Тихие игры.

      Хосок возвращается с тренировки поздно, хотя она закончилась уже пару часов назад, но он остался дорабатывать связки и удары. Скоро соревнования и нельзя себя жалеть. Домой хочется очень, натереться разогревающими мазями и улечься спать, а идти в обход, по освещённым людным тротуарам – слишком долго, гораздо быстрее срезать через старый заброшенный парк. Шаги отдаются гулким эхом, ветер играется кронами буйно разросшихся, некогда идеальных по форме кипарисов. Хосоку здесь нравится. Народу мало и он часто приходит днём потренироваться или почитать книгу на заросшей клевером поляне у затянутого тиной искусственного озера. Сейчас, сквозь небольшие прорехи плотной зелени, на поверхности воды отражаются огни высоток. Справа от потрескавшейся асфальтной дорожки – густые заросли различных кустов и маленьких, молодых ещё, деревьев.       В наушниках приятная успокаивающая мелодия какого-то джазового музыканта, ночной воздух приятно холодит натруженные мышцы под тонкой тканью хлопковой футболки. Хосок даже на секунду прикрывает глаза, втягивая запахи зелёной листвы и клевера, а когда открывает, картинка перед ним вздрагивает и смещается куда-то влево, он не сразу понимает, что кто-то дёрнул его за предплечье и тащит теперь в густой кустарник. Хосок удивлённо вытаскивает пластиковые капельки из ушей и поворачивает голову - парень, что вцепился в него мёртвой хваткой, одет во всё чёрное, кепка натянута так, что почти скрывает глаза, а нижнюю часть лица закрывает чёрная маска:       - Гони бабло… - шелестит «бандит» и шмыгает носом.       - Чего? – Хосок приподнимает брови и понять не может, что не так, но вот страха парнишка не вызывает от слова совсем. Даже не потому что Хосок – троекратный чемпион города по дзюдо, а потому что никакой опасности от паренька не исходит, а голос и фигура кажутся смутно знакомыми, как и большие круглые глаза, что блестят над маской.       - Деньги, говорю, давай, а не то… - рука перемещается на тонкую Хосокову шею и слегка сжимается, - кокну прямо здесь.       - П-подожди, Чон Чонгук? – хрипит Хосок, а парнишка замирает, напрягается весь, сглатывает так, что кажется в соседнем районе слышно, он тянет маску вниз, придерживая за край двумя пальцами:       - Сомбэээ? – тянет несостоявшийся преступник, а круглые глазёнки становятся ещё больше. – А ты чего тут?       - Это ТЫ чего тут? – Хосок вглядывается в блестящие глазки напротив, и замечает, как рдеют щёки младшего, не смотря на то, что света вокруг почти нет. Чон Чонгук – всего пару месяцев в их группе, очень способный мальчик и, по мнению Хосока, слишком прелестный, чтобы оставаться равнодушным к нему.       Старший не раз ловил на себе восхищённые взгляды, замечал, как краснеет и опускает глаза Чонгук, когда Хосок эти взгляды перехватывал. Не смотря на то, что парень здоровый и будет пошире самого Хосока, да и повыше, то, как невинно он закусывал губу, когда смущался, как дрожал, когда его ставили с Чоном-старшим в спарринг – выдавало в нём мальчишку, наивного и чистого. Хосоку, чьи мысли зачастую были далеки от праведных, даже было немного неловко поначалу… Но вскоре, вид аппетитной задницы Чонгука перекрыл все смятения и борьбу в извращённом уме Хоби. Попка была что надо – упругая, накаченная, подтянутая. Такую бы мять и целовать, кусать, зализывать, прокладывая влажный путь к сморщенной тёмной дырочке… Айщ… Хосок прикрыл глаза, отмечая, что одна рука Куки всё ещё находится на его шее:       - Тебе что, деньги нужны? – воспалённый мозг загорается бредовой идеей.       Чонгук переминается с ноги на ногу, убирает наконец-таки ладонь и бубнит под нос еле понятно:       - Меня отец из дома… а мне ночевать… я в сауне… А теперь вот деньги кончились… и вот… - в конце он вздыхает совсем обречённо и сжимается весь, ожидая как минимум ругани от великолепного хёна, богоподобного хёна, самого драгоценного и удивительного, но вместо этого, Хосок цепляет его подбородок своими божественными тонкими пальчиками и улыбается необычно, хищно, словно зверь перед броском, идеальные губы приоткрываются, и хён произносит своим восхитительным голосом, что рассыпает мурашки по спине хрипотцой:       - Ммм… У меня к тебе предложение, малыш… ***       В свете ночника над кроватью Хосока, младший дышит прерывисто, сверкая испариной на висках, Хосок шепчет между поцелуями, расцветающими цветами на ладном теле, что будет не больно, что он не причинит вреда. Чонгук всхлипывает, хнычет, зажимается, но старший настолько нежен и ласков, что Куки совсем путается в ощущениях. Чувство неправильности тает на заднем плане, на его место приходит блаженная уверенность. Чонгук не отказался бы, даже если бы ему не пообещали заплатить, даже если Хосок не был бы так настойчив. Потому что оказаться под божественным хёном, Чонгук мечтает с того самого дня, как увидел его на соревнованиях полгода назад. Тонкий и гибкий, завораживающий, чарующий своим изяществом и неожиданной силой, Чонгук хотел, чтобы им овладел этот человек, чтобы он доминировал и властвовал над ним, но подойти самому… Господи, нет. Слишком страшно. А теперь, когда сонбэ так ласково выцеловывает узоры на его бёдрах, так нежно оглаживает вставший крупный член, Чонгук готов даже умереть, прямо здесь и сейчас, готов ради этого человека на всё, потому что… ох… Рваные, суматошные мысли прерываются, Чонгук выгибается под ловкими пальчиками, цепляется своими за простыни и шипит, страшась застонать слишком громко.       Хосок размазывает семя по напрягшимся смуглым кубикам пресса, наклоняется и слизывает, ведя вверх, к груди, припадает к припухшим искусанным в кровь губам, но не целует, лишь шепчет горячо:       - Сейчас будет немного неприятно, малыш, потерпи…       Гук чувствует пальцы в себе, сразу два, прохладные, тонкие, они проникают в его распластанное, расслабленное оргазмом тело слишком резко и неожиданно, и слишком глубоко. Он боится говорить что-либо, вдруг это божество перед ним растает, останется недовольным и больше никогда не коснётся его… Хосок орудует в сжатой дырке настойчиво, шепчет бесконечно, чтобы Гук расслабился и тот подчиняется, прикрывает веки, разводит ноги шире и всхлипывает от третьего пальца, но молчит упрямо. Пусть Хосок делает с ним что захочет, хоть разорвёт на части, лишь бы не исчезал… Жжение и неудобство вдруг исчезают с белым всполохом под веками, Гук испуганно вздыхает, а Хосок тянет довольно:       - Вооот оно… Твоё сладкое местечко, малыш, скажи хёну, что тебе нравится?       - Мне нравится… ох… ох… - на самом деле Чонгуку страшно, потому что такого с ним никогда не было, слишком приятно и даже как-то нереально.       - Мой малыш Куки такой чувствительный там, - совсем рядом, в самое ухо, по ощущениям прямо в голове и снова вспышка, тело пронзает молнией удовольствия, и Гук не сдерживается на этот раз, стонет громко, высоко, - Правильно, не сдерживайся, хён хочет тебя слышать…       Хосок отползает назад, к бёдрам, достаёт пальцы с пошлым, слишком громким хлюпом. Улыбается, видя, как Чонгук наблюдает за ним из-под приоткрытых ресниц, любуется мощным молодым телом, загорелыми рельефами, гладкой сияющей кожей, оглаживая внутреннюю сторону бёдер, приподнимая крупный таз Чонгука и подкладывая под него подушку:       - Сейчас может быть больно, но потом будет так же хорошо, твоя попка создана для того, чтобы её трахали, милый…       Если бы это сказал кто-то другой, то он валялся бы сейчас с пробитым черепом, но словам хёна, Чонгук внимает с трепетным, всепоглощающим доверием. Он лишь крупно вздрагивает, когда старший входит в него на треть и начинает медленно продвигаться внутрь, оглаживая живот и дрожащие бёдра, толкается ещё и замирает, громко всасывая воздух через зубы:       - Узкий… - шепот, ласкающий каждое нервное окончание. – Горячий и узкий, моя детка, моё солнышко… - через несколько секунд Хосок начинает двигаться в нём, наклоняется ближе и целует в губы. – Расслабься, малыш, давай… ох… Сладкий мой, ох, вот так… да, так… - с каждым движением Чонгук чувствует чётче и полнее, то как натягивается кожа у самого входа, как раздвигаются бархатистые стенки, эластично облегая член старшего. – Какой же ты горячий, моя крошка, - хён почти ложится на него ускоряясь, вбиваясь с громкими шлепками, что заставляют кожу на ягодицах краснеть и саднить, Чонгук чувствует, что снова возбуждён и когда Хосок отстраняется, продолжая двигаться уже медленней, придерживая младшего за бёдра, Гук видит свой покачивающийся напряжённый орган, то, как залупляется бордовая головка, поблёскивая смазкой.       Одно движение и Гука снова ломает пополам в пояснице, размазывая по влажным простыням:       - Хён! – он кричит, а затем пугливо зажимает рот ладонью, но Хосок отнимает её и говорит, нет, приказывает, не останавливаясь:       - Кричи для меня.       И снова вбивается резко, заставляя Чонгука скулить и метаться, рассыпая черноту волос по хлопку простыней. Парень захлёбывается стонами, краснеет под пытливым взглядом, от пошлостей и нежностей, что шепчет его сомбэ время от времени. Ещё несколько рваных вдохов, несколько шлепков и Чонгуку кажется, что он взрывается, что комната вокруг них исчезает, а его накрывает блаженной темнотой, удовольствие острыми искрами разливается по венам. Он проваливается в черноту сквозь яркие всполохи.       Когда Чонгук открывает глаза Хосок лежит рядом, он поглаживает его скулы и подбородок, а затем коротко целует в щёку:       - Понравилось, малыш? – Гук медленно кивает, сглатывает. – Хён может это делать с тобой время от времени? – и снова кивок. – Хён будет благодарным, будет дарить подарки своему малышу, это ведь неплохо, правда, детка? Что думаешь?       Чонгук смотрит в чёрные глаза напротив, он хочет сказать слишком много, но не может, чувствует, как сон затягивает его в свою бездну, сил хватает лишь на то, чтобы стиснуть старшего в каменных объятьях, мазануть по довольной улыбке губами, обвивая стройное, гибкое тело руками и ногами, и прошептать:       - Это очень хорошо, хён…