Сгорим дотла

— Герасимюк Юрий. Гиженко Андрей. Глесков Владислав. Глишев Дмитрий. Глотов Евгений, — голос ведущей дрогнул. Зачитывать список погибших, напечатанный мелким шрифтом, с пляшущей в дрожащих руках бумаги было сложно. Но фамилии «Гломов» в нём не было. Гробыня прикрыла рот рукой, чтобы муха-микрофон не уловила её облегченный вздох. Захотелось то ли расхохотаться, то ли разреветься от счастья. Девушка на миг закрыла глаза, вызывая в голове образ мужа, а затем продолжила читать ужасающий список. Сотни женщин на Лысой горе безмолвно замерли у зудильников, едва дыша, готовые вздохнуть, не услышав родную фамилию, или разрыдаться, сраженные горем. Гробыня ненавидела эту обязанность. Но это был её единственный шанс раньше других узнавать, что Гуня жив.

***

Зимние месяцы, казалось, длились бесконечно долго. Американские войска остановились, встретив отпор от всё прибывающих полков с Юга и Востока. Ни один выпуск новостей не обходился без подробностей очередной битвы, от которых волосы становились дыбом. Лысегорские ведущие сутками напролет говорили лишь об одном, забыв про звездные сплетни и всевозможные маг-шоу. Их студии наводнили всевозможные эксперты, аналитики, гадалки и те воины, которые вернулись ранеными и умудрились выжить после усилий некоторых лекарей. Лысая Гора гудела словно улей — сотни магов слетались как с окрестных земель, так и с более отдаленных территорий, ища защиты и крова. Те, кто прежде сбегал отсюда в поисках нормальной и спокойной жизни, теперь возвращались и старались найти, чем себя занять и куда приткнуться. Работы, впрочем, хватало всем. Ежедневно десятки военных купидонов, облаченных в шлемы и свободные шорты цвета хаки, уносили в сторону фронта полные сумки и баулы с убийственными артефактами, заговоренными от сглазов и мелких проклятий амулетами, да и просто вещами, в которые прежде аккуратно и старательно заворачивали медикаменты и лечебные зелья. Жизнь на Лысой горе и прежде всегда била фонтаном, но теперь она стремительно ускорялась, хотя, казалось, уже некуда. Даже предрассветные часы, прежде бывшие единственным спокойным временем в этом городке, теперь были полны света и деятельности. Мертвяки теперь сторонились этого места, недовольные тем, что маги слишком заняты и не хотят говорить с «честными людьми», какими себя нечисть и считала. Таня с недоумением перевела взгляд с настенного календаря, на котором Катя только что зачеркнула цифру «двадцать» под написанным готическим шрифтом «Февраль» (цифра, к слову, всячески сопротивлялась и уворачивалась от кончика красного маркера, ведь сутки, по сути, еще не закончились, но блондинка решительно пришпилила двойку и привязанный к ней нолик мизинцем и поставила сверху жирный крестик), на проявившийся живот подруги. Катя не толстела, как многие другие беременные, да и её вкусовые пристрастия не слишком изменились. Но её щечки заметно округлились, а на глазах то и дело проявлялись неконтролируемые слезы, которые не всегда удавалось скрывать платком или в рукаве свитера. — Зима заканчивается, — выдохнула Катя, но Таня прекрасно поняла, что она не договорила. Война всё еще не закончена, списки погибших и вереницы телег с раненными и мертвыми казались бесконечными. Лучшим способом избавиться от мрачных мыслей было плотно зашторить окна, отключить зудильники и занять себя хоть чем-то. Каждая нашла своё спасение в работе. Гробыня сутками пропадала в студии или, вцепившись в локоть оператора, пробивалась сквозь толпы, встречая возвращающихся воинов, чтобы первой взять интервью. Таня часами торчала в лавке старого зельевара или творила волшебство в котле прямо дома — часть зелий она продавала, вторую отправляла на фронт, третью оставляла себе. Все подоконники были заставлены рассадой магических растений, одна из комнат превратилась в её кабинет, где полки старого шкафа ломились от расположенных в совершенно хаотичном порядке, понятном лишь рыжей, ингредиентов и книг, а войти туда без разрешения самой Гроттер было равносильно подписанию смертного приговора самому себе. В те часы, когда рыжая творила очередное зелье, дверь была плотно заперта, а её соседки старались передвигаться как можно тише, чтобы не помешать творившейся магии. Спустя несколько часов девушка почти выползала из комнаты, устало потягиваясь, её водолазка была насквозь мокрой от пота и испарений, а волосы торчали во все стороны, как у средневековых ведьм из учебников по истории. Но на следующий день на столе появлялись редкие и вкусные продукты, а Гробыня лично контролировала отправку зелий на фронт, напутствуя купидонам нести драгоценную ношу как можно осторожнее. Так что Катя лишь благодарно ставила перед подругой тарелку с ужином, а Гломова оставляла свои шуточки про чужую внешность при себе. Дольше всех со своим местом в этом новом мире не могла определиться Катя. В первые недели, не зная, чем себя занять, она выдраила дом, в котором прежде к уборке относились весьма специфично, до блеска, перестирала старинные тяжелые шторы, шутя, что весят они много, скорее, от пыли. После Ягунова начала учиться готовить, что было весьма кстати — Гробыне вечно было не до того, а Таня, способная сварить зелье живой смерти, а после разобрать его на составляющие и из них сотворить дыхание природы, готовила банальную еду лишь по настроению. Если же таковое отсутствовало, то даже яичница не переживала попыток сделать её вкусной. В итоге, Катя начала плести обереги. Сначала не слишком умело, но со временем она вспоминала уроки Ягге по заговорам жилеток и её защитные заклинания становились всё мощнее. Как и Таня, часть своей работы она продавала, а часть отправляла воинам, надеясь, что хоть кому-то толстый шарф с заклинанием отвода глаз или теплые подштанники с противозапуковой сетью смогут спасти жизнь. Таня обернулась к луковицам магпальнов, которые прежде сажала в землю в горшочках, и обнаружила, что они успели разбежаться. Смеясь и толкаясь, девушки принялись ловить будущие цветы. Катя замерла с одним из них в руках: — Весной они будут прекрасны. Как думаешь, если будет девочка, может, разрисовать стены магпальнами? Гроттер хмыкнула, отбирая луковицу у слишком гормонально и эмоционально неустойчивой подруги: — Не стоит. Магпальны источают не самый приятный аромат, когда начинают цвести, и используются во многих лечебных зельях наравне с трупной розой. Наравне — это буквально. Ягунова уселась на столешницу и с мягкой улыбкой взглянула на Таню, болтая в воздухе ногами: — Пожалуй, и правда плохая идея. Зато я знаю, кого позову расписывать стены перед рождением малыша. Рыжая замерла, заливая будущие магпальны, а Катя тихонько охнула. Она виновато отвела взгляд и положила ладонь на плечо подруги: — Прости, я не хотела. Таня положила свою руку сверху и чуть сжала чужие пальцы, понимающе улыбнувшись, хотя вышла, скорее, болезненная кривизна губ: — Всё в порядке. Просто… Я тоже думала в какое-то время о детях. А потом… Ну, ты знаешь. Таня оттолкнулась от стойки руками и отошла к столу, усевшись на стул. Катя соскользнула со столешницы и присела рядом, заключая ладони подруги в свои. — Расскажи о Патрике. Ты всегда молчишь о нём, и я понимаю, что очень больно вспоминать, но так тебе станет легче. Таня взглянула исподлобья. Когда они успели стать так близки? В школе общались, конечно, как и после выпуска — их связывал муж и лучший друг Ягун. Но Гроттер никогда не считала Катю настоящей подругой. Скорее, хорошей знакомой. А потом всё изменилось, и Таня не могла понять, в какой именно момент? Когда обнимали Гробыню, провожая Гуню на фронт? Когда впервые втроем читали его письмо? Когда сидели в обнимку и улыбались Ягуну в экран зудильника? Когда впервые рассмеялись с тех пор, когда мужья Таниных подруг оставили их здесь одних, без мужского плеча? В итоге, рыжая сдалась: — Он был замечательный. Умный, добрый, понимающий. С ним легко было молчать и делиться самым сокровенным. Не требовал от меня меняться ради отношений, не надоедал ревностью, не был собственником. С ним было сложно поссориться, но очень легко мириться. Патрик долго добивался меня, прежде чем я уступила. Но я… — Таня осеклась. Блондинка коснулась её волос, чуть поглаживая. — Мне ты можешь сказать. Таня обреченно кивнула, окончательно сминая стены между прошлым и настоящим: — Я его никогда не любила. Но он был таким надежным и с ним так легко было смотреть в будущее, что я готова была рискнуть. Любовь — это ведь далеко не все… — Гроттер громко шмыгнула носом, и Катя вытерла выступившие на глазах слезы. — А теперь он мертв. — Он жив! — Девушки подпрыгнули каждая на своем стуле, когда в кухню внеслась Гробыня, сжимая в кулачке какую-то бумажку. — Он жив! — повторила она, словно кто-то мог пропустить мимо ушей её крик, и сгребла подруг в объятья.

***

«Привет, Анечка! Как ты, любимая? Я жив и здоров, хотя многие из отряда лежат в госпитале — некоторые ранены, некоторые просто с простудой и воспалением легких. Ветра здесь просто жуткие, кажется, не утихают никогда. Нам выдали одеяла, но по ночам всё равно холодно и приходится спать в одежде. Командир говорит, что я подаю большие надежды. Может, меня даже повысят — им нужны такие сильные воины, которые смогли бы подавать пример солдатам. Знаешь, Ань, о чем я мечтаю? О том, что скоро вернусь и мы будем только вместе. Мы уедем к теплому морю, где не знают об этих холодах, а затем заведем детей. Я только здесь понял, как хочу, чтобы мы с тобой не заканчивались. Я переписывал это письмо десятки раз, чтобы донести, как я люблю тебя, Ань. Скоро мы уже будем вместе. Извини, не могу сказать, где я — военная тайна, купидона могут перехватить. Передавай привет Тане и Кате. И держитесь друг друга. Твой Гуня.»

***

В лагере никогда не бывало такого, чтобы царила полная тишина. Здесь всегда горели огни, и, пока спали одни солдаты, другие несли караул или проводили время у костров, играя в карты, выпивая и грея руки. Глеб не чувствовал холода, но понимал их стремление быть в компании. За разговорами не так страшно проводить эти дни и ночи, чем в молчании и собственных мыслях. Эти солдаты видели уже очень многое, хотя некромаг видел больше. Они достойны награды и тёплых объятий жен и матерей, но большинство вместо родных лиц увидят лишь сочувствующую улыбку Мамзелькиной перед последним блеском косы. Бейбарсову было жутко. Он не боялся идти в самую гущу битвы, не боялся уничтожать врагов десятками, навеки калечить сотни. По армиям — и вражеской, и своей — уже шепотом пересказывали слухи, похожие скорее на легенды, что перед битвой часто появляется фигура в плаще. Увидишь её — знай: сражение будет тяжким и кровавым. Другие говорили, что колдун этот заключил сделку с самой смертью и теперь убивает по её приказу. Третьи твердили, что он и сам какое-то божество, спустившееся на землю, чтобы помочь славянской армии. В чем-то они все были правы. Вот только один Глеб знал, насколько близко эти слухи к истине, насколько далеко он слышит шепот о себе самом. Бейбарсову было жутко. Жутко идти по ночному лагерю, вглядываясь в лица тех воинов, которые не спали и теперь суеверно крестились при виде его фигуры. Кто из них завтра умрет? Он не знал. Он не видел будущее, а Мамзелькина лишь отшутилась, когда он с лукавой улыбкой попросил взглянуть в её списочек. — Можно просушить вещи у вашего костра? — вежливо поинтересовался он, останавливаясь возле троих мужчин. Те поспешно отступили, освобождая место гостю, а юноша опустился на ствол дерева, используемый вместо лавочки, прислонил рядом трость и поднял взгляд на всё еще молчавших и замерших в суеверном ужасе воинов: — Не бойтесь меня. Садитесь. Ни один из них не двинулся с места, лишь самый старший заговорил за всех остальных: — Не обессудь, но ты здесь не желанный гость. Молодой человек перестал следить глазами за язычками пламени и, кажется, с искренним интересом уставился на солдата. Тот поежился, чувствуя, словно взгляд черных глаз проникает в самую душу: — Когда ты приходишь, умирает много наших. Некромаг пнул отлетевший под его ноги уголек и поднес руку к огню, скучающе наблюдая, как отлетающие искорки собираются на его ладони, не обжигая кожу, не тухнут, а собираются в маленький светящийся шарик. Стоящие в стороне мужчины следили за этим действом едва ли не с паническим ужасом в глазах. — Когда я прихожу, ожидается жуткая битва. Моя работа — сохранить как можно больше ваших жизней, — устало пожал плечами он и вновь повторил, уже чуть раздраженно: — да садитесь уже, я не убиваю союзников. Воины, переглянувшись, неловко опустились на соседнее бревно, на котором места троим едва хватало, но садиться рядом с таинственным незнакомцем никто не спешил. — Чего жметесь, мужики? Так по женам соскучились? — хохотнул за спиной Глеба голос. Солдаты замерли, когда некромаг медленно обернулся, чтобы увидеть нового члена их маленькой недружной компании: — Бейбарсов, ты ли? Гуня радушно и, не обращая внимания на неуверенный вскрик самого младшего из их компании, стащил бывшего однокурсника с бревна, заставляя встать на ноги, и заключил в такие мощные объятья, что некромаг задумался, не переоценивают ли хваленое бессмертное. Кажется, одно из его ребер тихо хрустнуло, но магия мгновенно залечила совсем не боевое ранение. — Какими ты судьбами здесь? Ты вернул магию? — Гломов не менее дружелюбно, чем прошлые объятья, хлопнул некромага по плечу, отчего тот чуть скривился. — Да ты садись! Мужики, это Глеб Бейбарсов, мы учились вместе. Воины робко представились, всё еще не понимая, как реагировать на нового знакомого — как на мага, чей приход знаменует тяжкое сражение, или как на человека, которого их друг и лидер Гуня Гломов хорошо знал. — Следую за войной, как и вы. Правда, мне приходится передвигаться чуть быстрее, — негромко ответил Глеб, напрочь игнорируя второй вопрос. Он не был сказочно рад видеть Гломова, но это было первое знакомое лицо за многие месяцы, которое он встретил. Да и отношение к Гуне у него всегда было достаточно ровное: он не вызывал симпатии, но и откровенно не раздражал. Они, скорее, жили в разных реальностях, которые практически никогда не пересекались. Историю с остановкой сердца по негласному уговору не вспоминали. — Как Гробыня? Как она отпустила тебя? — вспоминая характер скандальной дамочки, усмехнулся некромаг. Гломов громко хохотнул: — Да вся Лысая Гора, наверное, слышала её крики. Даже привыкшая Танька сбежала в другую комнату, чтобы не слушать. Знакомое имя резануло слух. Глеб невольно дернулся, а перед глазами пламя обрело очертания рыжих непослушных волос, развевающихся на ветру. — Хочешь сказать, они на Лысой Горе? — переспросил он, хотя прежде подобной привычки за собой не замечал. Гломов, кажется, не заметил, как переменилось настроение его однокурсника. Зато заметили другие солдаты: они с ужасом наблюдали, как на миг взметнулось пламя, а тени вокруг, казалось, стали глубже. — Да, Танька пообещала присмотреть за Гробкой, пока меня не будет… — Им надо оттуда уходить, — перебил его Глеб. — Они, окаянные, поняли, откуда помощь идет. Не давеча как вчера забирала из их стана нашего умершего пленника, так они говорили, что пора бы Лысую Гору на колени поставить. Оставят большую часть войск здесь, устроят несколько шумных битв, а в это время под шумок завоюют Лысую Гору, — Мамзелькина устало погладила древко косы, пока Глеб что-то бездумно чертил тростью на земле, — Так что придется тебе, дружок, лететь под Киев — слишком уж стратегически важное место, нельзя сдать его врагу. — Почему? — удивленно пробасил Гломов, вырывая Глеба из воспоминаний. Тот вздрогнул, тряхнул головой и поднялся на ноги. — Американцы скоро будут на Лысой Горе. Они отправили туда несколько отрядов, но и их хватит — солдат на Горе не осталось, здесь все, — он протянул руку и удержал на месте Гломова, собравшегося вскочить на ноги. — Вы всё равно не успеете, времени слишком мало. Они уже на подходах. — Нельзя же оставаться здесь, когда там Анечка… — выдохнул Гломов, и Глеб нетерпеливо махнул рукой, прерывая его. — Вам нельзя сдавать здесь позиций. Я уже отправил весточки тем, кто находится недалеко от Горы. Мы все идем туда. Но вы должны оставаться здесь. Старший воин чуть приблизился лицом к огню и с прищуром взглянул на некромага: — Ты-то откуда знаешь об этом? — Смерть сказала, — Глеб чуть повел плечом, а солдаты вновь суеверно перекрестились. — Теперь мне пора. Там я нужнее буду. — Бейбарсов, — окликнул его в спину Гломов. Некромаг остановился и чуть склонил голову набок, демонстрируя, что внимательно слушает, — найди девчонок и спаси их. Чем угодно прошу. — Прежде соратники Гуни не видели его таким бледным и напуганным. Тот, кажется, даже трясся от ужаса. Глеб едва заметно кивнул: — Потому и спешу.