DN-0

Чонгук не сразу понимает, куда попал. Он видит покатые каменные стены, труп дивана и пронизанный кабелями стол с рабочей аппаратурой Намджуна. Он слышит осязаемое жужжание работающих в противоположном углу «пещеры» сапфиров и то, как сопит во сне Юнги. Последний скоропостижно простудился и теперь находится в прогрессирующем образе распухшего серого куска дерьма, которой стремится обмазать собой каждого, кто дышит в пределах десяти метров. На вежливый рабочий вопрос Хосока «Как же так, босс?», Юнги предпочел ответить средним пальцем сквозь предсмертный отчаянный кашель. Хосок только пожал плечами и томно вздохнул, что смотрелось, если честно, абсолютно вероломно. В вечер того же дня Чимин, словно, в самом деле, праведник, притащил с поверхности лимонов, апельсинов, и, мать его, банку мёда, явно пересмотрев ситкомов и сериалов, где такой набор обычно приносили авоськами прямо к постели больного. Прежде чем Юнги помер от кома сарказма, застрявшего поперек глотки вместе с дольками апельсина, а Чимин успел влить в свою жертву кипяток из не успевшей взяться заварки и двух ложек мёда, явился Сокджин. В прямом значении явился, потому что вздрогнул даже Юнги. - Охренеть, впервые за три года тут я вижу ПРОСТУДУ. Чувак, это джекпот. Он с рвением садиста размеренно и четко скандирует монолог о том, что разбавленный в кипятке мёд – яд, потом долго-долго смотрит на Юнги, долго-долго на Хосока, пока командир не воспринимает немой посыл и не хватает брыкающуюся бестию, давая возможность Сокджину влить то самое горячее ядовитое пойло прямо в глотку больному. - Клин клином, - говорит владелец диплома лучшего медицинского в городе. - На, сожри только со шкуркой, там даже больше витаминов, чем в мякоти, - говорит всё тот же человек, тыкая под нос целый апельсин. - Юнги, ты в курсе, что у тебя сейчас волосы под цвет соплей? Ха-ха-ха, - вообще-то это был уже Хосок, потому что может себе позволить высокоуровневые шутки на запрещённую тему цвета волос. Поэтому сейчас Юнги дышит громко вздымающейся туда-сюда грудной клеткой. Он не пьёт таблеток, но Чонгуку всё равно чудится устойчивый шлейф медикаментов. Но как оказалось, не чудится, потому что в тот же момент на поясницу спящего на животе парня опускается что-то массивное и в край офигевшее. Чон оценивает степень проблемы блестящими зенками ночного зверька из-под подушки, которой он прикрывал левое ухо (не очень-то помогло, Юнги старательно отчаянный даже в сопении). Может быть, в ляжках Сокджина и была своя эстетика, но когда одна из них накрывает Чонгукову линию-выше-(накачанной)-задницы - гремит непродуманный заранее экзистенциальный кризис. Чонгук вроде бы умеет сворачивать людям шеи, как в тех самых блокбастерах одним резким движением, но сейчас в состоянии разве что… возмущённо смутиться. Он проникновенно жмётся к опрокинутому и немножко трупному Хосоку по правый бок, но опустив голову на его матрац, чувствует дискомфорт в лице крошек халвы, липкой кашицей мажущей по щеке. - Ах ты ж сука, - шепотом, чтобы никого не разбудить. – Серьёзно, мать его? Серьёзно настроенная ляжка, тем не менее, осталась на месте, и Чонгук трижды проклял решение спать вместе со всеми. Первая неделя на диване оказалась сжатой вариацией средневековой камеры пыток, даже ночевка на рельсах во времена курса новобранца показалась номером люкс с видом на лазурное море; к концу увлекательного уикенда у Чонгука отнялась не только спина, но и желание существовать в оставшейся немощной и изломанной материальной оболочке. - У меня кошка точно так же сдохла, - задумчиво сказал Хосок, в очередной раз вправляя смещенные позвонки под крепкое Чонгуковское матерное сопровождение. – отвечаю, зрелище было то ещё. - Попрошу не выражаться. И напоминаю, что у тебя была собака, - регулярная мессия в лице Намджуна, который наработано дружелюбно улыбался из-за аппаратурной связной установки. – Сейчас кое-что у себя доделаю и помогу. Есть одна идейка. Вполне ожидаемо, что увидеть Намджуна удалось только на следующий день, хотя всё это время он оставался на месте за компьютером. Не то чтобы Чонгук ожидал спасения и прощения за все грехи, но явно не того, что с предельно осознанным лицом Ким отодвинет друг от друга матрацы Юнги и Чимина, накидает туда запасной набор утепленных курток, при этом с самым обдуманным видом заявив: - Спи тут. - В смысле? - Я мог, в принципе, постелить за Хосоком, но между кем-то тебе будет теплее. Чонгук активно дышит, пока на турбулентности собственного дыхания почти не улетает в закат. Он взаправду умеет сворачивать шеи, убил с десяток людей и у него был реальный настоящий секс на грязном полу подземки, но Чон разве что может: - Ок. Но рядом с Юнги я спать не буду. - Резонно, - замечает издалека Хосок, который вообще до этого момента не находился в помещении. В итоге Чонгук мостится между Джином и Хосоком, потому что остальные варианты кажутся далекими от понятия вменяемости. Например, Намджун во сне между залпами храпа может вслух доказать теорему Эренфеста, и это реально стрёмно. Вот Хосок стрёмный только когда бодрствует, а если у Джина сработает животный инстинкт придушить близлежащего под покровом темноты, то оно и к лучшему. Переворошив все именные нашивки на куртках, поверх горы остальных, Чонгук кинул Чиминовскую, потому что она единственная отдаёт не сыростью и землёй, а дымом и асфальтом, прямо как в верхнем городе. Укрываться оставил шмотку Хосока – пахнет потом, самую малость сладостями и пеплом от крепких в два пальца толщиной сигарет Юнги (которые он курит втихую от Джина, но тот конечно же все знает). Однако в отдельно взятый текущий момент Чонгук сомневается в рациональности своего решения и раздражён до электрического разряда в суставах; без всякого подтекста в голове бегущей строкой - «встань и втащи нахалу». Чонгук будто в гребаном параллельном измерении, где есть только пространство и материя, а время жёстко потрачено. Он всё больше не понимает г_д_е находится, и, собственно з_а_ч_е_м. Степень критичности вопроса измеряется в днях, когда он совсем не вспоминает о Техёне. То есть нет, это всё ещё тот чёрный маяк, который рассчитан на то, чтобы чайки ломали об него крылья, но он всё чаще теряется в тумане. И это, чёрт возьми, нечестно. Чонгук тренируется до обморочного состояния трижды в день: до подъема на тренажёрах, в обед в пещере и после отбоя с Хосоком в темноте туннеля, считая ребра об рельсы, каждый раз, когда тот особо удачно прописывает с ноги или правым хуком. Это выматывает, но не настолько, как необходимость выходить в общество. Чонгук, когда нет настроения притворяться больным аутизмом, ввязывается в бессмысленные драки, размазывает кипящие лужи крови по кафелю уборных и сквернословит. - Какой-то буйный из тебя дебил вышел, - Чонгуку на секунду кажется, что он слышит каплю сочувствия в тоне Сокджина, который, не глядя, зашивает рассеченную бровь. – Ненатурально играешь. - Всем насрать, пока они могут смеяться надо мной и бить. - А насиловать не пробовали? – говорит профессионально квалифицированный Джин, поднимается к самому Чонгуковому лбу и перегрызает шовный материал, касаясь губами испарины на лбу. И вот теперь закинутая ляжка как символ здравствующей ахинеи. То есть это действительно бред: от начала до конца. Чонгук почти верит в собственное безумие и то, что говорят все остальные в организации об их отряде. Он, как в той книге: не просто пролетает над кукушкиным гнездом, а нарезает ассиметричные круги без точки отсчета километража. Несмотря на то, что времени в текущем измерении не существует, календарь говорит: прошёл месяц. Месяц. Чонгук всё ещё не знает ровным счётом ничего о том, чем отряд занимается, чем занимался и чем собирается заняться. Они ведь собирались уничтожить человечество, но вместо этого Чон смотрит на то, как Хосок большую часть дня валяется на матраце, ныкая под подушку снэки; как Джин бурчит уже совсем не угрожающе, а с большим намёком на статус многодетной замученной мамаши; как Юнги размазывает сопли по лицу и чего-то ждёт. Чонгук тоже ждёт, когда ему уже скажут «вот тебе справочка, чувак» или что-то вроде того. Он бы согласился на видимую деятельность, но и той не присутствует, разве что лёгким намёком в лице Чимина, который сутками напролёт пропадает наверху, и Намджуна, совокупляющегося душой и телом со связной установкой. «Лучше бы здесь был Техён». Юнги сопит особенно сердито и ворочается поближе к стенке, случайно скидывая на Чимина ноутбук, с которым уснул за работой. Чонгук накрывает голову подушкой снова, закидывает сверху руку и давит-давит, лишь бы никто не услышал, как он сбивает дыхание об всхлипы. Если бы он сейчас плакал, то это был бы первый раз с тех пор, как он попал в лазарет организации, после теракта. Следом за почившей ляжкой, опускается еще одна, да и вообще вся масса Сокджина. Это было бы похоже на объятия, если бы он не спал. Как хорошо, что он не спит.

~~~

Чонгук клонится мелкими шажками вслед за раскачивающейся боксёрской грушей, оставляя на ней размашистый влажный след от горячего лба. Пот смывает вместе с собой одежду, кожу и ощущение сознательности; в голове только отдалённые раскаты «баааам баааам бааааам» - ударов перемотанных эластичным бинтом костяшек об твёрдый винил и скрип прикреплённой к потолку цепи. Весь раскрасневшийся, дымящийся испариной и тяжелым дыханием; у Чонгука заканчиваются лёгкие, крошась об рёбра с жалким плачем-свистом. - Ни один спортсмен или военный не доводит себя до такого на тренировках, потому что это глупо, если что, - сквозь помехи прорывается едкий Сокджиновский говор. - Особенно если есть всё ещё не зажившая травма. Чонгук обхватывает руками грушу, раскатывая висок об гладкую поверхность, и лучше вот так держаться, чем сейчас переломать Джину пару костей. К грузному дыханию добавляется шипение – вполне компромиссный способ предупредить о наступающей грозе. Он только сейчас замечает, что в пещере больше никого нет, даже постоянного элемента интерьера, Намджуна. Наверняка, сегодня тот самый день, когда он вспоминает, что человек, а не компьютер, и должен питаться. - Съёбывай, - голос Чонгука, как и ожидалось, на семьдесят процентов состоит из воздуха, а на остальные тридцать из злобы. – Мамочка. В ответку Джин заметно задумывается над тем, стоит ли продолжать тему семейных связей, и Чонгук готов поклясться, что видит у того на лбу бегущей строчкой «А со своей мамашей ты точно так же разговаривал? Не от этого ли она померла?». Но в этом весь Джин, чтобы всем видом показать, насколько масштабно он только что тебя кончил, а на деле мило улыбнуться врачебной наработанной «вы скоро умрёте, но я вам не скажу». - Ну чего ты, я же беспокооооооюсь, - что оказывается ещё противнее и насмешливее, чем любая из прежде сказанных Джином колкостей. – Как твоя рука, малыш? Чонгук пропускает мимо момент, когда выпускает из рук грушу и чуть ли не падает лицом в бетон, потеряв точку опоры. Он застрял в междометии и никак не может определиться, какой рукой раскроить Сокджину рожу: здоровой, что бы наверняка, или больной, ведь он же интересовался, как она? Пот шкварится на коже, в миг разгорячившейся ещё на несколько градусов. Но, к сожалению, ничего не успевает ответить или сделать, потому что: - Ух ты, ничего себе у вас тут напряжение зашкаливает, - тон Хосока - ровная просохшая штукатурка, которая ещё не успела потрескаться. – Прикольно. Он ровняется с Сокджином и на его фоне выглядит пугающе серо, словно кусок протухшего сырого мяса. Атмосфера вокруг охлаждается до уровня морозильной камеры, и Чонгук уверен: он слышит, как в голове начали тикать часы, что как бы не по правилам этого измерения. - Дерьмово выглядишь, командир, - в Сокджине звучит крайняя степень настороженности. – Что там Юнги опять натворил? Веки у Хосока тяжёлые, поэтому видно только узкую полоску расплывающейся черноты зрачка. Губы ровняются с тоном кожи – серовато-голубые, с потрескавшимися кляксами алого. Он разворачивается почти безразлично, безвольно болтая обмякшими руками. Впрочем, они не такие уж безвольные, когда Хосок ёмко выдыхает «ничего» и одним чётким движением пробивает локтём Сокджину под дых. Тот хрипит без возможности пропустить воздух сквозь дыхательные пути и сгибается пополам – минус один. Выясняется, что у Чонгука реакция так себе, если дело касается Хосока, он успевает только крепко матернуться и отступить на несколько быстрых шагов к столу, где валялось беззаботно оставленное табельное оружие, но так и не дотягивается до него, потому что Хосок достаёт своё. И стреляет. Пуля мелодично пропевает в сантиметре и то благодаря Сокджину, который, уже находясь на полу, смог вовремя схватить под коленки стрелка; он всё ещё не восстановил дыхание, но умудряется мимо хрипов басить как не в себя: - Чонгук, вали отсюда. Быстро! То ли в Чонгуке просыпается тайно скрываемая послушность, то ли всё-таки уверен, что с Сокджином ничего не случится. Он на всякий случай сгребает пистолет и в несколько секунд ныряет в выход с пластмассовыми лентами, пока Хосок невпопад колотит по земле ногами мимо своей жертвы. Последнее, что Чонгук слышит, уносясь всё дальше по туннелю, это Сокджиновское: «УСПОКОЙСЯ, МАТЬ ТВОЮ, ЧОН ХОСОК!» «НИКТО ЕГО НЕ ТРОНЕТ, СЛЫШИШЬ, УСПОКОЙСЯ!» «ТЫ НЕ ВИНОВАТ»

~~~

Пот после тренировки теперь превратился в ледяную кромку, обволакивающуюся второй кожей. Чонгука согнуло пополам вниз по стене самого дальнего заброшенного вагона, здесь достаточно темно и пыльно, чтобы раствориться. Но вместо того, чтобы исчезнуть, Чонгук орёт всем своим существованием, его трусит крупно глухими ударами об стенку. С приближением зимы в туннелях становится всё холоднее и лёгкий тряпичный наряд для тренировок, в котором Чонгук выскочил, не самый лучший вариант. Старая растянутая футболка Намджуна светит в темноте красной надписью «break stuff», и это даже несмешно. Чонгук не знает, сколько уже здесь просидел, и сколько ещё это продержится: пах стянуло жгутами в несколько узлов, сгибая и без того сгорбленного парня в уродливое оригами. Мышцы пресса тягуче ноют то расслабляясь, то сокращаясь до предела. Дно, ха-ха, вот оно, точно же. Там всё давно болит неправильной обжигающей болью, но Чонгук упорно боится прикоснуться к своей эрекции, потому что это ненормально? Натуральное грёбанное сумасшествие без инструкции по эксплуатации. Чонгук взрослый мальчик и в курсе практики мастурбации, но не после того, как чуть не умер от прилетевшей пули. Может, тогда он был слишком напуган и одновременно сосредоточен, чтобы не заметить, куда именно целился Хосок – явно мимо него – сейчас он знает, что не сдох бы в любом случае. Но ничего не мешает остаткам адреналина полоскать вены и шуметь в ушах. И, кажется, это возбуждает. Чонгуку, по идее, должно быть страшно (он ведь, как там сказал Сокджин, «малыш»?) или в, лучшем случае, по-профессиональному безразлично. Но его почему-то колотит в предоргазменном желании, с какой стороны не посмотри – б е з у м и е. Оцепенение не может длиться вечно, тем более воспалённый налитый кровью член болит сильнее терпимого; Чонгук тянется дотронуться хотя бы сквозь тонкую ткань тренировочных штанов, но отдёргивается, ошпаренный исчезновением тишины. - Не трогай, - просьба Сокджина раздаётся в сжатой молекулярной форме. – И не дёргайся, может быть больно. Рядом по металлической обивке шуршат складки одежды, и Чонгука обдаёт сосредоточенным дыханием. Джин быстрыми движениями стягивает с себя куртку и запихивает ее между спиной парня и стеной. - Иди сюда, - надавливая на затылок Чонгука, чтобы тот уткнулся ему примороженным носом прямо в ключицы. – Я позабочусь, только успокойся. От Сокджина несёт антибиотиками, свежезапекшейся кровью и спокойствием. Его руки мягкие и аккуратные, как у настоящего хирурга, но всё ещё с нелепо кривыми пальцами. Чонгук то ли стонет, то ли кричит в чужую яремную впадину.

~~~

Отмирает с места Хосок только тогда, когда видит перед собой Юнги. Тот смотрит не осуждающе, не одобряюще, вообще никак, просто констатирует факт своего присутствия. - А я всё думал, когда тебя прорвет, - взглядом натыкается на оставшиеся следы от пуль в стене. – Печальное зрелище. Хосок всё ещё обескровленный, но теперь по пустоте вен проносится подобие электрического разряда: «раз-два-раз-два-раз-два». Юнги приходится встать на носки, вслед за рукой стискивающее его горло. Красные уродливые пятна расходятся вдоль глотки из-под впивающихся в кожу ногтей. - Решил притвориться, что у тебя есть человеческие чувства, а, Юнги? – столько отчаяния в Хосоке ещё никогда не опрокидывалось. – Ты отправляешь их туда, только потому что я спал с Чимином? Ты серьёзно? Юнги правда пытается рассмеяться, но запасов воздуха на это не хватает, тогда Хосок ослабляет хватку, даруя возможность на ответ. - А с Чонгуком ты тоже трахался? – в этот раз Юнги уже накладывает свои руки, поверх Хосоковых, чтобы удержать равновесие. - Как будто ты не знаешь, что нет. - Тогда не поэтому, - самое страшное, что, кажется, он не врёт. – Я действительно тебя считал умнее. Что так беспокоишься за свою подстилку и собачонку? В самом деле? Думаешь, я буду ревновать и пожертвую важными членами отряда, только из-за тебя одного? Ты долбаный кретин, только честно? Литосферные плиты в тысячах тысяч километров ниже трещат по швам. - Как же ты меня достал, тварь, - цедит Хосок, прежде чем сильнее ухватиться за горло и одним мощным толчком оттолкнуть Юнги на несколько шагов назад, тот брезгливо морщится и трёт шею, на которой обязательно разойдутся неприглядные сети синяков, если вообще не отпечатков рук. – Как можно быть настолько тупым? Хосок подходит почти впритык и опять толкает. - Они оба мне дороги, я привязался, ты, блять, это знаешь. И опять толкает. - Чимин просил меня, чтобы я поговорил с тобой, и ты их не отсылал. И опять толкает. - Ты мог отправить МЕНЯ и Чимина туда с тем же успехом, Чонгук не единственный боец в отряде, ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТО. И опять толкает. - Но ведь это бесполезно, о чём-то тебя просить, да, скотина? И опять толкает. - Надо быть охренительно тупым, чтобы не понять, ЧТО МЕНЯ ПЕРЕЛОМАЛО. И опять толкает. - Я ни секунды не думал над выбором между тобой и ими, так же как и ни секунды не думал, когда убивал, ради тебя, или согласился уничтожить мир, ради тебя. Юнги наконец-то при помощи толчков добирается до матраца и падает, смеясь. Хосок наваливается сверху и лезет обниматься, как последний отчаянный придурок.