Из гордости и смирения

— Так ты уйдешь, наконец? — спросил Феанаро через некоторое время. — Нет, — ответил Нолофинвэ. — Дашь уйти мне? — предположил Феанаро. — Нет. — Уж не думаешь ли ты вытянуть из меня все обо мне, а потом как-нибудь, раз, и уговорить возвратиться? — спросил Феанаро с усмешкой. "Давно ее не было," — подумал Нолофинвэ и пожал плечами очень неопределенно. — Что, правда, надеешься, что я все тебе выложу? — Феанаро уже в открытую рассмеялся. Нолофинвэ только продолжал смотреть на него. Чем больше времени проходило с момента их встречи, тем спокойнее Нолофинвэ воспринимал Феанаро. Более спокойно, чем когда-либо прежде, по правде говоря. И даже уже не приходилось твердить как заклинание: "Арафинвэ, Арафинвэ, Арафинвэ"... хотя вспомнить о младшем брате все равно было приятно. Словно кто-то ободряюще положил руку на плечо. — Не надейся, — сказал Феанаро, но потом вдруг его взгляд изменился, в точности как когда он брал коймас, и он сказал, словно плюнул: — А знаешь, выложу. Все выложу. Только, смотри, не жалуйся. Нолофинвэ хотел ответить, что вообще не привык жаловаться, но побоялся, как бы Феанаро не передумал рассказывать. Вернее мстить ему за упорство своим рассказом, но это все равно. — Что было в начале, ты уже знаешь, — с каким-то странным весельем сказал Феанаро. — Потом я решил, что все эльфы мне омерзительны. Как поживает Ингвэ, кстати? — Понятия не имею, — ответил Нолофинвэ, озадаченный этим вопросом. — А я думал, ты сидишь у него, — удивился Феанаро. — Нет, я сижу здесь, — ответил Нолофинвэ. — Не пытайся язвить, ты не умеешь, — поморщился Феанаро. — Не важно, я просто так спросил. Итак, все эльфы стали мне омерзительны. И я ушел на север. У меня недалеко отсюда, дня полтора пути, есть тайная мастерская, ты знаешь? — он усмехнулся. — Догадываюсь, — хмыкнул Нолофинвэ. Феанаро в ответ поднял бровь и продолжал: — Я думал, буду работать, творить, забыв обо всем и обо всех. Правда, жалел, что придется прерываться каждое Смешение Света, но думал, справлюсь, хоть и трудно будет оторваться от работы. Всегда было трудно. Даже Нерданель и мальчики не каждый раз могли меня отвлечь, — тон его стал ностальгическим, а потом сразу же резким и серьезным, без тени какой-либо игры: — Но в этот раз все было иначе, я ждал Смешения Света, как ученик, выбравший зачем-то не свое поприще, ждет позволения мастера сложить инструменты в ящик и идти домой. Все, что я делал, казалось ненужным и омерзительным... Я начал чувствовать что-то похожее еще в Тирионе... все думал это оттого, что у меня нет времени и возможности погрузиться по-настоящему в какой-нибудь дорогой сердцу замысел, но теперь у меня было время, были и замыслы... Феанаро позволил своему голосу просто сойти на нет, а потом воскликнул, опять со странным весельем: — Это скучная часть рассказа, я ее пропущу! "Молчать безопаснее," — подумал Нолофинвэ. И тут же сказал: — Ты просто устал и не дал себе возможности отдохнуть. — То есть раньше, за всю жизнь, я не уставал ни разу, — с явным скептицизмом откликнулся Феанаро. — Да, — ответил Нолофинвэ. — Это первый раз. Вот и все. — Какая поразительная вера в меня, — протянул Феанаро. Но больше ничего не добавил. Возобновил рассказ, явно пропустив какую-то его часть, как и предупреждал: — Я стал бродить по Аману просто так и понял, что это тоже мне омерзительно. — Но ты делал это сотни лет! — не сдержался Нолофинвэ. — Что? — спросил Феанаро. — Бродил по Аману один, — ответил Нолофинвэ. — Я думал, ты любишь это. Феанаро покачал головой, глядя на Нолофинвэ с недоверием: неужели этого можно не понимать. Нолофинвэ, уже чувствуя себя дураком, ждал более внятного ответа. — Я никогда не был один, — сказал Феанаро. — У меня были мои идеи, планы, мечты, которые не оставляли меня ни на мгновение. Теперь у меня не стало ничего. Это тоже скучная часть, и я ее пропущу, — он посмотрел на Нолофинвэ, ожидая, что тот скажет или спросит что-нибудь и, не дождавшись, продолжал: — Итак, все было мне омерзительно, и я стал бродить по тем местам, где мог бы встретить своих сыновей, но так ни разу и не встретил их. — Они не покидают город, — сказал Нолофинвэ. — Почему? — впервые за все время Феанаро проявил по-настоящему живой интерес к чему-то, сказанному Нолофинвэ, даже подался вперед, сам не замечая этого. — Вероятно, потому что ты велел им не попадаться тебе на глаза, — ответил Нолофинвэ. — Но я же ждал их все равно! — воскликнул Феанаро, и на его лице отразились сразу облегчение, недоумение и негодование. — Я же ждал их... — повторил он тише, опять глядя в огонь, потом взял себя в руки, сказал: — Это уже совсем скучная часть, поэтому ее вообще не будет. Нолофинвэ не стал возражать. Феанаро тряхнул головой и продолжал: — На случай, если ты вдруг забыл, все было по-прежнему омерзительно и даже еще омерзительнее. Нолофинвэ кивнул и подбросил веток в костер. — И я думал, что хуже уже не станет. Но когда у тебя не остается совсем ничего, еще остаешься ты сам. Знаешь, что можно увидеть, если заглянуть в себя слишком глубоко? — Феанаро странно требовательно посмотрел на Нолофинвэ. — Всякие глупости, — сразу ответил тот. — Вещи, которых ты не должен был делать, но сделал. Вещи, которые ты должен был сделать, но не сделал. Вещи, которых ты даже не думал, а зря. — Не только это, — ответил Феанаро. — Там еще много всего. Но не жди, что я стану рассказывать об этом. Нолофинвэ давно уже подмывало сказать что-нибудь о качестве его рассказа: обещал выложить все, а о том не скажет и об этом тоже, третьего не спрашивай, четвертого не жди... но он сдерживался. Промолчал и на этот раз. — Тогда-то у меня и начались видения. При этих словах Нолофинвэ едва не застонал. Что? Опять про видения? Вроде бы с этим уже все разъяснилось. — Феанаро, — начал он. — Я вовсе не шучу, — отрезал Феанаро. — Я сказал тебе чистую правду, у меня бывали видения хуже, намного хуже. Я видел даже... не важно что. Это было омерзительно, — Феанаро криво усмехнулся. — И вот тогда я решил, знаешь, как бывает, внезапное озарение: миг, и ты уже представить себе не можешь, что всю жизнь прожил, не зная этого? — Феанаро дождался, пока Нолофинвэ кивнет, и продолжал: — Решил, что у меня не должно быть оружия. Вообще никакого, представь себе! Нолофинвэ вздрогнул, снова услышав в голосе Феанаро неуместные веселые нотки. — И я выбросил его! — еще веселее сказал Феанаро. — Все, что у меня было. "И давно это случилось?" — собрался спросить Нолофинвэ, но не успел. — Все было омерзительно, и я тоже, поэтому я подумал и решил, что лучше мне отправиться в Мандос, — продолжал Феанаро тем же тоном. Что? Нолофинвэ решил было, что он ослышался. Но Феанаро, словно специально, чтобы развеять его сомнения, повторил уже спокойно: — В Мандос. Но оружие я к тому времени уже выбросил и больше не смог его найти. — Хвала предвечному свету, — пробормотал Нолофинвэ. — Как всегда, желаешь мне удачи? — едко заметил Феанаро. — Не в том, чтобы себя прикончить, — тут же отозвался Нолофинвэ. — Ну, можешь радоваться, ничего у меня не вышло, — сказал Феанаро. — Мне, когда я тебя нашел, показалось иначе, — ответил Нолофинвэ. — О, ерунда, — отмахнулся Феанаро. — Я иногда засыпаю очень крепко и надолго. С тех пор как пытался заснуть, как моя мать. Думал, раз смогла она, смогу и я, но что-то не заладилось. Я всегда просыпаюсь. Нолофинвэ хотел сказать что-то, но и сам толком не знал что, и к тому же не был уверен, что сейчас вообще сможет говорить. — И это, — Феанаро указал на рану у себя на лбу, потом приложил руку к ребрам. — Тоже ерунда. Только причиняет неудобства, а толку никакого, что бы я ни делал. Очень трудно повредить тело так, чтобы связь между ним и духом оборвалась. Феанаро говорил, словно рассказывал о какой-то научной проблеме, которая никак не поддается решению. Впрочем, нет, о научных проблемах он говорил всегда с жаром, а тут от его слов становилось холодно. — А когда я решил броситься в реку, то очнулся на другом берегу, только сумка моя утонула, и я уже не мог разжечь огонь, — тут в голосе послышалась нотка грусти. — Вот так валар посмеялись надо мной. А я даже не был зол на них за это, я даже не помнил, что должен быть зол. Я так рад был снова увидеть небо. Я всегда рад его видеть. Небо не омерзительно. Небо, горы и огонь. А еще... Феанаро вдруг оживился, не болезненно-наигранно, как бывало с ним не раз за время рассказа, а по-настоящему. — ... завтрашний день. Всегда есть завтрашний день. А мое воображение всю жизнь будоражил вопрос: "Что дальше?". И каждый новый день был как шкатулка с секретом, вдруг именно в этой самое небывалое сокровище? Или в следующей? Я никогда не мог отказаться от того, чтобы открыть еще одну. И сейчас не могу, даже притом, что точно знаю, никакого сокровища нет. Феанаро резко выдохнул, как будто после этих слов воздух больше не мог ему понадобиться. Потом сделал следующий вдох. — Теперь ты понимаешь? Понимаешь, о чем я говорил с самого начала? — спросил он Нолофинвэ. Нолофинвэ едва удержался, чтобы не провести по лицу ладонью, отстраняясь от требовательного взгляда Феанаро. Он не знал, что ответить. Или, вернее, не знал, как ответить. С Феанаро он никогда не мог сказать и сделать все правильно. А сейчас особенно опасно было ошибиться. Но невозможно же все время молчать. — Да, я понял, — очень спокойно, хотя это далось ему с трудом, ответил Нолофинвэ. — Жизнь омерзительна, и ты решил отправиться в Мандос. Но ты все еще здесь, потому что нет ничего, что заставило бы тебя это сделать. А сам ты не можешь себя заставить, потому что, на самом деле, не хочешь. Ведь ты слишком любишь жизнь, даже если она омерзительна почти вся. Но ты все уже решил и поэтому не вернешься в Тирион. А я должен уйти и оставить тебя здесь одного, хотя ты выбросил оружие, утопил кремень, время от времени впадаешь в спячку на пару дней, и уже даже валар беспокоятся, как бы ты не убил себя, несмотря на все твое нежелание это сделать. Вот. Кажется, я ничего не пропустил. Нолофинвэ почти ожидал в ответ вспышки и даже успел подумать, что она может быть полезна. Но Феанаро посмотрел на него долгим взглядом и очень медленно и раздельно произнес: — Это вовсе не то, что я сказал. — Тогда что? — спросил Нолофинвэ. Ответом ему был еще один очень долгий взгляд. А потом лицо Феанаро исказилось, как от приступа резкой и сильной боли. Он обхватил голову руками. Прошептал: — Не знаю, я не знаю... И в явном страдании склонил голову так низко, что нельзя было увидеть его лицо. Нолофинвэ больше не мог этого выдержать. Он быстро поднялся, приблизился к Феанаро, встал на колени сбоку от него. Нужные, важные, сильные слова не приходили, поэтому он сказал просто: — Все будет хорошо. Слышишь, все будет хорошо. — Нет, — глухо отозвался Феанаро. Что ж, глупо было ожидать серьезного эффекта от обычных утешений. Нужно было что-то, чего Феанаро не ожидал бы, что потрясло бы его, вызвало живой отклик. — Ты должен возвратиться в Тирион, хотя бы для того, чтобы объяснить своим сыновьям, что не все твои слова непреложны, как законы Арды, а то у них уже дети выросли, а они все еще не знают. Нельзя же так, — Нолофинвэ произнес все это нарочно легким тоном и замолчал, ожидая реакции. Феанаро ничего не ответил. Плечи его задрожали без единого звука, и нельзя было понять, давится он рыданиями или хохотом, или его просто бьет дрожь. Нолофинвэ потянулся к нему осторожно, словно собирался прикоснуться не к эльда, а к дикому льву. Потом снял свой теплый плащ, накрыл им Феанаро, а уж после этого неуклюже обнял одной рукой. — Тебя валар подослали? — спросил вдруг Феанаро, голос был почти нормальный, хотя сам Феанаро продолжал дрожать. — Нет, моя жена, — ответил Нолофинвэ. О своей матери Нолофинвэ счел за лучшее не упоминать, и, только уже ответив, подумал, что и о жене, наверное, говорить не стоило. — Я мог бы догадаться, — отозвался Феанаро. — Она же ждет тебя дома. А моя жена меня к себе и на милю не подпустит. Нолофинвэ замер, не дыша. Это новый аргумент все к тому же "я не вернусь в Тирион" или все-таки он обдумывает перспективу возвращения? — Я прямо слышу, как мысли мечутся у тебя в голове, — сказал Феанаро. — Уже задаешься вопросом, как бы побыстрее затащить меня в Тирион, пока я не сопротивляюсь? Значит, обдумывал перспективу. Теперь главное было не испортить что-нибудь неосторожным словом. — Нет, — наконец, отозвался Нолофинвэ. — Пока только как мы будем переправляться через реку. Вроде бы вполне безопасный ответ. — Дай мне выпрямиться, — вдруг сказал Феанаро. Нолофинвэ быстро убрал руку, и Феанаро действительно выпрямился. — Реку я могу и переплыть, — сказал он. — Но не слишком скоро, — отозвался Нолофинвэ. — Это еще почему? — нахмурился Феанаро. — Да посмотри на себя, — ответил Нолфинвэ и, не задумываясь о том, что делает, протянул Феанаро нож, который висел у него на поясе. Тут же хотел забрать нож обратно, но Феанаро уже крепко ухватил рукоятку. — Думаешь, я перережу себе горло у тебя на глазах? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Нолофинвэ, слова прозвучали тихим хрипом. Феанаро посмотрел на нож, на Нолофинвэ, снова на нож и снова на Нолофинвэ. — Я думаю нет, — объявил он, потом усмехнулся: — У нормальных эльдар для этого есть зеркало. Нолофинвэ облегченно вздохнул. А Феанаро уже рассматривал свое отражение в лезвии. — О, — воскликнул он в первый миг, но сразу же сказал: — Ничего особенного, через полдюжины дней буду в полном порядке. Нолофинвэ подумал, что через дюжину, не меньше, но спорить не стал. В конце концов, у него остался еще коймас, и, может быть, шести дней и впрямь окажется довольно.