Из гордости и смирения

Решение углубиться в лес и скрыться там было сразу и очень хорошим, и очень плохим. Хорошим, поскольку риск наткнуться на кого-нибудь был теперь куда меньше, чем на дороге. А Нолофинвэ уже устал от взглядов: любопытных, сострадательных или враждебных — вообще от взглядов. А еще больше устал ожидать, что любой — буквально любой — встречный нолдо может заговорить с ним о захвате власти в Тирионе. В то, что неведомые "друзья" легко угомонятся после первого отказа, Нолофинвэ, по зрелом размышлении, не особенно верил, и это делало его все более раздражительным и нервным каждый день. Нужно было, наконец, немного расслабиться, пока он не потерял способность мыслить здраво. Не говоря уже о том, что в лесу легче выбрать место для отдыха, спрятаться от дождя и сильного ветра и найти пищу. А взятые из Тириона запасы подходили к концу, хотя и не так быстро, как должны были, потому что большую часть времени Нолофинвэ не имел никакого желания есть. Плохим же решение было, потому что мысль о бродячей жизни в чаще не прельщала его даже в детстве, когда он часами слушал отцовские рассказы о жизни у Куивинен и Великом Переходе. А во взрослом возрасте долгое пребывание под сумрачной сенью огромных деревьев действовало на Нолофинвэ скорее подавляюще, и это ощущалось еще острее теперь, в его нынешнем настроении и обстоятельствах. Но все-таки Нолофинвэ поселился в лесу. Бродил без всякой цели до усталости, по пути собирал хворост для костра, искал ягоды, орехи, грибы и съедобные коренья. На крупных животных Нолофинвэ не охотился: это было бы трудно сделать одному, даже без лошади и собак, да к тому же большой запас мяса был в его положении вещью совсем не нужной и даже обременительной. Но он вполне мог подстрелить птицу или зайца, если они попадались ему на пути. Еще легче было бы подстрелить белку, но почему-то не получалось заставить себя воспринимать их как добычу. Так что на белок Нолофинвэ просто смотрел, а иногда подзывал и делился орехами. Пусть белки и не выглядели так, будто нуждаются в этом, зато у самого Нолофинвэ на сердце становилось чуть легче. Силков Нолофинвэ не ставил — не любил их ужасно, да к тому же ему слишком часто приходилось переходить с места на место, чтобы использовать их было удобно. Нолофинвэ не оставался нигде дольше, чем от одного Смешения Света до другого. Конечно, вряд ли кто-то, кроме самого Манвэ, мог увидеть, что он делает здесь, но это был вопрос чести. Он решил соблюдать все условия приговора и соблюдал неукоснительно. Впрочем, каждая следующая его стоянка мало чем отличалась от предыдущей. Настолько мало, что, чтобы не потерять счет дням, Нолофинвэ делал охотничьим ножом зарубки на толстой ветке, которую подобрал, как только вошел в лес, и с тех пор носил с собой. Когда зарубок стало больше трех дюжин, Нолофинвэ почувствовал настоятельную, почти болезненную, необходимость услышать голос эльда, любого эльда. И это, в общем, было бы несложно сделать, если выйти из леса и вернуться на дорогу. Но кто знает, кого он мог бы встретить и какие вести получить там? Как раз вестей Нолофинвэ совсем не хотел. Никаких, потому что на хорошие не слишком надеялся. Лучше не знать ничего ни о чем и не терзаться лишний раз от бессилия. — Лучше остаться в лесу, перетерпеть, — говорил он сам себе вслух. Но собственный голос ничуть не успокаивал, становилось даже хуже — так странно, чуждо и одиноко он звучал здесь. Тогда Нолофинвэ стал искать убежища в воспоминаниях. О друзьях и знакомых ему думать не хотелось, потому что эти мысли были слишком тесно связаны с беспокойством о том, что сейчас может твориться в Тирионе. А вот в память о семье, как ни странно, он мог погружаться почти без горечи. Воспоминания обнимали, убаюкивали и приносили облегчение. Вот только они стали странно смешиваться с его теперешней монотонной реальностью. И скоро Нолофинвэ уже не способен был сказать, слышит ли голоса родных только в воображении или наяву. Когда он рвал ягоды, аккуратно раздвигая ветви кустарников, рядом будто бы была мать и рассказывала о тех временах, еще до брака с отцом, когда часто бродила по лесам и полям Валинора. Когда взбирался на высокие деревья, чтобы осмотреть окрестности, словно бы появлялся отец и говорил о трудностях долгого пути в Валинор. И не раз Нолофинвэ оставался без дичи, потому что ожидал, что кто-то другой пустит стрелу скорее, и слишком поздно вспоминал, что с ним сейчас нет ни Арэльдэ или Финдекано — самых ловких стрелков в семье, ни других родственников. А иногда даже не вспоминал, просто надолго оставался стоять в недоумении. Прочие родичи "навещали" его в основном во сне. Но и сны стало трудно отличать от действительности. Однажды Нолофинвэ приснилось, что к нему в лес пришла Финдис и они страшно поссорились, он потом несколько дней мучился от того, как мог быть столь резок с ней, пока не понял вдруг, что это не случилось на самом деле. Но моменты ясности были коротки и становились с каждым разом еще короче. Даже притом, что Нолофинвэ догадывался, что с ним творится, он все еще не мог этому противостоять. И кто знает, чем бы все могло кончиться, если бы не медведь. Медведь выскочил перед Нолофинвэ внезапно. Огромный, матерый, с мощными лапами и желтыми клыками. Выскочил и остановился в дюжине шагов, глядя Нолофинвэ прямо в глаза. Тот за долю мгновения успел подумать о многом. О том, что лук тут бесполезен. Да и охотничий нож немногим лучше. И как же жаль, что нет собак, которые могли бы очень пригодиться прямо сейчас. И другого оружия тоже нет. И глупо будет отправиться в Мандос вот так... Но выбирать, кажется, не приходится, и, по крайней мере, он не сойдет с ума окончательно... Медведь равнодушно отвернулся и побежал в ту же сторону, откуда явился. Нолофинвэ сел на землю и на мгновение спрятал лицо в ладонях. Ощущение было такое, что из него вышли все силы, как из разорванного кузнечного меха выходит весь воздух. Но разум прояснился. Нолофинвэ очень ясно понимал, где он, что делает и как здесь оказался, хотя последнее, скорее, в общих чертах. И на этот раз он решил держаться за реальность как можно крепче. Первым делом проверил палку с зарубками: она нашлась в заплечной сумке. Зарубок на ней оказалось много, уже почти сотня. Вот только никто, и особенно сам Нолофинвэ, не мог поручиться, что он в последнее время не пропускал дни или не ставил по нескольку зарубок в один и тот же день. При мысли об этом виски заломило, сердце неистово забилось, и стало трудно дышать. Нолофинвэ стиснул зубы и сжал кулаки, пытаясь совладать с собой и не уступить панике. Потом, во внезапном порыве, вынул нож и сделал надрез на ладони, не глубокий, но чувствительный. Физическая боль слегка отрезвила Нолофинвэ, и он решил, что первым делом нужно найти воду и привести себя в порядок, а уж потом думать, что предпринять дальше. С водой на этот раз ему повезло. Ручей был достаточно глубокий, широкий и не быстрый, так что Нолофинвэ смог не только напиться и умыться, но еще искупаться и осмотреть себя. Это было очень кстати, потому что захватить с собой из дому зеркало он не догадался. Впрочем, увиденное совсем не порадовало: хотя спокойная вода почти не искажала черты, лицо, отразившееся в ней, казалось чужим. И не только из-за худобы или бледности, просто этот эльда слишком явно был близок к безумию, хотелось отвернуться и не видеть его больше. Но от себя никуда не деться, и Нолофинвэ снова упрямо стиснул зубы. Он не может, не должен позволить своему духу оказаться так ужасно и очевидно сломленным. Его жена и дети ждут встречи с ним, и ради них он должен быть сильным. Остаться собой. И он сможет. Начать Нолофинвэ решил с чего-нибудь легкого. Нормальные эльдар обычно держат свои вещи в чистоте и аккуратно подрезают волосы. Так что и ему следовало выстирать одежду. Да и сумку тоже, а волосы расчесать и подровнять, потому что раньше они были у него точно до пояса, а теперь заметно длиннее, и еще отросли неравномерно. Но и с этим иметь дело ему было не так уж просто. Что поранить ладонь было ошибкой, Нолофинвэ понял, уже когда умывался. Пустяковая рана приносила много беспокойства: давала о себе знать при каждом движении и то и дело начинала снова кровоточить. Со стиркой оказалось еще неудобнее. Одной рукой управляться было невозможно, двумя — больно, вода то и дело окрашивалась в красный цвет от его крови, а пытаясь выжать уже выстиранное, он пачкал кровью и ткань. Наконец, Нолофинвэ кое-как удалось разложить вещи, по крайней мере, несколько более чистые, чем раньше, для просушки на берегу ручья. Рука болела нещадно, хотелось лечь, свернуться калачиком и скулить тихо-тихо. Тем более, здесь его слабости все равно никто не услышит и не увидит, так почему нет? Но он собирался еще заняться волосами и не желал отступать от задуманного. Гребень и ножницы у него были. На то, чтобы разобрать спутанные влажные пряди ушла уйма времени. И даже еще больше времени Нолофинвэ провел, ничего не делая, а только ожидая, пока из его пореза снова перестанет течь кровь, пусть и ненадолго. Когда дело дошло до стрижки, он был совершенно измотан и настроен закончить с этим поскорее. Получилось даже хуже, чем было, хотя, несомненно, короче. — Буду заплетать косу, — решил Нолофинвэ и тут же заснул прямо на земле, рядом со своей все еще сохнущей одеждой.