Катастрофически

Весна для Мерлина началась в мае. Камелот утопал в цветущих яблонях, а Мерлин мысленно шутил про растаявший снег. Потому что его снег действительно только-только начал таять где-то глубоко внутри. К лету грозил затопить сердце вышедшей из берегов любовью. Артур — последний циник и скептик (с пометкой «бывший») — листал замусоленный блокнот Мерлина и вдохновенно рассказывал о трёх новых возможностях спасти людей из его снов. Мерлин рассеянно улыбался и кивал невпопад, сидя на первой, самой зелёной и ароматной траве и зарываясь пальцами в мягкую шерсть Кингсли. Артур мыл его каким-то дорогущим собачьим шампунем, и всё, чего хотелось Мерлину на данный момент — уткнуться носом в загривок этого пса, но Кингсли, в отличие от своего хозяина, был игривым непоседой и усидеть на месте достаточно долго для объятий не мог. Он суетливо кружил вокруг Мерлина, подлезал носом под руку, ища ласки, прыгал в нетерпении, когда рука с палкой взлетала вверх. — К слову, твоя система записи оставляет желать лучшего. Как и степень детальности описания, — заявил Артур, когда ветка в очередной раз отправилась в полёт, и пёс радостно кинулся за ней. — И хватит давать ему угощение каждый раз. Это обесценивает их. — Какая же ты задница, Пендрагон, — хихикнул Мерлин, запуская руку в пакет с вкусняшками и скармливая Кингсли целую жменю, а потом закидывая одну из собачьих печенюшек себе в рот. Лицо Артура скривилось в гримасе омерзения. — Фу! Ты отвратителен, — сказал он, отбирая у Мерлина пакет с нарисованным на ним ретривером — ни дать ни взять брат-близнец Кингсли. — Если ты думаешь, что после такого я когда-нибудь тебя поцелую, ты сильно ошибаешься. — Они вкусные, сам попробуй, — улыбнулся Мерлин беззаботно и упал спиной на траву, щурясь от слепящего глаза солнца. — И этот человек работает в кондитерской, — цокнул Пендрагон. Он сидел рядом, но не на траве, а на скамейке, и всё ещё не собирался уходить от темы мерлиновых записей. — Я тут подумал: было бы куда удобнее, записывай ты всё в компьютер, привязывая данные к календарю. В ближайшее время надо будет заняться этим. Согласен? — Я согласен лишь с тем, что у тебя есть бесспорный талант превращать всё в смертельную скуку, — промурчал Мерлин, потягиваясь и зевая: солнечное тепло разморило его слишком быстро. — Ты не можешь согласиться с тем, чего изначально не заявлялось, — закатил глаза Артур, подзывая Кингсли к себе, чтобы тот не мешал Мерлину валяться на земле. Потому что Кингсли мог и палку на лицо сбросить, и по груди потоптаться, и обслюнявить с ног до головы. Артур знал. — Не могу ли?.. — Определённо. — А кто мне запретит? — Законы логики и здравого смысла. — Так и сказал бы: никто, — улыбнулся Мерлин лукаво. — Сам напросился, — вскинул брови Артур и убрал руку с ошейника. Кингсли с энтузиазмом кинулся к лежащему парню, пытаясь то пристроиться сверху, то совершить носом подкоп. Мерлин звонко захохотал, безуспешно отпихивая пса. Артур тихо улыбнулся, складывая на груди руки и всем своим видом демонстрируя нежелание помогать. Они возились в траве ещё какое-то время, а потом Артур поднялся со скамейки и сказал: — Идём ко мне. Мерлин удивлённо сел, продолжая по инерции гладить пса. В голосе Артура слышалось что-то лёгкое и светлое, тёплое, весеннее. Артур сам был сейчас воплощением весны: свежий и цветущий. Долгожданный. — Хорошо, — откликнулся Мерлин со смущённой улыбкой. Они могли препираться сколько угодно, но по итогу значимым всегда оставалось только что-то вроде этого медового «идём ко мне» и робко-счастливого «хорошо».

***

— Странно, что мы вместе уже так долго, а я всё ещё не был в твоей квартире, да? — сказал Мерлин, проходя в лифт — и даже тот был элитнее всего его жилья. — Что ты скрываешь от меня, Пендрагон? — Жену и абажуры из человеческой кожи, — с серьёзнейшим лицом ответил он, привычно тыкая в кнопку последнего этажа. — Жену? — притворно возмутился Мерлин. — Сердце мне не разбивай. — Хочешь сказать, что наличию у меня свидетельства о браке ты предпочёл бы, чтобы я оказался маньяком-людоедом? — насмешливо уточнил он. — А жена была бы красивой? — Сказочно. — Хм-м, — протянул Мерлин, уже даже не пытаясь скрывать веселье. Узнать, какая же она, артуровская квартира, не терпелось. Он представлял её много раз, всегда просторной, светлой и стильной. Всегда пахнущей Артуром. Обставленной по последней моде, но без излишеств. Современной, удобной, чистой. У всего там должно было быть своё место: у каждой подушки и у каждой чайной ложки. Даже ключи наверняка висят на специальных крючочках в ключнице. Рядом с поводком Кингсли. Мерлин улыбнулся. Может, когда-нибудь и у него будут свои ключи от дома Пендрагона. И Артур непременно будет отчитывать его каждый раз, когда он рассеянно положит их на тумбочку, а не повесит на их законное место… — Не сюда, идиот, — фыркнул Артур, когда Мерлин зачем-то сразу свернул направо, выйдя из лифта. Схватил его за руку, одёргивая, и направился к двери. Руку так и не выпустил. Ключ Артура ворочался в замке с приятными слуху щелчками. Кинглси нетерпеливо вилял хвостом, перетаптываясь на месте, будто за дверью его ждали все собачьи радости мира. Мерлин отчасти ощущал себя немного Кинглси. А потом они вошли внутрь. «И грянул гром». Так же писалось в том рассказе?.. Только никакого грома не было. Была тишина — абсолютная, зловещая. Тишина, под звуки которой проходят самые роковые секунды, растягиваясь в бесконечности, и каждая бесконечность переполнена этой тишиной до краёв, которых нет. Мерлин смотрел на панорамные окна от пола до потолка. Они были прямо напротив двери — большие, начищенные до прозрачности, с видом на парк, трава в котором всё ещё хранила отпечаток мерлиновой спины. Он смотрел на эти окна, и окна смотрели на него в ответ. Мерлин узнавал этот взгляд. Он отблескивал сталью Дамоклова меча и не сулил ничего, кроме вечной тишины смерти. Паническая атака накрыла исподтишка, к чертям разрывая тонкую корочку счастья и надежды, которая запеклась на испещрённом ранами сердце. Из лёгких выбило весь воздух, Мерлин пошатнулся, отступая назад, но закрытая дверь безысходностью врезалась в спину. Перед глазами расплывалось всё, кроме глядящих в упор окон, обеспокоенный голос Артура где-то на периферии не мог прорваться сквозь плотную стену глухоты, нарушаемой лишь пульсацией крови в ушах. Это напоминало страшный сон, это и было страшным сном, чёрт, именно так… Он уже видел эту квартиру во сне. Квартиру, в которой он умрёт. Осознание выбило из-под ног землю, мир и ощущение реальности. Как глупо… Как глупо было считать, что он может что-то изменить. Нет, конечно же, нет. Вот она — Неотвратимость во всём своём чарующем величии. Во всей своей страшной непоколебимости. Всегда была рядом, всегда где-то на грани доступного. Артур жил здесь, жил с самого начала. Возвращался сюда каждый раз, когда покидал постель Мерлина. Писал здесь в свой блог, который Мерлин запоем читал. Отсюда он впервые позвонил ему на линию доверия. Здесь всё началось, здесь всё и закончится. Здесь, здесь, здесь… Это всегда было здесь. Смерть ждала его там же, где Артур засыпал, думая о нём. Очевидно. Это же было очевидно, да? Артур был ответом, всегда был. Он не отдалил его смерть, ворвавшись в его жизнь. Он её приблизил. Это Артур был ключом, это Артур мог изменять судьбы, а Мерлин — нет. Это Артур мог остановить теракт, это Артур мог спасти Моргану одним своим присутствием там. Потому что Мерлин физически не мог допустить его разочарования. Потому что если и есть что-то могущественнее Неотвратимости, то это любовь чистой пробы. Окна перед глазами задрожали, и Мерлин понял, хоть и не сразу, что это оттого, что Артур его трясёт. — Что, Мерлин?! Что случилось? Мерлин! Перевести расфокусированный взгляд на Артура было непросто. «Бежать», — мысль эта древними инстинктами прорезалась в поплывшем от паники сознании, и Мерлин вскочил, неуклюже трепыхаясь в руках Артура, судорожно пытаясь открыть дверь, но под ручкой был замок, он щёлкал, но не работал, чёрт, в какую сторону он… — Успокойся! Мерлин вздрогнул. Когда Артур приказывал, тело подчинялось вопреки таким мелким неудобствам, как жизнь, пролетающая перед глазами. Прикажи Артур воскреснуть, Мерлину бы пришлось. — Что с тобой, блять? Что случилось? — Артур резко развернул его за плечи, встревоженно всматриваясь в побелевшее лицо. — Надо уйти, — выдохнул Мерлин, чувствуя, как его пробивает крупная дрожь. — Надо уйти, срочно, скорее… — он снова развернулся, вцепляясь в дверную ручку. — Или же… — глаза распахнулись, и Мерлин порывисто отскочил от двери, как от огня. Огонь действительно был: он пожирал его изнутри, лишая кислорода и рассудка. — Нельзя уходить. — Да что с тобой творится?! Может, объяснишь? — Этого она и хочет, чтобы я ушёл, этого она и ожидает… — бормотал Мерлин. — Кто — она?! Мерлин мотнул головой, закрывая уши. Осел на пол, дыша через раз. Что делать? Что же делать?.. Как не оступиться, как сделать верный выбор, если каждый шаг лишь приблизит его судьбу. Он чувствовал себя Эдипом, пытающимся сбежать от неизбежного, но на деле лишь стремящегося ему навстречу. Всё, что бы он ни делал, чтобы обмануть судьбу, лишь приближало его к этому моменту. — Закрой окна, — попросил Мерлин лихорадочно. Артур склонился над ним, не зная куда себя деть и как помочь. — Что? — Окна. Закрой их. Навсегда. Закрой навсегда, — выдавил Мерлин. — Окна? Они не закрываются, в смысле, они не открываются вообще. Что не так с окнами? — Пендрагон опустился рядом, забрав похолодевшие ладони Мерлина в свои. Ну конечно. Не открываются. Конечно. Поэтому во сне они и были разбиты, поэтому по краям и торчали фигурные осколки. И как он сразу не понял?.. — Что не так с окнами? — повторил Артур требовательно, зацепившись за единственное понятное в происходящем. — Ничего, — отозвался Мерлин, пытаясь справиться с каждым вздохом. — Ничего. Я выбросился из этих окон. Выброшусь. Я выброшусь из этих окон. Ничего. Каким-то невероятным чудом Артур всё понял. Не спрашивал больше ничего, не уточнял, не обвинял Мерлина в сумасшествии. Он понял. — Идём, — сказал он, помогая Мерлину встать. Голос его был спокоен, как спокойны мертвецы, лежащие при всём параде в открытом гробу. — А Кингсли?.. — растерянно пробормотал Мерлин, слепо подчиняясь и позволяя Артуру вывести его из этого места. Что-то подсказывало, что возвращаться сюда Артур больше не захочет. — Попрошу Леона забрать его. Мерлин кивнул, хотя уже и забыл, что сказал Артур и что спросил он сам. Пендрагон вывел его из здания и повёл к такси, как контуженного, приобняв за плечи и будто пытаясь укрыть от всего мира своей рукой. В таком дорогом районе, как этот, найти такси не было проблемой — они куковали у каждого подъезда, сторожа добычу. — Я продам её. Завтра же, — сказал Артур, смазанно коснувшись виска Мерлина губами. Шепнул ему на ухо горячо и уверенно: — Мы переедем и больше никогда не вернёмся в Камелот. Будем жить в Лондоне. У меня и там есть квартира. Никогда не вернёмся сюда. Никогда. *** Как они оказались у него дома и как день сменился вечером, Мерлин помнил смутно. Были какие-то огни, какие-то слова... К чёрту. Даже пытаться выудить что-то из памяти было бессмысленно. Артур заказал ужин, но ни один из них к нему не притронулся. Мерлин подумал, что вышло как-то некрасиво по отношению к доставщику, и, кажется, пробормотал это вслух. Артур отозвался: «Глупости». Он вообще был на редкость притихшим и придавленным знакомством с Неотвратимостью. Мерлин снова чувствовал её. Бездну, разверзнувшуюся под окнами артуровой квартиры. Бездну, уже заполучившую его целиком много лет назад. И всё же она ждала. Артур уже несколько часов молча лежал рядом, перекинув руку через талию Мерлина и прижав его к себе. Дышал теплом ему в загривок. Кажется, спал. Мерлин чувствовал спиной его размеренное дыхание и считал вдохи вместо пресловутых овец. Помогало. Он и не тешил себя надеждой о нормальном сне, но знал: рано или поздно его накроет забытьём. «Мы переедем и больше никогда не вернёмся в Камелот. Будем жить в Лондоне. У меня и там есть квартира. Никогда не вернёмся сюда. Никогда». Мерлину так хотелось верить в это… Но это было ошибкой. Он чувствовал это, и с каждой секундой это чувство разрасталось, подобно опухоли, готовой вот-вот разразиться метастазами. От судьбы не уйдёшь, не уедешь, не сбежишь. Иногда остаётся лишь пойти ей навстречу. Иногда надо закрыть глаза и упасть в её объятия. Упасть…

***

Мёртвые говорили с ним, но губы их не двигались. Все они, все они смотрели на него своими невидящими глазами, обступив вокруг, и говорили. Голоса их стройным хором разносились прямо в его голове, и Мерлин знал: с ним говорит сама бездна. — Ты должен это закончить, — говорили они. — Ты должен это закончить. Их было так много, что Мерлин терялся, не зная, на кого смотреть, и желая не видеть вовсе. Их круг сужался, а в центре был он. Они шагали к нему с медленной неизбежностью. Неотвратимость не требует спешки. — Это твоя вина, Мерлин. Чем дольше он смотрел на них, тем больше лиц узнавал. Девушка, вскрывшая вены в ванной. Старик, споткнувшийся на лестнице. Наркоман, вонзивший в свою вену иглу. Его отец с торчащей из окровавленного бока заточкой. Уилл со свёрнутой набок челюстью. Его постаревшая, покрывшаяся морщинами мать. Растворившийся в возрасте Гаюс. Ланс с чёрными кругами под глазами и впавшими щеками. Гвен с побелевшими от старости кудрями. Моргана в пыли обвалившегося балкона. Гвейн с обожжённым лицом. И Артур. Артур смотрел на него, и голубая краска его глаз была съедена смертью. Губы посинели и пошли трещинами. Идеальный мрамор лица потрескался. Мерлин отшатнулся и попятился, натыкаясь на ледяные руки обступивших его покойников. — Ты думал, что сны предупреждают тебя о смерти, Мерлин? — раздалось в голове вспышкой боли, предчувствием скорого осознания. — Твои сны и есть смерть. Неужели ты не видишь? Неужели ты. Ещё. Не понял. Мерлин подавился вдохом, и руки мертвецов сцепились на его плечах и запястьях, обвились вокруг голеней, впились в шею костлявыми пальцами. Артур вышел из толпы, омертвевшая кожа отшелушивалась с его лица, обращаясь на лету в пепел. Мерлин уже знал, что он скажет. — Люди умирают из-за твоих снов, а не наоборот. Твои сны, сны твоего отца и твоего деда — это причина, а не следствия. Ты не заглядывал в книгу Смерти, когда видел их, Мерлин. Ты писал её. — Ты писал её. — Ты писал её… Очнувшись в холодном поту, Мерлин понял: это не было сном. Это было нечто куда более могущественное, куда более судьбоносное и страшное. Его сковал ужас, сонный паралич вцепился в него ледяными пальцами мертвецов, тяжесть тысяч смертей придавила его к матрасу. Прошли годы и столетия, прежде чем он смог повернуть голову. Артур спал. Безмятежно и спокойно. Мерлин кое-как поднялся и на негнущихся ногах поплёлся на кухню. Работающий телевизор тускло освещал пустую комнату. Гвейн часто включал его, чтобы шёл фоном, пока он пьёт кофе и собирается на ночную смену, а потом забывал выключить. Зато мерная речь диктора новостей заглушала звук плещущейся в стакане воды — руки дрожали. Жидкость не хотела спускаться вниз по пищеводу, застревала где-то в горле, заставляя давиться кашлем. — Мы прерываем трансляцию в связи с экстренным выпуском новостей, — голос говорящего отдавал вышколенным безразличием. И всё же он был взволнован. Настолько, насколько позволял профессионализм. Мерлин настороженно замер, стакан в руке заходил ходуном. — В два часа сорок четыре минуты в Камелоте полицейский участок номер три был подвержен террористической атаке. Взрыв произошёл семнадцать минут назад, команда спасателей и пожарных уже на месте. Число жертв уточняется. Стакан, который непременно разбился бы, будь Мерлин в фильме, с дребезжанием опустился на стол. Третий участок был участком Гвейна. Гвейн был на смене, и Гвейн был уже мёртв. Мерлин знал. Мерлин просто знал. Но он всё же вернулся в комнату неслышно и взял телефон, избегая даже взглядом соседней двери. Выбрал его имя из списка контактов и позвонил. Гвейн всегда брал трубку. Всегда был на связи. Сейчас его телефон был недоступен. «Потому что разлетелся на запчасти при взрыве», — услужливо подсказал мёртвый голос в голове. Мерлина обдало могильным холодом. Диктор в телевизоре продолжал вещать о взрыве, произошедшем девятнадцать, двадцать семь, сорок три минуты назад. Время сжалось, расплелось, растаяло. Время перестало иметь значение. — Только что версия с терактом была опровергнута заместителем начальника полиции Камелота. На настоящий момент самой надёжной версией можно считать нестабильность взрывчатки, изъятой офицерами полиции ранее. Нестабильность взрывчатки. Ещё бы. Взрывчатки, изъятой у Мерлина. Взрывчатки, которая должна была лежать в лондонском участке, которую Мерлин беспрепятственно выкрал, которую Гвейн у него забрал, которую должны были давно обезвредить, но не обезвредили, потому что Вселенная выстилает дорогу парадоксами специально, чтобы Мерлин мог пройти по этой дороге в свой личный ад. Потому что Мерлин сам выстилал эту дорогу. Он понял. Теперь он понял. «Ты не заглядывал в книгу Смерти, когда видел их, Мерлин. Ты писал её». Они ошибались, все они: Мерлин, отец, дед… Чудовищная ошибка, повлёкшая за собой тысячи смертей. Недопонимание — до того ничтожное, что должно быть смешным, но истеричный смех замёрз в груди и покрылся льдистой корочкой. Но теперь недопониманию пришёл конец. Всему их проклятию пришёл конец. И с пониманием, с осознанием этой простой, казалось бы, очевидной истины, на Мерлина вдруг снизошёл покой. Истинный. Непоколебимый. Неотвратимый. Мышцы расслабились, руки перестали дрожать. Мерлин выключил телевизор и пошёл собираться. Понимание принесло то облегчение, которое всегда искала его душа. Всё так просто. Всё оказалось так просто и прозрачно… Мертвецы, которых он носил внутри с самого рождения, улыбались. Это Мерлин убил их. Каждого из них. Вызвал их смерти своими снами, вписал их имена в темнейший из списков. А эти глупые трепыхания, нелепые попытки помешать случиться неизбежному… Какими же смешными и тлетворными они видятся теперь. Они делали лишь хуже. Лишь дарили надежду, которую стоило растоптать в зародыше. Не было никакой Судьбы. Никогда не было. Было лишь разрушительное проклятие их рода. Мерлин вернулся в комнату, чтобы взять из кармана Артура ключи от квартиры. Он больше не был Эдипом, нет, он был Орфеем: не оборачиваться. Ни в коем случае не оборачиваться, не смотреть на Артура, не смотреть на него спящего, такого открытого и уязвимого, не думать о том, сколько боли… Мерлин… Ему… Нет. Нельзя. Мерлин вышел из комнаты. Мерлин знал, что должен делать.

***

За панорамными окнами от потолка до пола отлично был виден рассвет. Архитекторы знали своё дело. Заря наливалась медленно, незаметно добавляя новые и новые краски в светлеющее небо. Скоро должно было выглянуть солнце, а горизонт окраситься теми же цветами, что видел Мерлин в своём сне. Осталось недолго. Уже почти. Мерлин коснулся пальцами стекла, и оно опалило его холодом куда более сильным, чем должно бы. За окнами была весенняя ночь, но она была тёплой и свежей. А ещё за окнами была бездна и смерть, и вот они опускали температуру ниже абсолютного нуля. «Окна? Они не закрываются, в смысле, они не открываются вообще», — вспомнил он. А ещё не разбиваются. По крайней мере, не вручную. Пистолет Гвейна оттягивал карман. Мерлин достал его и отошёл на пару шагов назад. Выстрелил не глядя — тут не промахнёшься. Прогремел выстрел, стекло обиженно звякнуло, мгновенно покрывшись россыпью трещин. Кое-где вокруг пулевого отверстия осыпалось. Мерлин отошёл ещё немного и пинком запустил в него стул. С мелодичным звоном тысячи осколков отправились вниз, в распахнутую пасть бездны. Мерлин почти безразлично оглядел оставшиеся у рамы куски стекла. Да. Вот так. Теперь идеально. Теперь прямо как во сне. Мерлин сделал шаг навстречу Неотвратимости. Эмоций не было. Как хорошо, как удачно, что их не было. Как спокойно, когда всё в твоей жизни решили за тебя. Ещё шаг. Это правильно. Впервые в жизни он уверен в чём-то настолько сильно. Ну, почти впервые… Был ещё Он, и была любовь к нему. Шаг. Артур возненавидит его. Шаг. Гвейн мёртв. Мёртв. Мёртв. Сердце выстукивало это о рёбра. Шаг. Горе шло по пятам, пытаясь настигнуть его и погрести под собой. Цунами. Шаг. Может, Мерлин окажется быстрее. Шаг. Шаг. Ша… — Мерлин! Нет. Нет, нет, нет… Только не это. Пожалуйста. Нет. Пожалуйста… Нельзя оборачиваться, нельзя, ну же, осталось немного, полшага, полмгновения… Но сколько бы историй ни было написано об Орфее, в каждой из них он неизбежно оборачивался. И Мерлин обернулся, потому что нельзя было иначе. Цунами обрушилось на него в ту же секунду, как Артур в ужасе застыл у дверей. И Мерлин понял: он не осмелится сделать шаг. Никто из них не осмелится. Нет, не навстречу. Только туда, назад, откуда веяло холодом и тишиной. — Пошутишь про порчу имущества? — выдавил Мерлин. Голос не слушался его, фраза вышла сухой и тихой. — Лучше про незаконное проникновение, — отозвался Артур эхом, которое бывает лишь в опустошённых, вывороченных изнутри комнатах. Молчание застыло между ними непреодолимейшим из препятствий. «Ну же, — подумал Мерлин. — Скажи что-нибудь. Накричи на меня. Отговори, как ты умеешь. Исправь всё». — Ты не посмеешь, — отчаяние в голосе Артура изрешетило что-то внутри. Остатки. «Ты ведь и сам в это не веришь», — изумлённо осознал Мерлин. И не было приговора точнее. — Я не позволю тебе сделать этого. Артур всё же приближался: как-то незаметно подкрадывался, становился ближе, но недостаточно близко. Он не успевал. Они оба понимали это. — Я люблю тебя. Не делай этого. Чёрт возьми, я люблю тебя, Мерлин! Безысходность этих слов нельзя было измерить ничем, кроме секунд, на которые сердце Мерлина перестало биться. Ухнуло куда-то вниз. Разорвалось на части. Остановилось. Артур признался ему в любви. Вот насколько всё было безнадёжно. — Гвейн мёртв, — сказал вдруг Мерлин. Он тоже уже был мёртв — чего ещё ожидать от человека, чьё сердце замерло. — Но это не причина, это следствие. Я узнал то, что следовало бы узнать давно. До встречи с тобой. Проклятие не предсказывает будущее — оно само воплощает сны, что мне снятся. И я не допущу… — Мерлин сглотнул. Ну же. Соберись! В последний раз соберись. — Нельзя, чтобы мне приснился ты. И… Я последний, Артур. У меня нет детей. Я могу унести это проклятие с собой. Больше никто не умрёт по моей вине. — Что… Что ты несёшь?.. — Это иронично, да? — Мерлин всхлипнул и отвёл взгляд. Глаза жгло, и он вытер их рукавом. — Работник линии доверия кончает с собой. Иронично ведь. Зачем он пришёл?.. Зачем он пришёл и испортил всё? Зачем разрушил его спокойствие, зачем пошатнул его уверенность? Несносный придурок... — Прости меня, прости меня, пожалуйста. — Нет, — Артур мотнул головой. Потянулся к нему, но рука застыла, не преодолев всего какой-то десяток сантиметров. Будто Пендрагон знал, каким-то образом чувствовал, что дальше ему нельзя. Что сила, ему неведомая, но куда более могущественная, чем он мог представить, не позволит ему протянуть руку дальше. Не позволит достать. Не позволит коснуться. Притянуть к себе, обнять, не пустить… — Мерлин. Нет. — Прости меня, — повторил Мерлин отрешённо. Потому что других слов не было. Потому что он понимал: Артуру будет больно. Ему-то плевать уже — темнота, забвение, всё, какая разница, но Артуру ещё жить целую долгую счастливую жизнь, потому что Артур не умрёт, никогда не умрёт. Ну, может быть, в старости, окружённый любовью и признанием. Но сейчас, сегодня, завтра Артуру будет больно, очень больно, и от этого разрывалось сердце. — Прости, — прошептал он снова. Подумал, что должен, наверное, сказать что-то пафосное. Что-то, что запомнилось бы. Что-то, что оправдало бы его. Будто могло оправдать… Но на ум ничего не приходило, а в голове крутилось лишь одно. Я люблю тебя. Не прощай меня, никогда не прощай, потому что такое нельзя простить. Потому что тебе будет легче, если ты сможешь злиться. Но помни, что я любил тебя. И я всегда буду тебя любить. Невысказанные слова царапали горло, только вот Мерлин не имел права их произносить. Нельзя признаться человеку в любви и выброситься из окна. — Всё будет хорошо. — Не смей, — прошипел Артур, и голос его сорвался. — Ладно, — Мерлин шмыгнул носом и некстати усмехнулся сквозь слёзы. — Ладно, ты прав. Всё не будет хорошо, всё будет плохо, но ты справишься. Потому что ты самый сильный и самый замечательный из всех, кого я знал. Я был счастлив с тобой. Мерлин закрыл глаза, чтобы не видеть его лица. Вдохнул. Выдохнул. «Это почти как упражнение на доверие, — подумал он. — Закрываешь глаза и падаешь спиной вперёд». А кто-то сзади должен тебя поймать. И если это не кто-то, а бездна, которая ждёт тебя уже давно, если это тьма, холод и смерть… Если это Неотвратимость… Что ж. Так тому и быть. От судьбы не уйдёшь, не уедешь, не сбежишь. Иногда остаётся лишь пойти ей навстречу. Иногда надо закрыть глаза и упасть в её объятия. Упасть… — Привет, я Мерлин, и я очень хочу помочь тебе. — Привет, я Артур, и я не собираюсь кончать жизнь самоубийством. — Ты… эээ… ошибся номером? — О, нет, я попал точно по адресу. Иногда Неотвратимость пахнет свежей весенней ночью, а тишина звучит, как крик. И крик этот отдаляется, отдаляется, отдаляется…