он всё равно бы не отказался от этого мучительного удовольствия. Правда, это бы делало Артура значительно, значительно старше… Мысли текли медленно и плавно, как-то лениво, и Мерлин чувствовал, что, несмотря на выпитый кофе, засыпает. Это ощущение вызвало беспокойство где-то на краю сознания, но мятеж отключающегося мозга был тут же подавлен ватными мыслями о сне. — Пойду прилягу, — проговорил Мерлин еле шевелящимся языком. Странно. Словно какой-то наркоз. Он с трудом встал со стула, опираясь на стену. — В смысле? Ты же проснулся полчаса назад. Мерлин? Эй, дружище! Слипающимися глазами Мерлин успел разглядеть, как Гвейн бросается к нему, а заварник, который он держал в руке, будто в замедленной съёмке, опускается на пол, разлетается вдребезги и выплёскивает наружу чёрную жижу. И она медленно, чудовищно медленно растекается по полу…

***

Рюкзак с оружием и деньгами был закрыт в сейфе. Тонкие пальцы в чёрных перчатках ввели код: 1904. Руки медлили. Но в конце концов дверца шкафчика с сейфом и мини-холодильником захлопнулась. Пять шагов к кровати. Руки взяли сумку со взрывчаткой. Руки мялись, дрожали. Сомневались. Секунда. Вторая. Третья. Руки застегнули молнию и закинули сумку на плечо. Дверь номера 63 осталась за спиной. Мимо дома, на двери которого значилось 116, непрерывно ходили люди. Старушка с синим пакетом и тросточкой, девочка лет восьми, несущая курточку в руках, за ней — мать с маленьким ребёнком, что-то щебечущая ему на чужом языке. — Sophie! — окликнула она девочку. — Ne fuyez pas! — Venez sur maman! Je veux dans la boutique! — малышка повернулась, сердито взмахнула ручонками и указала на что-то вдалеке. Следом за ними мимо дома прошла девушка. Её чёрные волосы слегка растрепались ветром, тонкий зелёный шарф был откинут за спину. Она подняла воротник плаща, спряталась за ним, ёжась. Хруст откуда-то сверху. Грохот. Облако пыли. Крики.

***

Мерлин одним рывком выпутался из сна и таким же рывком сел. Прежде чем осознать себя на кухонном полу с мокрыми волосами, лицом и рубашкой или почувствовать, как горят щёки, Мерлин понял, что видел эту девушку раньше. Он вскочил на ноги, забыв о гипсе, а потому тут же рухнул обратно, поднялся снова, сорвал с холодильника магнит-блокнот и записал: «Дом 116, Bio Color Coif(f?)ur(е), антикварные куклы, французский?». — … совсем ёбнулся?! — возмущению Гвейна если и был предел, то слишком далеко, чтобы различить его с Земли. Мерлин не слышал начала фразы, но подозревал, что ответом было — да. Совсем. А что? — Я тебя пятнадцать минут в сознание не мог привести! Скорая уже едет, блять! Что это было?! Ты в порядке? Я тебя убью, если нет, понял? Сядь. Нет, стой. Пошли на диван ляжешь. Мерлин ошарашенно моргнул разок-другой, послушно поковылял за Гвейном и лёг на диван. Пай-мальчик. Золотце просто. — Я в порядке. Сон снился. Даже два, — отрывисто отчитался он. — На самом деле, это очень странно… — Пятнадцать минут в ебучей отключке! Я на тебя литр воды, наверное, вылил уже!.. Ах, вот оно что. — Помнишь, я говорил про тот сон?.. Будто бы от первого лица. В этот раз было… продолжение? Крайне странно. — Ты теперь будешь посреди дня отрубаться, чтобы свои сны смотреть?! Это, блять, нихуя не нормально! Да я тебя по щекам хлестал, как грушу, а ты дрых сном мёртвого младенца! Ах, вот оно что. — А второй сон… Девушка. Упал балкон. Я её знаю. Откуда я её знаю?.. Гвейн продолжал сыпать различными проклятьями в его адрес и ругаться как сапожник, но Мерлин слушал его ровно настолько же, насколько сам Гвейн слушал Мерлина. К счастью, оба заткнулись, когда в дверь позвонили медработники. Откреститься ложным вызовом Мерлину не удалось. Возможно, вышло бы всё списать на некий абстрактный стресс и сбившийся режим, но Гвейн выдал всё про недавнюю аварию с потрохами. В итоге Мерлина увезли на скорой в больницу, чтобы обследовать его мозг — Артур бы непременно заметил, что обследовать, в общем-то, нечего, а он и без всяких тестов может сказать, что Мерлин идиот. — Видите ли, мистер Эмрис, у вашей черепно-мозговой травмы могли возникнуть непредвиденные последствия. Мерлин согласился на все анализы и что-то-тамограммы, лишь бы скорее отвязались. Он знал, что нет никаких последствий. Всё это сны. Это его дар, его проклятие, оно нашло новый способ привлекать к себе внимание. Почему-то было катастрофически важно увидеть эти сны именно сейчас. Почему? «Думай, Мерлин. Думай. Где ты видел эту девушку? Кто из твоих знакомых может быть сейчас во Франции? Во Франции ли? Похоже было на французский. Надо было брать вторым языком его, чёрт», — Мерлин пытался сосредоточиться на какой-то одной мысли, но они разбегались, прятались от него и от холодных рук врача, цепляющего какие-то липучки на его виски. И все, все они дрожа расплывались под нарастающей пульсацией самого большого, самого пугающего образа. Сон от первого лица. Что это значит? Связано ли это как-то с тем далёким ужасным сном из детства? Единственным таким сном до этих двух. Нет. Нельзя думать об этом. Не сейчас. «Я подумаю об этом завтра, — решил Мерлин в лучших традициях Скарлетт О’Хары. — Или послезавтра. Или никогда. Да, никогда подойдёт». Сейчас главным было попытаться спасти жизнь той девушки.

***

Благодаря интернету и Google Maps в частности, к девяти вечера Мерлин знал, где это место. Париж, проспект Парментье, дом 116. Благодаря интернету и Google Translate в частности, к десяти Мерлин написал письмо в один из парижских департаментов с просьбой проверить надёжность конструкций одного определённого здания. Он также знал, что на проверку уйдёт ровно столько времени, сколько не хватит, чтобы спасти жизнь. Благодаря интернету и WhatsApp в частности, в половину двенадцатого Мерлин получил сообщение от Артура, который только проснулся и наслаждался австралийским утром в тысячах миль от него. Благодаря Гвейну и его синдрому Заботливой Мамаши в частности, Мерлин проделал всё это на больничной койке («Мы оставим вас на ночь на всякий случай»). «Ну как, ещё не умер от скуки в своём временно безработном мирке, лишённом всякой волонтёрской радости?» Мерлин живо представил Артура, валяющегося на девственно-чистом австралийском пляже под безоблачным небом. Артура, вопиюще брюзжащего для такого идеального места. И украдкой улыбнулся. Его мысленный Гвейн старательно закатил глаза. «Жив-здоров». Ложь. «А как там твоя мерзкая Австралия?» «Абсолютно обезмерлинена». Обезмерлинена. Вот же. Ублюдок. Нельзя так с людьми. Нельзя сводить с ума одним словом. Это должно быть запрещено. Грёбаный манипулятор Артур Пендрагон, ты должен быть запрещён всеми законами мира. Мерлин заставил заплетающиеся от пьянящего счастья пальцы набрать сообщение и откинулся на подушку. «И кто из нас ещё романтик?» Он чувствовал себя непозволительно радостным и готовым разорваться миллионом розовых конфетти. Он знал, что не вправе быть таким счастливым. Но ничего не мог с собой поделать. Они перебрасывались короткими текстами ещё минут двадцать, пока Мерлин не осмелел достаточно, чтобы спросить Артура о его планах по приезде домой. «Мерлин, Мерлин, Мерлин… Что за нелепые вопросы? Неужели ты не догадываешься, чем я себя займу в Камелоте первым же делом? Я оставлю чемодан прямо у порога, не позабочусь даже о том, чтобы повесить куртку — кину её прямо на пол. Ботинки вместе с носками полетят в разные стороны. Сниму рубашку так быстро, что едва не лишусь нескольких пуговиц. Чуть помедлю со штанами, аккуратно расстёгивая ширинку непослушными от нетерпения пальцами. И, наконец, решительным жестом освобожусь от плена трусов». Мерлин почувствовал, как раскаляются щёки и растекаются волны тепла по ключицам и предплечьям, как расцветает что-то пылающее в животе и твердеет член. Нет-нет-нет, не в больнице, не в общей палате, не при соседе, который уже трижды бубнил что-то о полуночниках со своими чёртовыми ноутбуками. Мерлин прикусил губу и заставил, нет, попросил своё тело подчиниться и не позориться, заволакивая мутной рябью взгляд из-за простого сообщения. «И?» «И приму душ, конечно. Двадцатичасовой перелёт — это тебе не хухры-мухры, Мерлин». Не стыдно ли тебе быть таким крышесносным мудаком, Артур Пендрагон? Мерлин предпринял попытку успокоиться, медленно выдохнул, решил обидеться и ничего не отвечать. Артура это, впрочем, ни в чём не ограничивало. «А если серьёзно — нет, душ я, несомненно, тоже приму, — я очень хочу познакомить тебя с Кингсли». Это было нечестно. Вселенская несправедливость, допустившая наличие у одного и того же человека поражающей способности вызывать бушующий шторм негодования и выдающегося умения растапливать в беспомощную лужицу одновременно. «Кстати, кому ты его доверил?» Мерлин не мог не радоваться передышке. Разговоры о собаках — это как раз то, что нужно его раздразнённым нервам, чтобы чуть-чуть угомониться. «За ним всегда присматривает Моргана, когда я в командировках». «Моргана?» В такие моменты Мерлин как никогда ощущал пропасть между ними. Пропасть, пока ещё не заполненную совместными воспоминаниями, трогательными привычками, глупыми традициями и знаниями о любимом сорте мороженого и имени двоюродного дяди. «Моя сестра. Господи, мы вообще знакомы? Ты же видел мою страницу». «Но в твоём блоге нет ни слова о сестре». «Страница Фейсбука, а не блога, идиот». Мерлин, наверное, и вправду был идиотом, ведь никакой сестры на странице Артура он припомнить не мог… Там была только его девушка, с которой он обнимался на каж… Оу. Оу. Оу. Мерлин почувствовал, как в животе что-то оборвалось и сердце заколотилось, как ошалевшее. Пальцы забегали по клавиатуре, пропуская и путая буквы так же, как лёгкие пропускали и путали вдохи и выдохи. «Артур пожалуйств скажи что твоя сестра сйчас не во фарнции» «Вообще-то, нет». Выдох. Вдох. Хорошо. Спокойнее. Давайте, глупые трахеи и бронхи, проталкивайте воздух в эти кретинские мышечные мешки. Тише, Мерлин, всё в порядке. Доктор сказал не волноваться, вот и держи себя в руках. Выдох. Вдох. Звук пришедшего сообщения. «Она едет туда только через неделю. Ты-то откуда знаешь?» Мерлин почувствовал, как плывёт перед глазами. Нехорошо так плывёт. Откуда он знает? О, это долгая история. Долгая и плохая история, которую ты не должен услышать, Артур. «Эй, Мерлин. Что такое?» Всё.