Царственный змей

Тонкие пальчики Коры сомкнулись на рукояти двузубца. В зеленых глазах отразилось недоумение. - Неправильно. Встань. Поднялась Персефона с ложа, встала на мягкий ковер, сплошь устилающий пол из шершавого серого гранита, неуверенно вытянула в руках Аидовы вилы. Владыка осторожно перехватил нежные запястья царицы, показал, как правильно взять двузубец. Не отпуская ее ладоней, наметил удар. - Попробуй сама. Но осторожно: это оружие не видит разницы между богами и смертными. Персефона замахнулась и пригвоздила к ковру невидимую цель. Двузубец не пришелся ей по руке - царица ведь уступала Владыке и ростом, и силой. Но мысль о том, что она не останется беззащитной перед очередным венценосным насильником, вдохновляла и придавала энергии. Куда исчезла апатия? Прекрасное тонкое лицо царицы дышало жаждой действия. Аид ощутил себя мясником: грубым, неотесанным солдафоном, в совершенстве овладевшим всего лишь одним способом решения любой проблемы. Но что же делать, если ничто другое уже не могло ей помочь? Конечно, он мог убить брата. Пригвоздить его вилами к трону и сбросить труп в Тартар - в компанию к Крону. Ведь Зевс покусился на то, что принадлежало Аиду, на то, что он сам ему отдал. Только Владыке претила мысль о крови миллионов невинных, готовой пролиться во имя бессмысленной мести. О городах смертных, повергнутых в прах, о беснующихся титанах, о расколотом пантеоне. О долге перед младшим братом, который он, увлеченный кровавой расплатой, уже никогда не сможет вернуть. О нет! Аид отомстит, но он отомстит без крови. Потом. - Я научу тебя владеть оружием - не для убийства, но для защиты, - холодно произнес Владыка. Забрал он двузубец, отвел царицу в оружейную, помог выбрать оружие, и снова засверкала идеально отточенная сталь. После недолгой схватки с Аидом лицо царицы раскраснелось, в глазах застыл странный, едва ли не болезненный интерес. Не должна была быть такою Весна. С терпким привкусом горечи наблюдал Аид за царицей, обучая ее наносить удары, уклоняться и защищаться. Ее мышцы болели после тренировок, и вечерами он втирал в ее тело мазь, приготовленную Гекатой. Ее волосы все реже бывали распущенными, все чаще - собранными в косы. Теперь Кора все реже грустила, все чаще - улыбалась мрачно и страшно да заводила длинные разговоры о справедливости и возмездии. Она не желала выпить из Леты или нырнуть в пылающий Флегетон, и все же Аид понимал - он опоздал. Опоздал не на жалких четыре дня - опоздал защитить, опоздал хотя бы утешить. Да он и не умел утешать. Он знал, что Персефона ненавидит его, и это было привычно. Но теперь она ненавидела весь мир. Минуло три месяца ежедневных тренировок. Аида частенько замещал Танат, и вот одним чудесным сумрачным днем ухитрилась Персефона подрезать ему крыло - по счастью, самым обычным оружием, почти не действующим на бессмертных. О, как же сияли ее глаза! - Пойдем со мной, - шепнул тогда царь, почти испуганный, но не ее взглядом, а тем, что тихо откликнулось в его собственной холодной душе. - Пойдем. Ты должна отдохнуть. По вечерам он снова показывал ей Элизиум, где блаженствовали праведники и герои, показывал темную пропасть - преддверие Тартара, место, в котором мучались люди, совершившие омерзительные поступки. Он и прежде заговаривал с ней о справедливости, о праве каждого на беспристрастный суд, но тогда его слова не находили отклика. Тогда она желала лишь веселиться, петь, танцевать да плести венки, а из асфоделей они не плелись, и не было в Царстве мертвых подружек-нимф, и не светило тут солнышко, вот и грустила маленькая царица. Теперь она слушала, и в зеленых ее глазах отражалось преддверие Тартара. Иногда она спрашивала, и он отвечал, иногда принималась спорить - и он порой тоже увлекался спором; без крика, почти без жара - так могла бы увлечься гранитная статуя. Персефона полюбила присутствовать на судах. Смотрела и слушала, что-то безмолвно для себя взвешивая; порой он спрашивал ее мнение перед вынесением приговора - обычно она просила смягчить наказание. Порой он прислушивался и смягчал, но чаще отказывал в милосердии. Однажды судили героя. Он жил нелепо, и умер нелепо; не мог он похвастать большим количеством подвигом, и звучное имя его не было на слуху. И все же он возгордился. Решив, что герою все можно, предал и убил он брата, овладел его женою и малолетними дочерьми, а, наигравшись, отдал на съедение псам. Персефона просила для него страшных мук, но качнул головою Минос да нахмурился Радамант. - Он отмечен богами как герой и должен попасть в Элизиум, - твердо сказал Аид. - Так в чем же тут справедливость, мой царь? - прошептала царица, до боли в пальцах стискивая его локоть. - Или она не для всех?.. Герои и боги творят, что хотят, а жены и дети должны пожинать плоды? Так неужели твоя мудрость - в этом?.. - Менять заведенный порядок не будем, - холодно молвил царь. - В Элизиум. Тонкие пальцы богини дрогнули, когда он добавил: - В Элизиуме он будет спать в собачьей конуре и прислуживать другим героям до тех пор, пока не заслужит прощение или пока его род не прервется. Суров был приговор царя для героя, самовлюбленного и тщеславного. Страшнее это было для него Сизифовых мук. Затрепетала тень, завопила о чудовищной несправедливости, но тонкая улыбка не покинула губы царицы: - О, ты действительно справедлив, Владыка, - и добавила тихо, только для него. - Почему я не думала об этом раньше?.. Они стали ближе друг к другу, чем когда-либо. Но эта близость едва ли радовала царя, не привыкшего делить свои мысли и чувства с кем-то, и скорее смущала царицу, знавшую мужа только с одной стороны. Доверять свои мысли и чувства Аиду казалось ей так же странно, как и разговаривать с мраморной статуей. Однажды она все же решилась, заговорила о мести Зевсу. Но ответил Владыка, что не должно быть это ее заботой. Жена, принадлежащая мужу лишь половину года, остается его женой, и думать о мести должен Аид. - Я дал тебе меч для защиты в те дни, когда не могу защитить тебя сам, - без тени тепла молвил мрачный царь. - Вершить возмездие ты не должна. Персефона заговорила с жаром о том, что ни разу не брал Зевс ни одну свою дочь, и своим ужасным поступком унизил ее до роли смертной; о том, что она любила его, восхищалась его красотой и мудростью, а он - перечеркнул. Она говорила, и в голосе ее звучала горечь предательства, тоска несчастной девы, обманутой в лучших чувствах. Аид, казалось, не слушал ее - он был спокоен, как и всегда. Но стоило ей замолкнуть, сказал с незнакомой горечью: - Как же я верну тебя матери?.. Ты видишь Зевса в каждой тени. Засмеялась она тогда: - А что ты знаешь о моей матери, царь? Знаешь ли ты, что она говорила? С ее слов я узнала, что Зевс - величайший бог мира, он имеет право брать каждого, на кого упадет его взор. И я должна гордиться тем, что он излил в меня свое семя! Редкая гостья - улыбка тронула бледные губы Владыки: - Это не правда. Возможно, Деметра действительно так считает. Но не Зевс. Мой брат хитер, словно змей, и он редко делает что-то просто так. Но не смог Владыка отговорить Персефону от мести. Видимо, разучился убеждать он за годы в Бездне. Тем более что Персефона ждала ребенка. Знала она, что это ребенок эгидодержавного Зевса. Она не желала рожать его, не желала воспитывать и отказалась даже вернуться на поверхность раньше заведенного срока. - Не вижу достаточных оснований менять заведенный порядок, - сказала она с усмешкой. И лишь в установленный срок черная колесница Аида отвезла Персефону наверх: к матери, солнцу, свету.