Катастрофически

— Куда ты собрался? — тоном Гвейна можно было резать струны. Стальные тросы. Оголённые нервы. Сердце. — В Париж, — Мерлин же, напротив, говорил слишком спокойно для человека, который в три часа ночи скидывал вещи в рюкзак и выуживал запасы на чёрный день из старых часов с кукушкой. Тех самых, где крошечные музыканты по очереди высовывались из окошка. Третий всё так же был сломан. — На костылях? — скептически поднятая бровь. — Да хоть в инвалидной коляске. — Думаешь, я тебя отпущу? — Нет. Мерлин приостановил свою бурную деятельность и взглянул Гвейну в глаза. Тот в ответ уставился на него, и за маской сурового полицейского просвечивался взгляд побитой собаки. Прости. Голос друга до сих пор звучал у Мерлина в голове. Он смотрел в маленькое круглое окошко на облачную степь и видел Гвейна, загораживающего ему дверь. Загорелась надпись «Пристегните ремни». — Вот и правильно. Никуда я тебя не отпущу. — Я всё равно уеду. Так, вроде всё собрал. Паспорт, деньги, телефон. Что же ещё?.. — Дело в нём, да? — злая усмешка. Нет, не злая. Горькая. — Да. К чему врать? — Стоит ему поманить тебя ручкой — и всё? Сбегаешь под покровом ночи и летишь к нему на край света? — Париж — не край света. На кону жизнь человека, Гвейн. — На кону всегда чья-та жизнь, не правда ли? Это же твой стиль. Всё ради других, да? Гробить своё здоровье и жизнь на линию самоубийц? Запросто! Прыгнуть под автобус? Конечно, всегда пожалуйста! Надо в Париж? Значит, в Париж. Гипс не помеха, Гвейн не советчик, да? Всё. Пора выходить. Мимо прошла стюардесса, кажется, что-то спросила. Мерлин на всякий случай буркнул: «Нет, спасибо». — На самом деле ты так не думаешь. Ты знаешь цену человеческой жизни. — А как же твоя жизнь? Какова цена ей? Грош. Дырка от бублика. Ноль. — Не сейчас, Гвейн. Я опоздаю на самолёт. — Ах, ну да. Тебя ждёт Париж и Артур, — оскал. — Она его сестра! — Мерлин вспыхнул и почувствовал, как этот огонь жжёт его позвоночник, кипятит кровь. — Я не могу позволить этому случиться! Ты же понимаешь! Я… Я потеряю его. — Выйдешь из квартиры — потеряешь меня. — Что? — недоумение, шаг назад. Мерлин шарахнулся от лучшего друга, как от чумного. — Зачем ты так? Плеер. Вот что он забыл. Деньги, билеты, паспорт и плеер, конечно же, чёрт. Плеер и наушники, чтобы заглушить мысли. Облака становились всё ближе, готовились принять всех заблудших и страждущих в себя, укрыть, закутать, спрятать. И Мерлину очень хотелось спрятаться и заснуть в мягком комке облаков. И спать, спать, спать, пока всё не разрешится само собой. Самолёт медленно шёл на посадку. Гвейн дотронулся до стены, будто ища поддержки. Запустил пальцы в волосы. Позволил руке выпутаться и безвольно упасть, голове опуститься, а чёлке закрыть лицо. Это было так не похоже на Гвейна. Сильного, рассудительного, по-доброму грубого Гвейна. Мерлин не видел его таким никогда. И понял: не должен был видеть и дальше. — Прости. Я не прав. Всё в порядке, — сказал он скорее себе, чем Мерлину. — Ты не потеряешь меня. Иди. Мерлин стоял, спиной едва не касаясь двери, и не мог заставить своё тело двигаться. — Иди! — Гвейн сверкнул на него глазами, и Мерлину показалось, что он снова разорвётся молниями, но нет. — Спасай принцессу для своего принца. — Да что не так? Чем тебе так не угодил Артур? Гвейн хмыкнул. — Что такого он сказал тебе тогда в больнице? — Что за Манчестер болеют одни неудачники. — Гвейн, — предупреждающий взгляд. — Знаешь, ты единственный, кто способен довести меня до истерики. До этих девчачьих криков и… — Гвейн. — Ты так сильно хочешь узнать, что он сказал в больнице? Да ничего особенного, — Гвейн пожал плечами как-то неловко, поломанно, будто все его крепкие мышцы разом куда-то делись. — Он спросил, что я тут делаю. Я ответил. Он спросил, сколько я уже жду. Я ответил. Он спросил… Мерзавец, хах. Спросил, люблю ли я тебя. Нет, не так. Он спросил, как давно я тебя люблю. Самолёт слегка качнулся, дёрнулся, дождался охов со всех сторон и, довольный своей выходкой, продолжил терять высоту. На секунду — всего на секунду — Мерлину показалось, что сейчас они начнут падать, прямо как в фильмах. Все будут орать, стюардесса призовёт сохранять спокойствие (безрезультатно), выпадут кислородные маски, самолёт спикирует носом в землю и разорвётся вспышкой огня и клубами дыма. И на секунду — всего на секунду — Мерлину подумалось, что не так уж он и против. Отступать дальше было некуда. Непослушное тело отказывалось предпринимать какие-то попытки спастись. Мерлин в смятении приоткрыл губы — стратегически неверный шаг, которым Гвейн не преминул воспользоваться. Хватило одного рывка, нескольких мгновений, половины вдоха, чтобы потрясти мир Мерлина, поставить его с ног на голову, швырнуть на амбразуру, растоптать, поднять, скомкать, выкинуть… Хватило одного поцелуя. Неуклюжего, смазанного, такого неправильного по сравнению с тем, предыдущим, больничным, жарким, нежным, идеальным… Артуровым. — Уважаемые пассажиры. Наш самолёт произвёл посадку в аэропорту Сиднея. Температура за бортом двадцать три градуса выше нуля. Просьба оставаться на местах до полной остановки двигателя. Наш полёт окончен. Желаем вам приятного дня. Мерлин знал, что его день будет каким угодно, но не приятным.

***

Предыдущие три дня были кромешным адом. Ладно, стоит допустить, что не кромешным. Стоит допустить, что не самим адом. Но лимбом точно. Предыдущие три дня… Стоп, уже четыре? Грёбаные часовые пояса. Предыдущие три дня Мерлин отвечал Артуру через раз, короткими, прямо-таки телеграммными сообщениями типа «ясно», «круто», «ага», «ок». Если Артур что-то и заподозрил или обиделся, то виду не подал, но сам стал писать меньше. «Может, я всё испортил», — думал Мерлин. Может, так оно и было. Три дня он не мог нормально спать, а ел только потому, что Гвейн напоминал, готовил, приносил еду, снова напоминал, сидел рядом, пока тарелка не опустеет. Мерлин просматривал расписание вылетов каждые полчаса. На третий день он не выдержал и решил лететь в Париж. Лучше заранее. Лучше пусть у него будет несколько дней в запасе, чтобы всё разузнать, может, как-то предотвратить, осмотреться… Боже, да просто не сидеть на месте. На третий день он собрал вещи, узнал время ближайшего рейса в Париж, заказал такси до аэропорта и… улетел в Сидней. Была ли в его поступках логика? Вряд ли. Знал ли он в глубине души, собираясь в Париж, что возьмёт билет до Сиднея? Возможно. Но ему необходимо было поговорить с Артуром до. Вдруг ничего не выйдет, вдруг он не сможет спасти её… Мама всегда говорила: если Судьба кинула в тебя камень — жди лавину. И Мерлин чувствовал, как камешек цепляется за камешек, а тот — за другой, за третий, и вот уже грохочущая волна сметает всё на своём пути. В первый день Артур сообщил ему, что планы поменялись, и он вернётся только через пятнадцать дней. Это было недопустимо поздно. Он бы не успел всё ему рассказать. Он бы не успел ещё раз взглянуть на него перед тем, как… Неважно. На второй день камни, катящиеся на него с воображаемой горы, сдвинули с места гигантский валун, и Мерлин сразу понял: ага, под ним его и похоронят. Та женщина умерла. Женщина в коме. Умерла. Женщина-которую-он-спас. Умерла. Умерлаумерлаумерла... На третий день Гвейн… На третий день Мерлин сорвался и полетел в Австралию. Дилетант-психолог, к которому Мерлин ходил в седьмом классе, сказал бы, что он убегает от проблем. Пф. Самозванец. О нет, Мерлин не убегал от проблем. Он мчался к ним на скорости 903 км/ч почти сутки, и теперь самолёт приземлился.

***

— Я не хотел тебе звонить. — Зачем позвонил? — Мерлин. — Ну конечно же, Мерлин. Он… — Заткнись и слушай. Этот звонок обойдётся мне в половину зарплаты, так что… Заткнись. И слушай. Мерлин летит к тебе. Я знаю, потому что… Я коп, ясно? Почему я вообще должен тебе объяснять? Он будет в Сиднее через девять часов. Вертись, как хочешь, запряги тасманских дьяволов в санки, найми частный вертолёт… — Я, конечно, польщён, но мои финансы… — Я сказал тебе заткнуться, помнишь? Мне насрать, каким чудом, но через девять часов ты должен быть в аэропорту Сиднея и встречать его с грёбаной табличкой, понял? — Зачем он… — Я спросил: понял?! — Ага. — Слушай дальше. Я уверен, что он расскажет тебе кое-что о себе. И это будет звучать, как бред сумасшедшего. Если ты сдашь его в психушку, или бросишь посреди незнакомого города, или сделаешь что-нибудь мудацкое (а мудаком ты и являешься), я клянусь, что найду тебя и задницу на рожу натяну. Чего ты ржёшь, засранец? — Ты откуда-то достаёшь мой номер, звонишь на другой край мира, лепечешь свои детские угрозы… Ха-хах. Столько драмы — и вокруг чего? В Мерлине забурлила юная кровь, и он полетел через океан к своему парню. Мило. О чём ты беспокоишься? Что он заблудится в большом и страшном Сиднее? Так я его встречу. Что он растратит все чаевые из своего буфета на поездку? Так я покрою расходы. Или ты волнуешься о сохранении его невинности? Ну, тут я ничего обещать не стану… — Заткнись! Господи, чаевые, да? Ты ведь даже не знаешь, кем он работает, не правда ли? — Он упоминал, что работает в кафе. Я предположил, официантом. — Кондитером. — Буду знать, спасибо. — Не смей говорить со мной таким тоном. Ты думаешь, что Мерлин обычный парень. С обычной работой, обычными заскоками на самовлюблённых уёбков, обычным юношеским максимализмом. Но в нём нет ничего обычного. Думаешь, я драматизирую. Хах. Ты его не знаешь. Ты его совсем не знаешь. И лучше бы так оно и оставалось, но он уже на полпути в Австралию. Как я уже сказал, он доверит тебе свою тайну, и только попробуй — слышишь? — только попробуй не оправдать его доверия. — И что же прикажешь мне делать? — Довериться ему в ответ.

***

Аэропорт Сиднея оказался… просто аэропортом. Было слишком светло для часа ночи, людно и шумно. А ещё пахло багажом. Собственно, всё, как и везде. Не то чтобы Мерлин ожидал чего-то особенного, но… Нет, вообще-то, ожидал. Он, вроде как, прилетел сюда, чтобы наделать глупостей и спасти жизнь, а в таких случаях мозг настроен на что-то более странное. В аэропорту же Сиднея ничего странного не было. Ровно до того момента, как Мерлин вышел из зоны паспортного контроля. Там был Артур. И Артур его ждал. Нет, стойте, на минуточку. Австралия, середина ночи, Артур Пендрагон (популярный блогер, бесспорный красавец, обожает золотых ретриверов) зевал, опираясь на перила, и ждал, безусловно, ждал Мерлина Эмриса (неудачник, калека, обожает Артура Пендрагона), даром что без именной таблички в руках, а так — чистой воды романтическая комедия. Только вот нихера не смешно. — Привет. Можно ли было сказать что-то глупее? Что вообще можно было сказать? — Здравствуй, — Артур слегка кивнул, скрывая ухмылку. — Какими судьбами? — Да так, — Мерлин сделал неуверенный шаг навстречу. Артур оттолкнулся от перил. — Мимо проезжал. Дай, думаю, загляну. Ещё два неловких из-за костылей шага — и Мерлин замер перед Артуром. Так близко, что можно было бы дотронуться рукой, если бы тело слушалось, а не каменело. Артур тоже бездействовал. Вокруг как бы образовался кокон из людей, которые проплывали со своими чемоданами рядом, с кем-то обнимались, что-то восклицали. — И ты даже не спросишь, как я узнал о твоём приезде? — резкое движение вперёд. — Захочешь — сам расскажешь, — робкое касание рукой. — Позже. Широкая ладонь легла на талию, и Артур сильно, но плавно притянул Мерлина к себе. Мерлин уже знал, что случится дальше, и в предвкушении закрыл глаза, приоткрывая губы для поцелуя. Артур, однако, предсказуемым быть не любил. Мерлин почувствовал тёплое дыхание на своей шее и распахнул глаза. Впрочем, ничего из того, что окружало его, он не видел. Лампы аэропорта, пёстрые магазины, люди — всё это скомкалось, размылось в калейдоскопический выброс художника-импрессиониста, всё перестало по-настоящему существовать, стало лишь фоном для единственного реального сейчас чувства. Кровь прилила к щекам и запеклась там. Толпа мурашек выбежала из-под ключиц и ринулась к горящим ушам, и Артур преградил им путь тёплыми губами, слизнул их кончиком языка. О, это был нечестный ход. Всё это случилось за секунду — и Артур отстранился. Никто вокруг даже не заметил его выходки, зато пара-тройка зевак оглянулось на звук выпавших из ослабевших рук костылей. — Растяпа, — прошептал Артур. — Самодовольный придурок, — выдохнул Мерлин ему в губы, всё-таки крадя свой долгожданный поцелуй.

***

Время, проведённое в такси, Мерлин не смог бы подогнать ни под одну ему известную измерительную систему, не уместил бы ни в одну величину. Секунды, минуты, часы, дни — все эти ярлыки казались смехотворным, абсолютно неуместными, когда дело касалось Артура. Время текло ни быстро, ни медленно, а в самый раз, чтобы становиться ничтожным и незаметным. Да и что вообще могло значить понятие «время», когда рука Мерлина лежала в руке Артура? Что подразумевалось под «минутой», когда она наполнялась голосом Артура, превращаясь в бесконечность маленьких бесконечностей? Чем были эти «полчаса» в такси, как не концентрацией всех счастливых мгновений, которые доселе были Мерлину знакомы, апогеем его бессмысленной до этого жизни?.. Да, точно, вся его жизнь казалась фарсом до этой поездки в такси. О, если бы кто-то ещё знал, что можно испытывать такое блаженство просто находясь рядом с Артуром Пендрагоном, весь мир упал бы к его ногам, как пал мир Мерлина. Впрочем, это была всего лишь поездка в такси. И стоило им покинуть машину, как рассуждения эти стали нелепыми сами по себе и растаяли вдалеке вместе с непривычным номерным знаком. Апогей жизни? Какие глупости. Пока Артур говорил что-то о Гвейне, кондитерах и прочей чепухе, а мысли Мерлина были так далеки от реальности, насколько это возможно, мимо проскальзывали незнакомые пейзажи, сменялись названия улиц, мельтешили достопримечательности Сиднея. Как только такси уехало, а Мерлин, наконец, огляделся вокруг, он понял: вот этот отель, в который они направляются, станет единственной достопримечательностью Сиднея для него. Преодолев небольшие препятствия в виде швейцара, лифта и коридора длинною в жизнь, они оказались в номере. А в номере оказалась одна кровать. Заметив некоторое смущение своего спутника, Артур не без самодовольства достал из кармана ключ-карту и сообщил, что за стенкой находится смежный номер. «Если нам потребуется ещё одна кровать», — пояснил он с непроницаемым выражением лица. Это «если» отозвалось в душе Мерлина столькими эмоциями, сколько не вызвал в ней предыдущий год жизни. В целом номер был весьма приятным, мастерски совмещая в себе гостиничную безжизненность и стильный уют. Пара картин, тумбочек, письменный стол, поднос со стаканами, пепельницей и разноцветными пакетиками кофе-чая, плоский телевизор, высокие шкафы. Мерлин с любопытством заглянул в ванную, прошёлся туда-сюда по комнате и сел на кровать — просто потому что стоять со сломанной ногой не очень-то удобно. Потом прилёг — всё дело в усталости после перелёта, не более. Артур улёгся рядом — наверное, за компанию, ничего такого. Давай, Мерлин, убеждай себя дальше. Убеждай себя в чём угодно, если это заставит разрастающуюся воронку тёмных мыслей и нехороших предчувствий хоть на несколько минут отступить на задний план. Мерлин уставился в потолок; простыни и одеяла пахли отелем, подушки валялись слишком далеко, но запах наверняка имели тот же. Артур протянул руку и взял его за подбородок, легко повернул к себе. Мерлин понял, что в любой момент они могут начать целоваться и чёрта с два их что-либо остановит. И это было… да, невероятно соблазнительно, но слишком быстро, неправильно — пусть и пьяняще доступно, слишком не так. Нет, их первый раз не должен был быть таким, как бы этого ни хотелось здесь и сейчас. Слишком сумбурно, слишком суматошно, слишком захламлено разговорами, которые нужно провести, делами, которые нужно совершить. И… Окей, Гугл, насколько сильно испортят секс гипс и слова: «Твоя сестра умрёт через три дня, но я попробую что-то с этим сделать»? Ох, пожалуй, очень сильно. — Тебе не кажется это странным? — сказал Мерлин тихо-тихо, зная, что Артур ловит каждое его слово. Артур ничего не ответил, лишь убрал волосы с его лба и оправил задравшуюся на животе майку, вызвав короткий судорожный вздох. — Я имею в виду, мы виделись всего два раза, и вот я уже лежу с тобой в одной кровати в австралийском отеле. — Не вижу в этом ничего странного, — Артур лукаво усмехнулся. — Не ты первый, не ты последний… Мерлин понимал, что это шутка, но что-то заставило комок в животе болезненно съёжится. — Я приехал сюда не ради секса. Пауза. — Уверен? «Нет». — Да. — Жаль, — вопреки своим словам Артур улыбнулся и легонько поцеловал Мерлина, чьё тело предательски потянулось навстречу. Нет, он никогда к этому не привыкнет. Артур встал и пошёл к минибару, из которого выудил две баночки колы. — Выглядишь слишком довольным для человека, которого только что обломали, — с ноткой обиды в голосе заметил Мерлин, приподнимаясь на локтях. Он смотрел на Артура до непристойности открыто, всё ещё не веря, что действительно наделён такими полномочиями: видеть его вживую, изучать его походку, движения, мимику, наблюдать артикуляции, различать выражение глаз. — Всё-таки ты идиот. Артур снова опустился рядом и протянул Мерлину холодную жестянку. — Не собирался я тебя тут растлевать. Чуть подразнить — пожалуй, но не больше. Это ведь такое удовольствие — испытывать твою гиперчувствительность, и я собираюсь выжать из этого периода твоих неадекватных реакций на мои прикосновения всё по максимуму, уж поверь. Мерлин почувствовал, как краснеет, а уже через секунду — как смущение уступает место обжигающе холодной решительности. Он не может дальше лежать тут и наслаждаться этими играми. Он позволил себе этот час блаженного игнорирования проблем. Всего лишь час в честь встречи, но теперь пришло время этому мыльному пузырю лопнуть. Артур погладил его щёку, задержался на скуле большим пальцем. Да, сейчас… Наклонился к нему и посмотрел в глаза, заставляя воздух в лёгких закружиться ураганом. Через минутку… Прикусил губу и тут же мягко провёл по ней языком, словно извиняясь. Запустил пальцы в волосы на затылке, углубляя поцелуй. Ещё немного… Рука Мерлина сама потянулась к Артуру, пальцы робко прошлись по колючей щеке, медленно и осторожно спустились к шее, как бы знакомясь с новыми ощущениями, спрашивая разрешения. Мягко обвели позвонки, пробираясь ниже по спине. Всего один поцелуй… — Подожди, — оторваться оказалось сложнее, чем Мерлину показалось сначала. В руке, которая не оглаживала спину Артура, по-прежнему была зажата ледяная баночка газировки. Мерлин отложил её в сторону. — Я должен тебе кое-что рассказать. Артур, будто бы вовсе не удивившись, слегка отодвинулся, но всё ещё был достаточно близко, чтобы Мерлин мог рассмотреть крошечные веснушки на его носу — подарок австралийского солнца. — Хорошо. Потому что я, судя по всему, должен кое-что от тебя услышать. Мерлин знал: то, что он сейчас скажет, со звоном разобьёт этот красочный витраж. Он чувствовал себя вандалом, подкравшимся с молотком к стеклянному произведению гениального художника. Это всё слишком нереально, чтобы быть правдой. Иллюзия жестокого фокусника. Мираж в обжигающих песках пустыни. Марево над плавящимся асфальтом. Галлюцинации его сгорающего в агонии мозга. Мерлин сделал глубокий вдох. За его спиной грохотала лавина.