Малыш // Jag-eun

      Чанёль тихо выдохнул и закрыл глаза. За этой самой дверью когда-то был Бэкхён, но всё изменилось буквально за ночь. Окна отмыли, а со стен стёрли все мрачные рисунки; почистили ковёр и сменили постельное бельё. От запаха в горле застрял ком: будто бы они уничтожили всякие следы пребывания Бэкхёна здесь. Табличка на двери тоже была другой, и имени на ней Чанёль не знал.       Ким Чондэ       21 сентября 1988 года       Психоз высокой степени выраженности, манипулятивен       Чанёль знал, что его подход к пациенту должен будет отличаться от того, который он использовал по отношению к Бэкхёну. Ему нужно было тщательно проанализировать пациента, прежде чем определить линию поведения. Он открыл дверь — ожидая то ли знакомые объятия, то ли пару незнакомых глаз прямо перед собой.       Но не случилось ни того, ни другого.       Сердце Чанёля пропустило удар, но он старался не обращать внимание на чувство, что должен немедленно обойти весь Институт и найти Бэкхёна. Бэкхён — теперь Бэкхён недействителен. Бэкхёна больше не существует, а Чанёль здесь ради работы, а не любви. Подняв взгляд, он увидел устремлённый прямо на него ледяной взгляд не-бэкхёновских глаз.       — Ким Чондэ? — обратился Чанёль как-то отстранёно и на автомате.       Мужская фигура, которая сидела на дальнем углу кровати, буркнула: «Да», — и чуть подвинулась в сторону Чанёля, внимательно осмотрев работника сверху вниз.       — Итак, Чондэ. Меня зовут Чанёль, Пак Чанёль…       — Итак, Бэкхён. Я Чанёль, Пак Чанёль. Я твоя новая сиделка. Извини, если тебе будет скучно со мной, и… Ну, если тебе что-то понадобится, просто попроси, хорошо?       Чанёль мгновенно замер, закусив язык. Фигура после этого снова посмотрела на него и поднялась с кровати. Ким Чондэ выглядел довольно задиристо: острый подбородок, глаза, которые, казалось, чуть косили, были похожи на две щели. Его лицо попортили шрамы, а волосы были пепельно-коричневого цвета — почти точно такой же, как Бэкхён. Подойдя к Чанёлю, он обошёл его кругом — погодите, нет. О него обнюхивал.       Чанёль вздрогнул, ощутив его холодное дыхание, и весь напрягся. Затем Чондэ встал лицом к Чанёлю, словно глядя в самую душу, и хотя Чанёль был значительно выше, казалось, что он меньше, ниже — и слабее. Чанёлю было страшно, гораздо страшнее, чем в их первую с Бэкхёном встречу.       Подцепив лицо Чанёля за подбородок, Чондэ приподнял его, и отчего-то Чанёль стоял абсолютно неподвижно — не заворожённый, но обуреваемый абсолютным ужасом. Видимо, именно это ощущал Чунмён, когда наступила его очередь смотреть за Бэкхёном — нет, это было даже хуже. Чондэ стал обнюхивать изгиб его шеи — там, куда раньше зарывался носом Бэкхён. Закончив, он отпустил Чанёля, и его губы изогнулись в улыбке, которая первому не понравилась.       — Всё понятно, — со смехом сказал Чондэ себе под нос. Он попятился к кровати и закинул руки за голову, словно наслаждаясь тем, как невыносимо Чанёлю.       —Так-так… Ты встречал моего маленького Бэкки, — насмешливо протянул Чондэ.       Бэкки?       «Мой» Бэкхён?       Чанёль почувствовал, как гнев начинает клокотать внутри него. Как он посмел? Что это за обращение такое? Кличка для собачки, что ли? Они что, были уже давними любовниками?       Чанёль чувствовал угрозу. Не напрямую, но он совершенно точно чувствовал, что Бэкхён был его и только его, и никому больше не было дозволено касаться его. А тут появился Чондэ, который говорил так, словно Бэкхён принадлежал ему. Чанёль чувствовал, как ревность заполняет его, рука сжалась в кулак, но он сдержался.       Сейчас он чувствовал себя как Бэкхён: злился и сжимал кулаки, но был вынужден контролировать свои эмоции.        — Да что ты знаешь о нём? — прошипел Чанёль сквозь зубы, его спокойная улыбка сменилась оскалом, а затем губы и вовсе превратились в тонкую линию. Чондэ взорвался хохотом.       — Я? Мы с Бэком были настоящими друзьями. Я знаю его уже очень и очень долго… Дольше тебя, и, в отличие от тебя, я слышал его голос. Боже, знал бы ты, насколько он у него ангельский!       Чанёль только прошипел в ответ, и Чондэ снова рассмеялся. Он сел на кровать и подтянул ноги к себе — точно так же, как это делал Бэкхён. А затем наклонил голову вбок.       — Знаю. Ревнуешь, да? — широко улыбнулся Чондэ. — О нет, Пак Чанёль, ты не волнуйся. Понимаешь, ты появился как раз вовремя. Какое совпадение. Что ж, раз уж я знаю куда больше, чем ты, нам стоит найти общий язык, как считаешь? Присядь, успокойся немного… И я расскажу тебе о Бэкхёне. Историю о нём и себе.       Недовольно, но Чанёль всё же сел на дальний край кровати, как можно дальше от Чондэ. Ситуация поменялась кардинально — теперь её контролировал Чондэ. Но у Чанёля не было выбора. Чондэ был прав. Чанёль едва ли что знал о Бэкхёне — имя, дата рождения и тот факт, что в его голове творилось невообразимое. Ему придётся выслушать. Отказываясь от всякой ответственности, Чанёль напрягся и посмотрел в сторону.       Чондэ моргнул и улыбнулся.       — Отличный выбор, молодец. Итак, с чего бы начать? — почесав подбородок, он улыбнулся, словно вспомнил что-то очень ценное. — Ах да…

***

      Мне было девять, когда я впервые его встретил.       Он был ещё совсем маленьким, ему было едва ли больше шести. Он сидел в какой-то мрачной деревеньке у реки, из которой уже давно никто не пил. Его мокрые волосы прилипли ко лбу, в тот день шёл довольно сильный дождь; на небе висели грозовые тучи, а он совсем один сидел на берегу реки.       — Чондэ, родной, дождь же, иди обратно в машину. Мы скоро уже поедем! — послышался голос матери.       Но я был настолько мал, что не мог не пожалеть его. Оглянувшись на свою мать, я побежал так быстро, как только смог, к самым насыпям, пачкая новенькие башмаки в грязи размытого берега. Приблизившись к мальчику, я замедлился, хрустя галькой под ногами.       — Эй! Почему ты сидишь один под дождём? — помню, спросил я — ну конечно, мне ведь было всего девять, я не знал слов сочувствия. Но он поднял взгляд и посмотрел на меня своими большими карими глазами. Он икнул и заревел.       У него вообще была такая привычка. Он прижимал к себе ноги и сворачивался в комок, прятал подбородок в коленях и раскачивался вперёд и назад. На нём были светло-зелёная жилетка и шорты, которые едва прикрывали его тощие ноги, и он тёр нос руками.       — Ма-мамочка… — плакал он. — Я не знаю… У н-неё изо рта текло что-то красное… А п-потом… потом она заснула на полу. Я-я пытался её раз-разбудить… но о-она… она… — он всхлипнул и снова заревел. — Ма-мамочка не проснулась…       Потом, когда мы стали постарше, мы узнали, что у неё был рак лёгких, но в то время нам это ни о чём не сказало, конечно же. Тогда мы просто подумали, что она заснула — и всё. Мои штаны намокли и замарались, но я всё равно сел рядом с ним и аккуратно погладил его по голове. Как старший, я понял, что она умерла. Но не мог сказать ему этого.       — Т-ш-ш, всё будет хорошо, — попытался успокоить его я и обнял одной рукой, но он закричал и стал царапать её, заваливаясь назад. А затем он зарыдал ещё сильнее, истерично колотя себя по голове.       — Перестань! Перестань же! — шипел он сквозь зубы, стуча крошечными кулачками по вискам. Я не понимал, почему он делает это — изо всех сил бьёт себя так, что с одной стороны начинает течь кровь, а на костяшках пальцев появляются ссадины. И тогда я закричал от шока и, прижав его руки к галечному берегу, стал держать.       — Не надо! Ты же делаешь себе больно! — плакал я, не убирая рук с его запястий. А потом он стал рычать, щёлкать зубами и хватать воздух и снова залился слезами.       — Чондэ! Что ты делаешь с бедным мальчиком?!       Я слышал, как мать на своих высоких каблуках пытается добраться до нас, придерживая своё платье. Охваченный внезапной тревогой, я отпустил его и резко вскочил, крича, когда мать дёрнула меня за ухо.       — Чондэ, повторяю тебе в сотый раз: мы не у себя в городе, и ты можешь запросто потеряться… О боже!!!       Увидев кровоточащую рану на голове мальчика, она сразу же закричала и отступила, посмотрев на меня с осуждением в глазах.       — Чондэ!       — Это он сам сделал! — громко оправдывался я. — Он сам себя бил, своими руками, мам! Клянусь! Я пытался его остановить! Честное слово, я не трогал его!       Я поднял обе руки и снова присел к мальчику, мама сделала то же самое, но всё ещё старательно пытаясь уберечь подол платья.       — Где твой папа? — спросил я его как можно мягче.       В ответ, как мне показалось, я услышал только слабый, едва различимый всхлип.       — Ма-мамочка говорила, что у меня нет папы, — наконец ответил он и потёр глаза, было похоже, что он не знал о крови. — Она говорила, что он очень плохой человек и сбежал из дома.       Он был внебрачным сыном.       — У тебя есть кто-нибудь дома? — спросил я, уже совсем отчаявшись, но в ответ он только грустно помотал головой.       Моя мать выглядела совершенно потрясённой; схватившись за сердце, она пыталась взять себя в руки и смотреть мальчику прямо в лицо, несмотря на то что морщилась всякий раз, когда её взгляд натыкался на его кровоточащую голову. На самом деле, кровотечение было не таким сильным, просто царапина. Но рана в любом случае была раной, и, попади в неё какие-нибудь бактерии из той же реки, можно заработать инфекцию. Дождевая вода слегка разбавляла красноту, и бледные дорожки стекали по подбородку.       — Ох, солнышко, — она прикусила губу, — как тебя зовут?       Он шмыгнул носом.       — Меня зовут Бэкки. Бён Бэкки.       — Как замечательное имя, милый! — она попыталась выдавить улыбку. — Знаешь что? Тут такой сильный дождь, что ты можешь заболеть. Давай ты побудешь у нас? Ты сможешь поиграть Чондэ, если захочешь.       Я в шоке смотрел на маму, но всё же было немного волнительно. Я положил руку Бэкки (и только потом я узнал, что так его мама звала своего драгоценного сыночка) на плечо и улыбнулся, потому как был лишь ребёнком и мне часто было одиноко.       — П-правда?       Он поднял взгляд, и его большие карие глаза сияли. Затем он вытер нос и энергично закивал, медленно поднимаясь с земли. Мы повели его к машине, хотя я буквально мог слышать, как негодует внутри моя мама — мы были мокрые и грязные с головы до ног. Оттуда мы направились в ближайшую больницу, чтобы показать Бэкхёна врачу. Когда мы ехали по деревне, он посмотрел на меня и аккуратно тыкнул пальчиком.       — Чондэ? — пискнул он.       Я обернулся.       — Что?       — А можно… — он потёр свои тощие руки и снова коснулся меня. — Можно я возьму тебя за руку?       Недоверчиво глянув на него, я всё же пожал плечами.       — Да пожалуйста.       Он разжал свой крошечный кулачок и медленно взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и, подтянув к себе ноги, прислонился ко мне и заснул.

***

      Бэкхён должен был остаться у нас всего на несколько дней, пока мать с отцом разбираются с похоронами родительницы и его дальнейшей судьбой. Затем он задержался у нас на пару недель, пока мы пытались пристроить его в детский дом — это было достаточно, чтобы мои родители полюбили его и усыновили сами. Я был очень взволнован, его компания мне очень нравилась, хотя и приходилось мириться с его странноватым поведением. У меня наконец-то появился мой собственный дорогой младший брат. Когда мы сообщили ему об этом, он уронил ложку с кашей и стал громко смеяться, обнимая мою руку.       — Я остаюсь с Чондэ-хёном! Я остаюсь с Чондэ-хёном! — вопил он в абсолютном восторге.       Он был деревенским простачком; я был городским зазнайкой. Он изучал всё в доме, тыкал в предметы, трогал их, жал на кнопки, если таковые были. Ни к чему такому он не привык. Когда я спросил, было ли у него что-то из этого, он помотал головой.       — Нет. Мы с мамой спали на полу под одеялом и всегда одалживали всё у соседей, — поделился он, высовываясь из-под стёганого пухового одеяла.       Мы были счастливой семьёй, но чем старше он становился и чем больше времени проводил с нами, тем больше мы стали замечать того, чего не замечали раньше.       Во-первых, он никогда не выходил на улицу, будто бы боялся солнца. А если ему всё-таки приходилось, он натягивал пять кофт и укрывал голову толстым одеялом, чтобы поиграть в футбол. Он никогда не говорил с незнакомцами — только смущённо выглядывал из-за моей спины, бормоча что-то и беспокойно перебирая пальцами. Когда он делал что-нибудь не так, он кричал и стонал, свернувшись в клубок на полу, и снова и снова бил себя по голове. Он легко путался и злился, а когда это происходило, хватался за голову и начинал рвать на себе волосы, бегая по комнате.       С возрастом всё это стало проявляться довольно сильно, и нам пришлось перевести его на домашнее обучение, потому он просто-напросто отказывался выходить наружу. И мы никак не могли понять почему. Мои родители слишком активно заботились о нём и избаловали его кучей подарков, всегда давая ему то, чего он хотел (хотя он и никогда ничего не просил), и иногда я даже начинал ему завидовать. Терапевты и психологи приходили к нам и уходили, но, что бы мы ни делали, мы не могли снова вернуть того милого, словоохотливого шестилетнего Бэкки, каким он был чуть более двух лет назад.       Затем он перестал говорить вообще. Он просто лежал в кровати и отказывался есть — просто прижимал к себе ноги, прятал за коленями подбородок и плакал сам по себе. Иногда он издавал звуки: можно было услышать бормотание, крики или просто всхлипы. Иногда он непрерывно смотрел в одну точку. Он как будто бы медленно разрушал собственную психику все эти годы.       Мне казалось, что мать с отцом посчитают, что совершили ошибку, усыновив его. Но нет, напротив, они только ещё больше баловали его, несмотря на то что он отказывался делать вообще что-либо. Они покупали ему дорогую одежду, лучшую еду, самые новые игрушки… но ничего не могло растормошить его. Он двигался только тогда, когда хотел в туалет, и изредка сгрызал пару печений.       Конечно, я начал ревновать. Мои родные родители так хлопотали над тем, кто был фактически ничем с ними не связан. А что же я? Я был предоставлен сам себе, ужинал один, пока они пытались уговорить Бэкхёна поесть. Когда бы я ни говорил о том, что получил хорошую оценку в школе, они не удостаивали даже взглядом плоды моих трудов.       Внутри меня медленно закипала злость. Это продолжалось долго, очень долго — прошло два года, Бэкхёну было десять, мне — тринадцать. Я решил, что с меня хватит.       Однажды, когда родители были на работе, я ворвался к Бэкхёну в комнату. Конечно же, он просто тихо лежал в кровати, комкая одеяло под собой. Всякая любовь и сочувствие, которые я испытывал к своему приёмному младшему брату, испарились, и я вдруг оказался на нём, я… сам не знаю. Мои руки сжимали его шею, нарушая работу лёгких. Запрокинув голову, он захлёбывался слюной, беззвучно давясь, и слабыми руками держал меня за запястья. Но он не звал маму или папу, не звал ни кого и из прислуги тоже. Он даже не попытался остановить меня. Он был слишком мягким, слишком добрым.       И как я сразу этого не понял? Он был, всегда был словно расплавленный воск. Мягкий и податливый, я легко мог слепить из него всё, что только хотел. И вскоре я стал манипулировать им — это было так легко! Он стал прекрасным рабом. Он делал всё, о чём бы я ни попросил. У родителей было всё больше дел, они подолгу пропадали на работе, и, когда мы оставались дома одни, я говорил ему, что он должен сделать. Он делал за меня всю домашнюю работу… Хотя эту затею я бросил спустя пару недель: у него были ужасные проблемы с орфографией, и он толком ничего не мог написать, даже читать не умел. Он переодевал меня, крал вещи из родительской спальни — всё.       Но со временем он стал каким-то неряшливым, неаккуратным. Ни одно переодевание не обходилось без криво застёгнутых пуговиц на рубашке. Он слишком шумел, когда крал вещи. Он специально издевался надо мной!       Я стал мучить его — бить. Я лупил его по лицу, царапал грудь или душил его, пока его лицо не становилось синим. Тогда он всё делал как надо. Если родители были с нами, то я щипал его за ногу под кухонным столом или вырывал у него волосы, когда мы вместе мылись. Но когда их не было, я поступал с ним очень жестоко.       А потом однажды мама заметила синяки и следы от ногтей. Она недоверчиво осматривала их.       — Бэкки, радость моя! Откуда у тебя это? Ты же весь в них!       Я отвлёкся от своего пюре. Я знал, что он сдаст меня.       — Я… Я… — еле бормотал он, потому как уже довольно давно ничего не говорил. — Я… упал… с лестницы…       — Но, солнышко, у нас хорошие, отделанные лестницы. Даже если ты упал, у тебя не могло быть таких царапин, он очень сильные…       Тогда Бэкхён расплакался. Сидя на своём месте, он вдруг закричал, схватившись за голову, и кричал так, пока не охрип. «Это сделал Чондэ!» — выкрикивал он снова и снова. Он врёт! Я никогда ничего не делал ему, ни разу не бил! Я зажал ему рот рукой, чтобы он замолчал, но он не перестал что-то хрипеть. Мама схватила меня и потащила из дома, подальше от Бэкхёна, и начала хлестать меня по лицу. Отец последовал её примеру, и скоро мы втроём кричали друг на друга, стоя у дороги; наши голоса эхом разносились по округе, хотя на улице было ещё совсем светло.       — Чондэ, как ты посмел! Как ты посмел причинить вред своему младшему брату?! — кричала на меня мать.       Она врала! Как она могла так сразу поверить Бэкхёну? У неё не было ни единого доказательства, что это сделал я! Я знал: Бэкхён был её любимым сыном, я превратился в пустое место всего за несколько лет. Отец тоже стал кричать на меня. А затем выбежал Бэкхён и оттолкнул от меня мать. «Не трогайте Чондэ! Не трогайте моего Чондэ!» — кричал он снова и снова, но она уже завелась, и её было не остановить. Он всё время орала на меня, схватив за руку, и никто не заметил, что Бэкхён пропал.       А затем нас залило ярким светом. И был визг шин. Потом я упал спиной на забор. Потом моих папу и мама переехала машина, и их откинуло в сторону где-то на метр, но человек за рулём не нажал на тормоз. Машина переехала их тела снова и ещё раз, и ещё, и ещё, перемалывая их тела в кашу, и кровь хлюпала каждый раз, когда шины проезжали по ней.       А затем водитель вылез из машины, держа в руках голову моей мамы, и с отвращением отбросил её.       Бэкхён.       Моих родителей задавил Бэкхён.       — Не трогайте Чондэ… — прошипел он, пинком отправив её в канаву.       А когда он повернулся ко мне, я был почти в ужасе: его глаза были холодными, опасными. Не те большие карие глаза, что были у Бэкки. Эти были ледяными, жестокими. Как у монстра. Его лицо было красным, мокрым от слёз, из широко открытого рта вырывалось только жуткое шипение. Но, стоило ему приблизиться ко мне, как оно смягчилось. Он поднёс окровавленный палец к моей щеке и коснулся её.       — Чондэ… Ты в порядке? — тихо спросил он, но я был прикован к месту его глазами.       Он убил моих родителей. Моих любимых родителей! Моих обожаемых родителей, которые столько времени отдали на заботу о нём, приняв его в семью — и он переехал их! Убийца! Убийца! Убийца!       Я зарычал от гнева и снова начал кричать. Я сжал его шею руками и завёл его домой, безжалостно ударив затылком о дверь и забрызгав её кровью. Держа его за шею, я потащил его в ванную, где поставил набираться ванну. Он вырывался и кричал, впиваясь мне в лицо ногтями, царапая глаза. Я вскрикнул от боли и ударил его ногой, чтобы он заткнулся, а потом заметил, что ванна наполнилась уже наполовину. Тогда я схватил его ещё и за волосы и силой опустил голову под воду.       Он кричал — я точно знаю. Вода бурлила, на поверхность беспорядочно всплывали пузырьки, и он пытался сопротивляться. Он пнул меня в голень и продолжал царапать мне лицо, а когда он попал мне прямо в глаз, я закричал и стал душить его ещё больше.       Я мог бы убить его. Там и тогда я мог бы убить его. Но наш сосед точно слышал шум снаружи и пришёл в дом: он заставил меня отпустить Бэкхёна и стал держать меня за руки, пока другой человек доставал Бэкхёна из ванны и усаживал на пол.       А потом они посмотрели на меня.       И хотя это Бэкхён был убийцей, подозрительно снова смотрели именно на меня. Бэкхёна любили все, а я пришёл в этот мир, чтобы гнить.       Я пнул Бэкхёна в последний раз — прямо по грудной клетке. Он начал откашливаться. Не только водой — кровью. Он откашливался кровью, как и его проклятая мать. Он кашлял и кашлял, пока весь не побелел, и я смеялся, когда он ослаб и без сознания упал на кафельный пол.

***

      — Ну, как говорится, такие вот дела, — улыбнулся Чондэ сам себе, закончив рассказ. — Забавно, правда? Больнее всего мы делаем тем, кого больше всего любим. А тот, кто любит тебя, делает больно тебе.       Он рассмеялся и резко подсел к побледневшему Чанёлю.       — Ну, Чанёль… Что ты теперь думаешь о Бэкхёне? — прошептал он ему в самое ухо. — Всё ещё любишь его? Он убийца, давняя ошибка… Теперь ты всё знаешь, и ведь он может даже собирается убить тебя…       Мертвенно бледный Чанёль молчал.       Когда он наконец разжал губы, дверь распахнулась, и в проёме показался запыхавшийся Чунмён. Он схватил Чанёля за плечи и захрипел:       — Чанёль… Чанёль… — хватая воздух, обратился он. — Б-Бэк… Бэкхён… Бэкхён, Чанёль… О боже... Он… Он выпрыгнул из окна… Он упал… Господи, Чанёль… Ты должен… Боже, Бэкхён…