Катастрофически

Luckily, Arthur. 17 октября. Меня долго не было здесь и в интернете вообще. Многие из вас знают, почему, остальным объяснять я не намерен. Но думаю, я задолжал ему статью. Идея написать о линии доверия для самоубийц пришла ко мне давно. Наверное, обиженный мальчишка во мне вынашивал её втайне долгие годы, после того как близкий мне человек пытался убить себя. Случай этот посеял во мне зерно гнева, которое прорастало долгие годы и, в конце концов, превратилось в уродливый и сухой сорняк. Мне следовало вырвать его, но вместо этого я любовно поливал его изо дня в день. Я был смертельно обижен на каждого самоубийцу: потенциального, выжившего, погибшего. Все они были омерзительны мне из-за своей слабости, которую сильные мира сего позволить себе не могут. К работникам линий доверия отношение у меня было схожее, ведь я искренне верил, что помощь утопающим — дело рук самих утопающих. Особенно, если утопающий сам выбросился за борт. Я считал, что люди эти лишь тратят госбюджет и восхваляют своё эго. Я считал тех, кто обращается к ним за помощью, клоунами и дилетантами. Я помню, как во время первого нашего разговора я сорвался и сказал Мерлину, что настоящие самоубийцы не звонят волонтёрам, а запивают снотворное водкой. Я считал, что «настоящие самоубийцы» не просят помощи. Как бы я хотел, чтобы он позволил мне помочь. В первые дни я не мог спать. Потом я только и делал, что спал. Кто-то говорил, что дальше будет легче, но они ошибались. Неправильно было находиться в городе, где его больше нет. Ходить по улицам, по которым он больше не ходит. Мимо кондитерской, в которой он больше не работает. Мимо дома, в котором он больше не живёт. Было в этом что-то жуткое и противоестественное. Камелот больше не был Камелотом для меня. Без Мерлина в нём Камелот стал городом-призраком, громадным кладбищем, где каждый кинотеатр зиял для меня дырой свежевыкопанной могилы, где каждый музей был кровоточащей раной, где его дом... Он так притягивал меня в первое время. Как катастрофа, на которую смотреть страшно и больно, но отвернуться невозможно. Но ни одна метафора не передаст пустоты, которая затягивала меня, когда я случайно касался мыслями чего-то, с ним связанного. Ни одно слово не приблизит меня к нему. Ни один крик о помощи не вернёт его мне. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что он был психически нездоров. Собственное сознание, защитный механизм убедил меня, что я поддался его влиянию, поверив. Он был безумцем. Он заставил меня разделить с ним это безумие. Тогда я считал это чудом. Волшебством. Магией. Вместе с ним вся магия умерла. У меня есть его блокнот. Я боюсь прикасаться к нему, потому что знакомый почерк и суматошные записи страшнее любых чудовищ. Я боюсь, что если прочитаю их снова сейчас, они потеряют для меня былой смысл, и я не узнаю их. Я боюсь увидеть доказательства его сумасшествия и моего здравомыслия. Что я делаю?.. Я опять пишу о нём. Только о нём. Видимо, статье о работниках на линии доверия для самоубийц не суждено быть о том, о чём я планировал её писать. Суть снова увиливает от меня. Неудивительно: когда я хотел написать эту статью впервые, я познакомился с ним, и статья превратилась в историю, которая не должна была закончиться так. Пусть же теперь статья станет эпитафией к этой истории. Реквиемом по волшебству. Тёмному, вязкому, страшному волшебству, которое появилось в моей жизни с ним и с ним же исчезло. Я посвящаю ему эту запись, как посвятил всего себя, даже не заметив. Наивному романтику. Я никогда не верил в загробную жизнь, а потому не надеюсь увидеть его снова. Но верить — это так в его духе.

Искренне его, Артур.