DN-0

Техён распускается на ровные шуршащие ленты дыхания сквозь кромешную темноту. Он не чувствует дискомфорта, ему тут спокойно, хорошо как никогда. Простыни скрипят застывшими потом и грязью, когда он переворачивается с одного затекшего бока на другой, а воздух гудит, как будто он в центре выключенной остывающей махины Тесла. Теперь Техён вполне понимает, о чем говорил Юнги: пустота действительно нечто прекрасное, в ней чуть больше смысла, чем в самой жизни, и гораздо меньше боли. Вакуумный антисептик. Чем взрослее и самодостаточнее человек, тем весомее для него время, обесценивается оно разве что в случае нищих, убогих и слепых. Вышло так, что Техён – полный комплект. Измерение превращается из прямой не имеющей начала и конца линии в закрученную спираль, а Техёна настолько мутит на очередном повороте, что он теряет окантовку, расплывается и бесформенно застревает: ни вперед, ни назад. Страшно становится, когда после короткого сна, все еще находясь в дрёме, кажется, что вот-вот перед самым носом зажжется огонёк Чонгуковской зажигалки и прозвучит что-то типа: «Чего разлёгся, придурок, скоро подъем». И без того пережив необъяснимое количество дерьма, это было бы слишком. Техён ползет по проходу между рядами кроватей, зигзагом, цепляясь нитями конечностей за металлические ножки. И делает это скорее намеренно, чтобы напомнить себе, что мир вокруг все еще существует. Когда ему передают по пригоршне еды и воды раз в день, весь туннель обесточивают, чтобы ни единая тень от лучика не проникла внутрь вагона из-за открывающейся двери. Техён ест руками, мажет мимо рта, а потом жует залипшую кашу чуть ли не вместе с собственными пальцами. На самом деле, это даже лучше, чем то, как он жил раньше за Стеной. Сейчас он не голодает, и каша – не сырой крысиный труп, после которого выблевываешь больше, чем успел сожрать. Когда громкость дыхания падает ниже восприимчивости слуха, рождается белый шум, обретающий оболочку слизкого ворочающегося червя, который гоняет между слоящимися кусками Техёновской плоти так, что, будь бы свет, можно было увидеть выступающую бугристую линию паразита под кожей. Ублюдок копошится громко, скрипя костями под собой. Сначала Техён пугается, раздирает ногтями гноящиеся ранки, вслед зализывает их сухим языком. Но потом понимает, что это за червь. Это была цель. Тогда Техён перестал корчиться на четвереньках и есть руками, для него свет включился гораздо раньше материального начала работы электричества. Даже если бы Техён не щурился, слезы вместо защитной оболочки не дали бы ничего рассмотреть. Свет жжётся, воспаляет сетчатку глаза, как туманистый химический выброс. Позвоночник гнёт, но стальные прутья успели укорениться вдоль позвонков, шейные атлант и эпистрофей остаются на месте, ровно как и идеально прямая осанка. Техён не видя, смотрит, подкидывая себе картинки очертаний вошедшего, поверх ложится голос и оттого представлять становится легче. - Эх, парень, даже не знаю, ты выглядишь хуже, чем я ожидал, или лучше, - незнакомец звучит тяжелее и спокойнее, чем Юнги. – Идти хоть можешь? Вместе с гландами и ошметками гортани хрипит навылет «да» и Техён натыкается на чужую широкую ладонь, проходя дорожку прикосновений от кончиков пальцев до запястья, чтобы крепко ухватиться за него и подняться с кровати. Дыхание стучит об шею рядом стоящего, Техён так отвык от человеческого тепла (Юнги никогда не был похож на живого), что сейчас его жарит словно в печке. Но стальные прутья, даже ржавея, не гнутся. - Видишь что-нибудь? – Техён скорее ловит отблеск тени и слышит, как перед самыми глазами кто-то щёлкает пальцами. – Не боишься? Я добрый полицейский, если что. Вполне рационально, что знавший только кнут Техён побаивается пряников. Из глаз перестаёт хлыстать, и свет превращается в пространство. Незнакомец материализуется в - - Я Ким Намджун, связной отряда DN-0, - когда он улыбается, глаза расплываются полумесячной дугой, утыкаясь в раздвинутые зубастой улыбкой щеки. – А ты Ким Техён, помнишь? Техён кивает, ему не с чем спорить, так же как и соглашаться. - Я обычно не выбираюсь за пределы Станции, знаешь… ну-ка, давай попробуем сделать шаг, - Техён делает это ещё осторожнее, чем когда пробовал передвигаться в темноте. – Вот так, я бы на твоём месте не справился. Ты молодец! Можем взять почтовую вагонетку или сами пройдёмся, спешить особо некуда. Только обмоем тебя и покормим, наверное, жутко голодный, бедняга. Как думаешь? - Почему не Юнги? – Техён снова учится смотреть в глаза собеседнику, это оказывается сложнее, чем ходить. - Нууу… - Намджун отдёргивается на то и дело заглядывающих в вагон медбратьев с тазиками воды и тряпками. – Он занят, я так думаю. И все остальные тоже немного. - А Чонгук… он тоже занят? - Очень, - кажется, и в Намджуне есть узел стальных прутьев. - Он жив? Намджун неуверенно мотает головой и вдруг оказывается кнутом.

~~~

-Так… Ещё разок пройдёмся по плану и можно выдвигаться, - левая нога – опорная, правая в изгибе, Чимин заламывает до хруста пальцы рук и говорит сквозь закушенную губу, и это агрегатное состояние ещё не так раздражает, как то, когда он каждые 3,33 секунды запускал руку в волосы и откидывал их назад, словно модель журнала с клубничкой. - Серьёзно? – Чонгук не успевает открыть рта, за него говорит Сокджин, отрываясь от своего занятия – перепроверки содержимого рюкзаков. – Поэтому я и обожаю ходить с тобой на вылазки, твои панические атаки просто чудо. - А ты со мной и не идёшь! Джину словно бьёт по темечку, и он кривится вздёрнутой ухмылкой, в который раз, не глядя, перерывая всё в рюкзаке. - Кто из нас паникёр? Хватит, твою мать, лазить у нас в рюкзаках! Кто с таким грузом ходит под прикрытием? – Чимин сбрасывает под стол все карты и припадочно шлёпает себя вверх-вниз по штанам, проверяя содержимое. – Кукки, скажи ему сейчас же! - Ну же, скажи мне, Кукки, - в руках у Джина зажигается карманный фонарик, пробивая лучом младшему прямо в глаз. Не то чтобы Чонгук хотел что-то сказать, вздохнуть, да, вздохнуть он хотел. Грудная клетка выпускает воздух с шумом перфоратора, и Чон только ниже сползает по дивану так, что растянутая серая футболка с плакатным шрифтом «u can't control my shit» задирается до подбородка. Затылок покрывается инеем от посылаемых Сокджином волн пилоэрекции, пока с противоположной стороны насквозь дырявит копьями осуждения Чимин. - Кукки говорит, - Чонгук подаёт голос нехотя, почти лениво, - что нихера вы не похожи на серьёзных военных людей, а вот на две жопы – очень похожи. Чонгук прикрывает глаза, прекрасно понимая, что в этот раз не поможет. Как не посмотри, больше напоминает воскресный поход на природу, чем прелюдию к смерти, а из Чимина выходит слишком беспокойный смертник. Это нечестно: оставлять без права на меланхоличную апатию или хотя бы кусочка беспомощной ярости. Вот Техён умел умирать. Так как скорбел Техён, никто никогда не сможет скорбеть. Чонгук даже не в состоянии притвориться отважным малым, который готов принять свой рок; он не может создать иллюзию, что ему всё равно, а потом начать совершать странные сумасшедшие вещи, как будто бы не связанные с его душевным состоянием. Он сидит на диване в дурацкой футболке, это не потрахаться в грязном туннеле с видом полного предапокалиптического коллапса. Чимин никогда бы так не сделал, он предпочитает умирать без увертюр. Чимин разочаровывающе неэстетичный. Чонгук хотел бы продолжать умирать с Техёном, потому что драма отлично отвлекает от страха. Чонгук всё ещё в идиотском положении и ему страшно. Чон слышит, как рядом на диван опускается Джин, вываливая на пол из его рюкзака большую часть содержимого. - Я переложу весь муляж с вашими поддельными документами в одну сумку, твою, Чимин. Ещё небольшая аптечка только на случай, если кто-то, ну, может, порежет себе палец, бутылку воды, два фонарика и записную книжку с поддельными записями. Так вас устроит? Чонгук пойдёт налегке. Можно попытаться представить, что Чонгук будет чувствовать, когда попадёт наружу, но прошло слишком много времени, чтобы иметь хоть какое-то остаточное представление о нормальной жизни. Он и так знает, что теперь там чужой, точка невозврата – пройденный этап. Завидовать Чимину трудно, ему приходится держать в себе что-то живое, чтобы вовремя доставать при вылазках. Наверняка, это больнее раковой опухоли и биполярного. - Вы готовы? Оборачиваться на голос Хосока желания нет. Чонгук злится только на то, что тот его всё-таки не убил, по сути, и не пытался. Даже назначивший его на эту операцию Юнги не мог сделать хуже. - Да, уже выбираемся, - Чимин, закидывая на плечо поклажу, затягивается на последний морской узел и весь сжимается в сосредоточенную мину. – Чонгук? - Ага. Свою кровно отвоёванную драму Чонгук получает, когда выходит из пещеры ни разу не обернувшись.

~~~

- Последний раз, когда был снаружи, я попал в живую мясорубку, предпоследний раз, кстати, был не лучше, - ступеньки неработающего эскалатора под ногами с успехом заканчиваются, и Чонгук тормозит перед самой аркой выхода из подземки, чтобы перевести дух. – Я вообще не предвзятый, но как-то… - Если ты пытаешься выдавить из меня подробности жалостью, то прекрати. Пожирающие туннельные потёмки солнечные лучи выглядят подозрительно инородными. Чимин в контражуре (или в любом другом освещении) ещё более подозрителен. Вроде как Иуда был в точно такой же белой ветровке, а у троянского коня идентичные изорванные джинсы в облипку. - С тебя и так достаточно догадываться о том, что мы не просто за провизией идём. - Трудно было не догадаться: Хосок хотел меня убить из жалости, - Чон пожимает плечами, поправляю задравшуюся футболку под свитером. «А ещё мне подрочил Сокджин». - То есть ты действительно хочешь знать? - Ни капли, - Чонгук проходит вперед, попутно подталкивая Чимина. – В этом квартале наш отряд в списке множества участвующих в операции перевоза инвентаря. Два представителя, боец и разведчик, добираются до наружного склада под прикрытием гражданских в назначенный день, по прибытию получают снаряжение, оружие и в ночное время суток сопровождают колонну по подготовленному пути с подкупленными патрулями. Так же будет присутствовать не привязанный к отрядам медицинский персонал. Правильная сказка? - Садись, пять, - Чимин сразу нагоняет, будто специально шагая настолько близко, чтобы их плечи тёрлись друг о друга. - Ты только маякни, когда надо будет забить кого-нибудь карманным фонариком. Чонгук уже и забыл, чем отличается солнце от лампочки: оно греет до самых костей, даже если на улице зима. Он успел настолько отсыреть и промёрзнуть в подземельях, что тепло для него – пытка. Нацисты во времена Второй Мировой проводили исследования на тему согревания человеческого тела в чрезвычайных ситуациях, так как их пилотов частенько сбивали прямо над ледяными океанами. Опыты совершались не над своими, конечно же, но, в прочем, выяснилось, что лучшая грелка – голое живое человеческое тело. Хотя Чонгук вспоминал подобный факт не к этому, а к тому, что почувствовал себя немножко подопытным. Свитер начал неприятно липнуть ворсом к шее и рукам, а там где была футболка вообще образовалась парилка; Чонгук раздраженно закатил рукава. - Это тебе только кажется, что жарко, у меня в первый раз точно так же было. Потом привыкнешь, - Чимин воровато огляделся, сразу же направляясь в сторону ограждений от входа в закрытое метро. – Привыкнешь к небу. Оно давит похуже потолка иногда. Когда это небоскрёбы стали ещё выше? Даже издалека кажется богохульством - откровенно нагло тыкать в облака. Это всего лишь ограждённый пустырник, аппендикс города, а уже чувствуешь себя потерянным в бетонных джунглях. Чонгук теперь уже точно жалеет, что с собой нельзя взять оружие. Перепрыгивая через натянутые полосатые ленты, гравитация тянет на родину с двойной отдачей, вполне можно провалиться под землю, откуда, собственно, и вылез. - В последнее время усилили контроль на улицах даже в дневное время, всё немного не так, как ты помнишь, - первым в полую вену между рядом жилых зданий пролазит Чимин. - Ты это уже рассказывал. - Окей, значит, когда ты налажаешь при обыске, я скажу «я же ему говорил!». Между внешними стенами уютно, выкидываться, словно кит на сушу, в толпу на улицу совсем не тянет. Чонгук больше не доверяет видимости общественной защищённости, по большей части, потому что он сам является опасностью для этого общества. Ему, по идее, не стыдно, но всё-таки не по себе. Чимин останавливается перед выходом, ещё раз поправляя лямки рюкзака. - О чем думаешь? - Что за вопросы, будто я сделаю шаг, и меня сразу пристрелят? – Чонгуку не нравится простаивать вопреки желанию остаться, поэтому он недовольно скрещивает руки, пытаясь заглянуть за Чиминовское плечо. - Просто как только мы туда выйдем, не сможем нормально поговорить. Вот и спрашиваю. Не обязательно передо мной выделываться, раньше мы были близки, и я всё ещё готов тебя поддержать. Из прохода шумит жизнью, не так, как на Станции, с загробным холодным эхом. Чонгук продолжает смотреть только туда. - Думаю о своём друге. Чимин смущённо переминается с ноги на ногу в ожидании продолжения, разве что щёки не порозовели. - Хотел бы показать ему Центральный Город. Облака засматриваются через карнизы. Чонгук верит, что взаправду холодно, когда видит, что изо рта идёт пар. Он вообще сейчас готов верить во всё, что угодно, лишь бы не думать рационально. Только не когда на тебя смотрит небо. И доверчивый Чимин, надо же таким уметь быть. - Только он сдох, как и ты, если продолжишь тут стоять без дела, - проталкиваясь мимо прямо в поток живых людей и сухого воздуха.