Катастрофически

Возвращаться в Камелот вместе с Артуром было чарующе необычно. Вообще, с Артуром многое казалось необычным: кофе с Артуром, прогулка с Артуром, завтрак с Артуром… Всё это было самоценно и прекрасно, потому что таким был Артур, и потому что так многое они ещё не делали вместе. Даже поездка на поезде была сама по себе замечательна. Однако чем ближе они были к Камелоту и чем дальше от Эалдора (который для Мерлина больше никогда не будет прежним), тем тяжелее становилось в груди. Отступала пьянящая лёгкость прогулок под пушистым снегопадом, становилась всё более иллюзорной память о тёплых посиделках в удивительно людном для часа дня пабе, жарких поцелуях в темноте, прерываемых горячим шёпотом: «Не в доме твоей матери, Мерлин». Если честно, Мерлину уже было плевать, в чьём доме и чьей матери — хоть Папы Римского — он просто хотел Артура. До дрожи в коленях, до застывающего дыхания, до темноты в глазах — вот так вот, избито и банально, как глупый влюблённый мальчишка. Да и был он влюблённым мальчишкой, пусть и потрёпанным жизнью больше положенного. Но чего уж там: Мерлин хотел принадлежать Артуру полностью, целиком и без остатка. Хотя какой там остаток, о чём вообще речь? У Мерлина не было ни остатка, ни избытка — ничего. Рабство, прости Господи, античное рабство и первобытные инстинкты, рабство желанное, вымоленное. Это нездорово, наверное, думал Мерлин, как-то лихорадочно, чересчур, через край, через время и пространство. Мысль терялась, как всегда в присутствии Артура, всё терялось — смысл, причины и следствия. Ничего больше не имело значение, ничего не считалось важным, ничего — важнее, и это, конечно, подкупало — резко выдернуть себя из рутины, сдобренной горячечным предчувствием, и оказаться в светящемся от волшебства тумане: зыбком, восхитительном, таком настоящем на вид… Да, это было соблазнительно. И было страшно. Потому что когда весь мир сосредотачивался вокруг Артура, на Артуре, и не оставалось ничего больше — был ли шанс у других?.. Был ли шанс у самого Мерлина? Нет, конечно, нет, что за глупости, да ему и не нужно, забирайте даром, уносите прочь, не доверяйте ему, раздайте в хорошие руки, или плохие, или не раздавайте, забудьте, похороните… Не было у Мерлина никаких шансов — и он с радостью, со слепым восторгом готов был сгореть дотла. Но у других шанс должен был быть. Если вообще мог быть. Да, Мерлину было страшно. Он боялся пропустить что-то важное, боялся не заметить нечто за ослепительным сиянием Артура и одновременно боялся… заметить. Боялся этой щемящей, щенячьей, щебнистой, тщедушной зависимости. Боялся того, что ему впервые есть ради чего жить, точнее, нет, ему и раньше было, но впервые не надо, а хочется. Боялся, потому что с детства знал: стоит начать чего-то опасаться — и оно сбудется, стоит что-то полюбить — и оно исчезнет, прахом в руках рассыплется, умрёт в твоём же сне. Поэтому Мерлин старался не привязываться, не приплетаться, не въедаться намертво, любить осторожно, потихоньку, украдкой — да, украдкой, воруя моменты счастья у бессердечной вечности, у нескончаемого н и ч т о, в которое все рано или поздно уходят (поздно, пожалуйста, хоть бы поздно). Поэтому он навещал мать не чаще раза в год. Поэтому не сближался с Гвен, хотя в какой-нибудь другой, менее беспощадной и безнадёжно горькой реальности они могли бы стать хорошими друзьями. Поэтому не заходил к Гаюсу на чай. Не перезванивал Фрее. Исключением, первым тревожным звоночком стал Гвейн. Он нагло втиснулся, впихнулся в личное пространство Мерлина. Насильно мил — это про него, точно: захотел — и стал другом, привязал к себе так плотно и бесцеремонно, что и не оспоришь, не вывернешься. И Мерлин смирился. А потом появился Артур. И в глубине души Мерлин знал, что это конец. Что конец начал свой отсчёт в момент, когда телефон на столе Мерлина задребезжал от Артуровского звонка. Что такое украсть незаметно было нельзя. Что вечность всё знает, видит и уже точит дамоклов меч. Мерлин знал, что не имел права быть настолько счастливым, ну разумеется, не имел. А потому давил в себе это чувство, случайные, нелепые улыбки, без его воли цветущие на губах — чтобы никто не заметил, не разозлился, не отобрал… Но пока что всё было на удивление хорошо. Такое простое, наивное, детское, спокойное слово. Скучное? Возможно. Но Мерлину только и хотелось, что ленивую беззаботную скуку. Решать, куда пойти на ужин. Что надеть. Что купить в магазине. Чем бы заняться. Мерлин в очередной раз задумался о жизни без своего «дара». Каково бы это было? Каково было бы не бояться ложиться спать? Каково было бы засыпать с желанием проснуться? Каково было бы закончить университет? Не потерять стипендию из-за трёх месяцев в психиатрической лечебнице? Из-за бессонницы — ха-ха, бессонницы! Каково было бы не бояться увидеть во сне знакомое лицо? Каково было бы любить без оглядки на бездонную тьму глазниц всегда стоящей за спиной Смерти? Планировать будущее? Знать, что оно есть? Знать, что успеешь состариться? Не помнить, что руки, которые видел когда-то во сне — молодые? Каково? Наверное, здорово. Мерлин не знал.

***

Прощаться тоже было странно. Удивительно, но за эту неделю Мерлин привык по утрам просыпаться в том же доме, что и Артур. Теперь же… Им что, придётся ходить на свидания, как нормальным людям, состоящим в нормальных отношениях? Сколько раз в неделю встречаются нормальные люди? И что делать, если цифра эта, какой бы они ни была, Мерлина заранее не устраивала? Потому что единственные числа, на которые бы он согласился — двадцать четыре и семь. Через косую черту. Это да, звучало отлично. — Ну… тогда… до встречи? — неловко давясь словами, пробормотал Мерлин, когда они оставили позади двери центрального камелотского вокзала, и Артур махнул рукой скучающему таксисту. Мерлин же пришибленно глянул в сторону автобусной остановки. — Не говори ерунды, я доставлю тебя домой, — невозмутимо отозвался Артур. Весь он, являющий собой образец, иллюстрацию из детской энциклопедии слова «отдохнувший», лучился спокойной уверенностью, которая заражала всех вокруг. Кроме Мерлина. У него был иммунитет к спокойствию и к уверенности — в детстве сделали прививку в виде неподъёмного чувства вины. Теперь заразы можно было не бояться. Они сели в такси, и, наверное, стоило порадоваться лишним десяти минутам — крохам да крупицам, проведённым с Артуром, но Мерлин почему-то не мог: радость примёрзла к позвоночнику. — Я тебе напишу. Тормоза такси жалобно взвизгнули, и Мерлин мысленно согласился с ними. — Знаю, — ответил он. «Знаю, что напишешь, но всё равно уже скучаю. Глупо, но, как говорится, из песни слов…» Артур потянулся к нему, будто в замедленной съёмке — ничего удивительного, время имело свойство сдаваться и вручать власть над собой Артуру. Его можно было понять. Мерлин вот тоже… Весь. Артуру. Губы его были такими пьянящими на вкус, что симптомы проявлялись мгновенно: головокружение, пылающие щёки, пробирающие пузырьками шампанского мурашки, забвение… А стоило ему податься назад, и всё — похмелье. Мгновенно и безжалостно. Даже не похмелье, а ломка. Ещё, ну пожалуйста, ещё секундочку, ещё разок… Таксист на переднем сиденье нетолерантно кашлянул, разрушая иллюзию интимного уединения. Мерлин вздохнул. Артур терпеливо, как маленькому, повторил: «Я тебе напишу». Даже соскучиться не успеешь, говорил его ласковый взгляд. «Уже успел», — с горькой нежностью подумал Мерлин и покинул наконец такси. Рюкзак сзади оттягивал плечи, заставляя ссутулиться, стать меньше, незаметнее… Послышался шорох колёс. Мерлин не оглянулся, побрёл медленно к подъезду. Оглянешься — всё, конец. Как у Орфея. Но Мерлин не дурак, он не станет. Прохожие смотрели на него и, казалось, видели насквозь. Знали всю подноготную, видели трепыхающийся сгусток тепла в его груди, который цвёл и раздувался, когда рядом был Он, и зябко сжимался, потухал, когда вот так — далеко, в машине, когда: «Я напишу», а не: «Утром рано вставать, идём спать». Мерлин обнял себя за рёбра, опустил голову, закрываясь чёлкой. Пусть не смотрят, это его, личное, он никому не отдаст. Пусть не завидуют, не сглазят, не отнимут… Мерлин упёрся взглядом во входную дверь. Здравствуй, реальность. Давно не виделись.

***

— А телефон… Тоже ты? — Заблокировал. И в Фейсбуке. И… везде, хотя ты и не заходил в Интернет особо. Мерлин, прости, правда, я… Мерлин дёрнул головой. Хватит. Простил уже. Травяной чай в кружке приятно грел ладони и пах Гаюсом. «Надо бы к нему наведаться, — подумал Мерлин рассеянно. — А то скоро на работу выходить». Отпил немного, поднял глаза на Гвейна. Друг расхаживал по кухне, не находя себе места. Офицер полиции, проведший не одно задержание, остановивший десятки преступников, бывавший в перестрелках… Нервничал, как мальчишка, извиняясь перед лучшим другом. Осунулся весь за эту неделю. «Бедный, — подумал Мерлин. — Спал плохо». Странное дело, но на Гвейна он совсем не злился. Да, было хреново. Лежать так, совсем одному, думать о случившемся, не видеть Артура, не знать, что нужен… Но это уже было, уже прошло, а теперь всё… Мерлин подавил мечтательную улыбку. Теперь его копилка воспоминаний наполнилась новыми, сверкающими драгоценностями. Ночами будет лежать и перебирать их любовно. Вот тут они с Артуром дурачатся в снегу, и Пендрагон валит его, нависает сверху, смотрит долго-долго, улыбается одними глазами и целует так горячо, что снег вокруг тает. А вот здесь он берёт Мерлина за руку, пока они идут домой. А вокруг так спокойно, снежно и звёздно, и мороз колет кожу, и Артур прячет их руки к себе в карман. И всё внутри Мерлина сворачивается тёплым клубочком, мурлычет. — Давай я тебе тоже чай заварю. Хороший. От бессонницы. Гвейн поджал губы, кивнул. Как виноватый пёс. Мерлин встал, подлил кипятку в заварник. Посмотрел на Гвейна, улыбнулся ободряюще. Друг ответил осторожной и кривоватой ухмылкой. Ладно, с этим можно работать. — Я хотел как лучше. — Ну да, — Мерлин чуть пожал плечами, мол, с кем не бывает. Подсказка: с Артуром. С Артуром не бывает, он всегда — как лучше. И даже когда как хуже, всё равно. — Я думал, ты это из-за него, и это он всё испортил, он тебя таким сделал, он… — Он замечательный, Гвейн, — мягко оборвал друга Мерлин. — С ним я… Мне хорошо. Нельзя. По-другому — нельзя, а то услышат и отберут. — Тогда ладно, — хмуро сказал Гвейн, хотя слышно было, что слова он эти продавил сквозь мясорубку внутри. «Прости, — подумал Мерлин, но промолчал. — У тебя тоже будет так, ты встретишь кого-то, и всё будет. И хорошо, и замечательно, и прекрасно, и лучше всех. Бабочки в животе, поцелуи на диване, и всё-всё-всё. Не со мной просто. Со мной — Артур, и я его люблю». Мерлин вздрогнул и быстро-быстро взял назад свои мысли. Вслух — нельзя. Даже тут, в голове. Пусть на подкорке будет, пусть под рёбрами, пусть в животе тёплым сиропом. Так надёжней. Гвейн с благодарностью взял кружку, отпил, ойкнул, втянул воздух сквозь зубы, поморщился: горячо. — Дурак, — улыбнулся Мерлин, качая головой. — Дурак, — согласился Гвейн неожиданно серьёзно.

***

Скучать по Артуру очень скоро вошло в привычку. Даже несмотря на то, что расставались они всегда максимум на день. Мерлину вообще казалось: неважно, даже если на пять минут, всё равно будет сидеть и тоскливо глядеть вслед. Ждать. Ж-д-а-т-ь. Слово это как нельзя удачно описывало его жизнь последние две недели. Утром он ждал, когда проснётся Гвейн, чтобы можно было шуметь: поставить чайник, сходить в душ, погреметь сковородкой… Потом он ждал автобуса. Ждал открытия Гаюсовой кондитерской. Ждал первого посетителя, чтобы встретить его доброжелательной улыбкой. Ждал, когда Артур проснётся (он всегда просыпался не раньше двенадцати) и напишет ему солнечное: «Доброе утро!». Ждал, когда Пендрагон уже привычно придёт в самом конце его смены. — А вот и твой последний клиент, — звал его Гаюс, и Мерлин нетерпеливо выбегал в зал, даже если руки были по локоть в креме, просто чтобы помахать рукой и улыбнуться так, что щёки болели. Разве что хвостом не вилял, и то только потому, что не было. А потом он заканчивал начатое пирожное, убирал за собой рабочее место, снимал фартук и выходил к Артуру, который к этому времени уже обычно доедал свой эклер. — Скажи честно, Мерлин. Ты добавляешь в них наркотики? — спрашивал он с наигранной строгостью и непременно облизывал пальцы. Невинный жест, а у Мерлина вот всё внутри переворачивалось и на место уже не становилось. — Только если считать любовь наркотиком, — весело парировал Мерлин и украдкой всовывал свою ладонь в Артурову. А тот со спокойной уверенностью переплетал их пальцы, и Мерлин чувствовал себя так, словно выиграл джекпот, только лучше. Словно парашют раскрылся, когда его вовсе не было. На этом месте Артур произносил что-то до неприличия циничное, вроде: «Любовь, Мерлин, это всего лишь ряд гормонов, вырабатывающихся в теле человека при стимулах». А Мерлин не спорил, лишь улыбался и кивал, как идиот. Пускай гормоны. Пускай химическая реакция. Пускай. Никакая научная терминология, никакие «британские учёные доказали» не могли разрушить то, что между ними было. Вторая половина дня была лучшей его частью. Они ходили в кино и пропускали весь фильм, потому что билеты на последний ряд не просто так берутся. Или гуляли по паркам, где Артур в шутку устраивал скандалы а-ля «Мой пёс-предатель любит тебя больше», потому что Кингсли валил Мерлина в снег, пытаясь выесть из-за шиворота весь снег, что Артур туда накидал. Или в музеи, где Мерлин вдохновенно рассказывал то, что ещё помнил из курса Ноттингемского университета, а Артур слушал без своих ироничных комментариев, так тихо и внимательно, что Мерлин смущённо сбивался, заливался краской и ещё несколько минут бессвязно бормотал, прежде чем история снова увлекала его, делая речь размашистой и живой. Или на какие-то элитные вечеринки, куда приглашали Пендрагона, и где Артур всегда гордо представлял его как своего парня, а потом с коварной улыбкой спаивал шампанским, чтобы потом заговорщицки прошептать на ухо: «А давай сбежим и будем снова полночи целоваться у твоего подъезда». Однажды они даже побывали в библиотеке, где Артур постоянно щекотал Мерлина щетиной и лез через плечо, мешая читать томик «Истории архитектуры Швейцарии XIII-XV веков». Мерлин делал вид, что злится, а сам млел и вздрагивал, и слова расплывались перед глазами, и «готические шпили» вместе с «изумительными витражами» и «сбегающими каскадами» растворялись на странице, а оставалось только: «Артур, Артур Артур Артур. Артур». Да, вторая половина дня была самой лучшей. Ради неё, к своему жгучему стыду, Мерлин отказался от посещения наркологического центра и волонтёрского офиса. «Это только на время, — убеждал он себя. — Я только немного пообвыкну и вернусь». Но что-то внутри говорило: не пообвыкнешь. Всегда будешь плавиться от его взгляда, прикусывать губу, всегда будет живот приятно крутить, и всегда от шёпота — мурашки, а от поцелуев — вверх, вверх, выше неба и прочь из атмосферы. И именно поэтому хотелось ещё, хотелось больше, залпом, алчно и через край. Каждый день, каждый час и каждую секунду. «Я эгоист, — думал Мерлин. — Ужасный человек». И улыбался, потому что Артур обнимал его сзади с нелепым: «Угадай кто?» после минутного расставания. Потом, правда, наступали расставания не минутные, когда Артур провожал его до подъезда, и Мерлин отправлялся вверх по лестнице, домой. Артур никогда не поднимался и к себе не звал, и если это и напрягало, то только далеко на задворках сознания и мгновенно забывалось, когда через час Артур звонил из дома как ни в чём не бывало, и они часами болтали, как раньше, словно только что не провели полдня вместе. Мерлин старался говорить шёпотом, но всё равно иногда срывался на душащий смех, и Гвейн через стенку стучал ему с ворчливым: «Да лучше бы вы тут трахались, ей-богу». Артур ложился поздно, а вернее, рано, когда уже светало, и оставалось подождать совсем немного, чтобы идти в душ, и ставить чайник, и греметь сковородой… Да. Распорядок дня казался Мерлину идеальным, только вот чего-то в нём не хватало, а именно — сна. Нет, первую неделю Мерлин честно спал. Между «Спокойной ночи, Ме-ерлин» и будильником на работу. А потом кошмары неожиданно вернулись после такого долгого, обманчиво-сладкого затишья… 15:10, среда. Последний взгляд на часы и спешные шаги куда-то. Ворс ковра, дверь, оглянулся через плечо: золотистая табличка «63». Длинный коридор, эхо шагов отдавалось в голове. Они были мягкими, тихими из-за ковра, а в голове всё равно звучали набатом. Почему-то прошёл мимо лифтов, двинулся к лестнице. Много пролётов: два, пять, десять… Двенадцать. Вышел через дверь, замок которой был сломан, и сразу нырнул в толпу. Пёстрые одежды, озабоченные лица, час пик. В затылке свербящее чувство: оглянись, оглянись… Не больше минуты — и снова на лестницу, только уже не пустую, а кишащую людьми, и запах сухой, тёплый, пыльный… Мерлин проснулся и хватанул ртом воздух, как рыба, оказавшаяся вне воды. На крючке. Насквозь. Попробовал отдышаться, сел, закашлялся. Что это. Блять. Было?! «От первого лица, — понял Мерлин. — Снова. Нет, пожалуйста, только не… Ну почему сейчас, почему когда всё так… Нет, стоп, думай». Мерлин схватил блокнот, который всегда лежал на тумбочке, щёлкнул лампой. Слова неровным почерком ложились на лист: «Отель! Шестой этаж (два пролёта на этаж, важно), номер 63, 15:10. Лондон? Метро». Метро. И вот теперь вязким холодом накатил страх. Мерлин дрожащими руками схватился за телефон, набрал Артура. «Возьми-возьми-возьми…» — Алло? — голос совсем не был сонным. Ну да, точно. Полуночник. — Я… — слова застряли в горле ледяными лезвиями. — Мне… — Кошмар? — понятливое и встревоженное. Мерлин кивнул. Спохватился. Шепнул: «Да». — Мне приехать? Мерлин представил: Артур в его кровати. Артур, обнимающий его и успокаивающе поглаживающий по голове. Артур, говорящий на ухо: «Всё будет в порядке». Артур, которому невозможно не поверить. «Да». Артур, которому придётся всё рассказать. — Нет, — голос дрогнул, и Мерлин добавил увереннее: — Нет, уже нормально. Правда. — Точно? — Да, просто… Расскажи что-нибудь. И я засну. — Ну ладно, — прозвучало подозрительно. — В одном королевстве жил да был один глупый Волшебник… Мерлин, как по команде, расплылся в улыбке, поджимая колени к груди и сворачиваясь под одеялом. От трубки отдавало теплом. Утром он расскажет всё Гвейну. До конца недели так и не заснёт.