Поцелуи на теплом теле

У Евы руки тонкие, но крепкие, до сих пор с августовским загаром на предплечьях и плечах. По ним бы пускать поезда в тоннелях метро, по зелёной ветке. Их бы ломать по осени с звонким хрустом, бросать под ноги, к листьям, к земле. И не топтать. У нее руки — два самолетных крыла. Не взмахнуть по-птичьи, хотя иногда очень хочется. У нее руки — под шерстью пальто, под вязью свитера, под поцелуями чьими-то, под алкоголем. Она без билета взлетает, без путеводных звезд и огней, без форы на разбег. Вместо этого — срывается, с места, перпендикулярно рассекает медовый закат, летит. Апельсиновый, яблочный, томатный сок. Чай, кофе, вода. Курица, мясо, рыба. Ева запивает водку гренадином, включает автопилот. До посадки еще далеко. У нее руки — два самолетных крыла. Попробуй согнуть, попробуй закинуть их на свои плечи, попробуй обвить ими шею. Попробуй взять эти руки в свои. Пробуй притянуть их к ширинке своих брюк. Все тщетно. Рискни их поцеловать, ведь смысл же в поцелуях, именно в них, куда без этого. Не существует ни одной истории без соприкосновения губ. На скорости 850 км/ч. рискни выпрыгнуть из аварийного выхода, чтобы неровным мазком к ним прильнуть, оставить влажный отпечаток, чтобы потом самому стать отпечатком на бурой промерзлой земле. У нее руки — два самолетных крыла. Максим называл ее птичкой, ласково и намеком на чувства. Ева его посылала. И все аэропорты — тоже. Такой вот она самолет, ни разу не промелькнувший на радарах и в новостях. Не боинг и не кукурузник. Одна только проблема — у Евы есть вредная привычка курить на голодный желудок, у самолетов — разбиваться. *** Автоответчик говорит голосом Максима: я сказал ей, давай слетаем куда-нибудь, понимаете, потому что осень, холодно, а она жалуется постоянно на работу эту свою треклятую, сказал ей, давай слетаем, но летают не так, господи. когда похороны, Ирина Владимировна?