Катастрофически

В движениях и прикосновениях Артура было так много заботы и нежности, что Мерлина мутило. Артур перебирал его волосы, гладил плечи, целовал скулы и виски, а Мерлин сидел неподвижной сломанной куклой и смотрел в стену, на которой старые часы с кукушкой щелчками отбивали каждую секунду. Желудок сжимался нервными спазмами, к горлу подкатывала тошнота, и Мерлину впервые хотелось, чтобы Артур отстранился. Сегодня в четыре семнадцать пополудни в Лондонском метро был задержан среднего возраста мужчина с целой сумкой взрывчатки. Мотивы его красочно расписали газеты. Все заслуги приписали полиции, хотя тот, кто действительно был героем дня, сейчас ласкал шею Мерлина неторопливыми поцелуями, от которых тот задыхался — и на этот раз ничего, совершенно ничего приятного и романтичного в этом не было. Потому что Мерлин знал, что совершил ошибку. — Ме-ерлин, — протянул Пендрагон с добродушной насмешкой, впрочем, Мерлин считал себя достаточно преуспевшим в артуроведении, чтобы расслышать сквозящую в его спокойном голосе тревогу. — Как-то ты не слишком рад для человека, который спас сотни людей. — Это ты их спас, — безжизненно откликнулся Мерлин. — Окей, поправка: как-то ты не слишком рад для человека, чей парень спас сотни людей, — усмехнулся Артур и снова потянулся за поцелуем, но, наткнувшись на затравленный взгляд синих глаз, со вздохом отстранился. Спросил серьёзно и устало, с горькими нотками раздражения: — Что не так? Мерлин и рад был бы ответить, только вот сам не знал. Но да, что-то определённо было не так, что-то было катастрофически не так, непоправимо, невообразимо… Неправильно. Это чувство внутри. Воронка взрыва, разверзнувшаяся, чтобы забрать жизни, раззявившая свою уродливую пасть и застывшая во времени. В ожидании жертв, которых кто-то умыкнул прямо из-под носа. В ожидании боли, ужаса, криков и крови. Воронка, не получившая своё и теперь медленно обращающаяся во что-то ещё более страшное, чёрное, что-то, готовое забрать намного больше жизней. Он спас Моргану — погибло двое. Он спас целую станцию, и… Что дальше? — Мне кажется, мы поступили неправильно, — тихо сказал Мерлин, опуская взгляд. Ему даже не нужно было смотреть на Артура, чтобы знать, что сейчас написано на его лице: недоумение и «Ты идиот, Мерлин». — Мы спасли людей от теракта, что в этом может быть неправильного? Наоборот, Мерлин, это самое правильное, что ты делал в своей жизни. Твой дар для такого и предназначен, — сказал Артур так, как ребёнку объясняют, что брокколи — это полезно. Мерлин упрямо мотнул головой, поджимая к груди колени. Они сидели на кровати в его комнате, куда Артур пришёл полчаса назад — прямо с лондонского поезда, — чтобы сообщить, что всё прошло успешно, всё кончено, Мерлин, мы сделали это. Но Мерлин и так это знал, даже не включая новости. Он с самого утра чувствовал, как разворачивается нечто внутри, чувствовал его голод и предвкушение, его ожидание. И разочарование после. Ярость, страх, отчаяние. Они совершили ошибку. Они нарушили закон, который писался не для них. — Иногда я совсем не понимаю тебя, — вздохнул Пендрагон. — Неужели ты бы предпочёл, чтобы все эти люди погибли? — Я… — растерялся Мерлин. — Как ты можешь говорить так? — вскинулся он обиженно, обнимая себя за рёбра. — Просто всё произошло как-то… не так. Я вообще был дома весь день, и… — он пытался подобрать слова, но не мог. — Знаешь, это как если бы в кино злодей планировал что-то страшное весь фильм, а потом тебе бы это не показали, а лишь упомянули вскользь, и это было бы странно и неправильно, и будто бы с подвохом, и ты бы просто сидел, глядя на титры, и ждал сцену после них, зная, что там будет полная жесть. Артур вскинул брови. — Скажу банальность, но жизнь — это не фильм, Мерлин. Не всё обязательно должно быть эпично. Мы спасли сотни жизней, извини уж, если для тебя это было недостаточно зрелищно. — Да нет же, дело не в этом, — запротестовал Мерлин, но Артур уже не слушал — он встал с кровати и направился к двери. — Эй, ты куда?.. — В Лос-Анджелес. Я же говорил, ты забыл? Командировка, статья, Роберт Дауни-младший, — закатил глаза Пендрагон. «Точно», — вспомнил Мерлин. Артур говорил ему про поездку, но мало что задерживалось в голове у Мерлина из-за звенящего напряжения в последнюю неделю. Все его чувства были направлены на этот взрыв — так и не произошедший. Мерлин поднялся с кровати и босыми ногами пошлёпал за Артуром в коридор, где, прислонившись плечом к косяку, молча наблюдал за тем, как тот обувается, повязывает простой чёрный шарф и накидывает на широкие плечи пальто. Как всегда, само совершенство, теперь ещё с этой самодовольной аурой героя-спасителя. Но ему даже шло. Артуру вообще всё удивительно шло. — Я вернусь через четыре дня, — сказал Пендрагон, подходя к Мерлину для прощального поцелуя, но застывая на секунду перед этим, чтобы положить сухую ладонь на холодную щёку. — Не делай глупостей, — сказал он со вздохом и подался вперёд, накрывая губы Мерлина своими. Тот с трепетом откликнулся, обнимая парня на прощание. И что-то в этих словах было не то… Словно что-то потустороннее, тёмное, пророческое. Что-то, что Артур будто не должен был говорить, будто не собирался вовсе, будто слова эти кто-то другой вложил в его уста — или что-то другое. И от этого по коже Мерлина пробежал холод, пробравший не то, что до костей — куда сильнее. Покрыл толстой корочкой саму его суть, и Мерлину на секунду показалось, что сейчас вместо воздуха из лёгких он выдохнет ледяную крошку, вспарывающую нежные стенки гортани до крови. Артур ушёл, оставляя Мерлина смотреть на безучастно существующие рядом с ним предметы: вешалку, дверной глазок, кроссовки с грязными шнурками… Обезартуренная квартира давила пустотой и одиночеством. И Мерлин вдруг отчётливо понял, что не сможет вынести этого. Не сможет. Совсем никак. И он вылетел из квартиры так, словно она была в огне, словно он наглотался дыма и теперь не мог протолкнуть в лёгкие ни вдоха. Не оглядываться. Уходить и не оглядываться на ту бездну, которая осталась там, на кровати, где он просидел всё утро в ожидании. Он знал, чувствовал: она всё ещё там. Не в этом мире, а в другом, изнаночном, о котором только ему не посчастливилось узнать. Раскинула свои щупальца, никому не видимые, и теперь ждёт его. И если и были люди, которые могли ему помочь, Мерлин с ними знаком не был. Зато знал, у кого может быть хотя бы часть ответов.

***

— Ты должна рассказать мне всё. Мерлин не просил, он констатировал факт, и Хунит поняла это по одному только взгляду на сына. По напряжённо сведённым бровям, по сжатым челюстям, по жёстко очерченным скулам, по глазам, в зрачках которых абсолютной тьмой плескалось отчаяние. Хунит дёрганно кивнула и пропустила Мерлина в дом. Внутри было тепло и сухо, слегка пахло куриным бульоном, но обеденный аромат почти выветрился, оставив только едва уловимую тень себя самого. Пахло знакомым стиральным порошком, саше, которые мать собирает сама и бережно кладёт в каждый шкаф. Пахло домом. Мерлин съёжился и ссутулился, чувствуя себя здесь как никогда лишним, будто его натянутой от тревоги душе не было места в этом уютном детстве. Будто свет этого дома заставил его тьму боязливо и нервозно сжаться. Будто груз ответственности на его плечах не протискивался в дверной проём вместе с ним. — Может, кушать хочешь, милый? С дороги, наверное, проголодался, — пролепетала Хунит, суетливо убегая на кухню, чтобы спрятаться за бытом, занять руки успокаивающими привычками: набрать воды, зажечь плиту, поставить чайник, достать чашки и сахарницу. Мерлин сглотнул комок стыда и чувство вины. Мама не заслужила такого, конечно же, нет. Но он должен был узнать. Больше откладывать некуда, когда всё, что осталось — это пропасть и шаг. — Отец пытался кого-то спасти? — спросил Мерлин напрямую, присаживаясь за стол, чтобы сгладить как-то острые углы этого разговора. Хунит вздрогнула от вопроса, на который так и не ответила в прошлый раз. — Ты и сам знаешь, что да, — отозвалась она тихо, высыпая печенье из упаковки в фигурную вазочку. Мерлин молчал, потому что мать и так знала, что это не тот ответ, которого он ждёт. — Он пытался остановить теракт в самолёте, но попал в тюрьму, обвинённый в его организации. Пассажиры погибли. Все до одного, — сказала она, и сухой холод её тона окутал всю кухню. Вазочка с печеньем опустилась ровно в центр стола с оглушающим стуком. В нежелательной тишине любой звук раздирает барабанные перепонки взрывной волной. Мерлин продолжал свой немой бойкот. Эту историю он уже знал. И, разумеется, не верил в то, что Хунит надеялась отделаться ею. Нет, она собиралась рассказать всё — это было ясно с той секунды, как она открыла дверь и увидела на пороге сына. Мерлин знал: она расскажет. В своём темпе. — Зелёный или чёрный чай, сынок? — спросила она, и Мерлин коротко отозвался: «Чёрный». Хунит подвинула к нему сахарницу, и Мерлин по привычке засыпал три ложки в свою детскую чашку: синюю, с россыпью золотистых пятиконечных звёзд. Погладил знакомый пальцам скол на ободке. — Когда тебе было два года, твой отец спас мальчика. Мерлин едва ли не вздрогнул: столь парадоксально неожиданно было произнесено то, чего он так ждал. Взгляд остановился на старой царапине на столе и, казалось, примёрз. — Он видел во сне, как мальчик падает с горки на площадке прямо у нашего дома. Помнишь ту площадку, милый? Там были ещё эти камушки-черепашки… — голос Хунит на несколько секунд приобрёл то ностальгическое звучание, от которого Мерлину захотелось укутаться в плед, обнять кружку ладонями и с упоением слушать истории, которые теперь живут только в памяти его мамы. Он даже кивнул зачарованно, мол, да, помню, хотя ни площадку, ни черепашек из воспоминаний выудить не смог. — И он не смог удержаться, понимаешь? Он знал место и время, он даже знал мальчика… Его звали Мордред, сын наших соседей. Это был милый мальчик, чернявый, голубоглазый. Думаю, он напомнил твоему папе тебя, сынок. Думаю, он… Она замолчала, качая головой и бездумно размешивая что-то в своём чае, хотя давно перестала пить его с сахаром. Мерлину хотелось поторопить её, но он молчал. Царапина, от которой он так и не смог оторвать взгляд, начала приобретать какой-то прямо-таки сакральный смысл. Хунит молчала, чай остывал, кухня старого дома уплывала куда-то, отделившись от здания, Эалдора и всего материального мира. — Он спас его? — спросил Мерлин в конце концов. — Да, — отозвалась Хунит так, словно не молчала до этого десять минут кряду. — Спас. В разговоре образовалась та самая пауза, из которой было ясно: история этим не заканчивается. Но на этот раз мать не стала затягивать с продолжением. — Ты разве не помнишь его, милый? — спросила она, и голос странно дрогнул, будто неуместный смех едва не прорвал пелену, покрывшую старую рану. — Мордреда? Мордреда Блейка. Мерлин нахмурился и покачал головой. Откуда он мог его помнить? В детстве весь его мир, всех его друзей заменял Уилл. Мерлин с трудом мог припомнить имена одноклассников, а ни с кем из соседских детей не общался вовсе. Мордред Блейк… И всё же… Всё же что-то в этом имени показалось знакомым. Что-то, отдающее вовсе не площадками, не играми, не детством. Что-то страшное, непонятное, похороненное в подсознании, что-то… Нет. Нет, не может… Не может?.. — М-мордред Блейк? — переспросил Мерлин. Взгляд соскользнул с царапины, резко поднимаясь к лицу Хунит. — Тот самый Мордред Блейк? — Газетчики месяцами не оставляли тот случай в покое. Мне приходилось прятать газеты от твоего папы и переключать новости, когда он возвращался с работы. Но это не помогало. Это его сломало, милый… — Хунит вдруг встала из-за стола и начала убираться. Невыпитый чай отправился в слив, губка нервными движениями заелозила по чашке. Мерлин тоже встал и уставился на стул, будто та частичка, которую он только что потерял, оставил здесь, могла быть заметна. Будто он мог увидеть щупальце бездны, которое дотянулось аж до Эалдора. Чтобы забрать его и поглотить. Мерлин вышел в пахнущую свежестью и талым снегом весну, задыхаясь и пошатываясь. Хунит не обернулась. Хунит не удивилась его резкому уходу, как не удивилась внезапному появлению. В ушах звенело, нежно-розовый закат отблескивал всем тем прекрасным и мечтательным, всем тем ласковым и спокойным, что Мерлин оставлял позади с каждым шагом. Он знал. Знал всегда. Каждый день носил это знание в себе и каждый день прятал как можно глубже. Но больше не мог. Нельзя спрятать то, что разрослось, став больше тебя самого. Нельзя спрятать чёрную дыру. Они с Артуром нарушили баланс. Они ошиблись. Ошиблисьошиблисьошиблись… Они нарушили баланс. И Мерлин должен был его восстановить, пока не стало слишком поздно. Пока ещё можно что-то сделать. Пока бездна не вырвала свою жертву с процентами. Как это случилось тогда, когда много лет назад пятнадцатилетний Мордред Блейк средь белого дня в торговом центре «Оазис» без всякой видимой на то причины расстрелял тридцать восемь человек.