Тайм-аут

Как бы там ни было, Хэ Тянь никогда бы не подумал, что его будет так сильно коробить отсутствие какой-либо, прости господи, нежности. Или не нежности — чуткости. Снова не то слово. Романтической определенности?.. Он вдумчиво прикусывает нижнюю губу, ощупывает языком ранку, оставленную Рыжим, и вздыхает, ощущая себя непривычно растерянным. Как же раньше было просто: если ему кто-то нравился (нравился, не больше!), достаточно было намекнуть или подойти и взять то, что и так предлагалось. Ни разу в жизни с ним не случалось невзаимности. Девчонки вокруг него вились. Можно даже сказать, кружили — как жадные голуби возле свежей, аппетитной, еще теплой булки. Такое не совсем лестное сравнение заставляет скривиться, поэтому Хэ Тянь додумывает, что булка, пожалуй, лежит на хрустящей чистой салфетке на коленях прекрасной незнакомки, которая предвкушает утренний сладкий кофе. И окружающие его действительно любили. Он умел нравиться. Умел быть милым. Умел очаровывать и располагать. Только вот некоторые рыжие недоумки этого не понимают, хоть что с ними делай. Ощущение неправильности подспудно грызет его уже дня два или три. Казалось бы, все именно так, как он хочет: Рыжий медленно, но верно идет на контакт. Но происходит это неравномерными, то мелкими, то громадными шагами, и от этой неоднородности начинает болеть голова. Последний шаг случается месяц назад, когда они заперлись в старом туалете. И если поначалу Хэ Тянь доволен, то теперь его что-то смущает. «Возможно, — говорит въедливый голос внутри, слишком похожий на голос брата, — это из-за того, что ты вынуждаешь его. Ищешь, если прячется. Вытаскиваешь на свет, когда забивается в укромные углы. Может, ему надоело?» От этой мысли становится неожиданно неприятно. А если Рыжий действительно утомился бегать и скрываться? И, пряча усталость и отвращение, дает ему желаемое, надеясь, что Хэ Тянь поведет себя как с другими — наиграется, потеряет интерес и найдет новую жертву. Думать в таком ключе странно и непривычно тревожно. Хэ Тянь обдумывает эту мысль, крутит так и эдак, примеряет на себя и Рыжего, втискивает в создавшуюся ситуацию, разглядывает со всех сторон. И с каждым новым поворотом, с каждой новой гранью получившейся композиции приходит к неутешительному выводу: похоже, дело обстоит гораздо хуже, чем представлялось в голове. Казалось бы, размышляет он, живи и радуйся тому, что имеешь, но теперь ему, человеку, который никогда не ценил привязанности, хочется большего, чем просто переспать с кем-то симпатичным. Да и будем откровенны. Этот рыжий мудак совсем не симпатичный. Точнее, мог бы быть таким, если бы не насупленное выражение лица и постоянная настороженность, готовность бить или бежать. — Так чего же мне не хватает, — бормочет Хэ Тянь, снова тронув языком ранку. Рыжий вопросительно смотрит на него с другого конца стола. Перед ним лежит раскрытая и заполненная наполовину тетрадь, несколько ручек, учебник по английскому и смартфон, на котором открыта страница с онлайн-переводчиком. Сам он сидит, неудобно устроившись на стуле в одних трусах. Широкие бледные плечи покрыты испариной, на шее алеет след от зубов. Складка между бровей углубляется, когда Хэ Тянь переводит на него задумчивый взгляд, и молчание затягивается. — Ты чего уставился? — настороженно спрашивает Рыжий, поджимая яркие, зацелованные губы. Ну, все, отстраненно отмечает Хэ Тянь. Приплыли. И что дальше? Он начнет пересчитывать его ресницы и таять, заметив след от подушки на щеке? Умиляться хриплому со сна голосу и непослушной пряди на макушке? Это открытие, помноженное на недавние мысли, бьет его одновременно под дых и по голове. Такое вот комбо, после которого только и остается — лечь и помереть. Какой стыд. — Я тебя покусал, — с опозданием отвечает он, красноречиво глядя на его шею. Рыжий безошибочно находит пальцами след, на миг зажмуривается и играет желваками. Не начинает кричать, возмущаться и обвинять его. Просто закрывает глаза, выдыхает и... и все. — За это я тебе позже отомщу, — отвечает он, снова углубляясь в дебри домашки, и только красное, как помидор, лицо выдает его смущение. Черт возьми, раздосадованно думает Хэ Тянь, до чего же все стало сложно. Как хорошо и просто было раньше, и до чего тяжко и муторно теперь. Хэ Тянь терпеть не может неопределенности. И это вообще не похоже на него — сомневаться, мучиться, переживать вместо того, чтобы сразу расставить все по местам. Вот рыжий мудак, которого Хэ Тянь совсем недавно научился называть по имени. Не каждый раз, не всегда вслух, но все-таки. Вот он сидит напротив него на стуле, почти голый, весь в испарине от удушающей жарищи, лучи заходящего солнца сияют в волосах, на шее следы от укуса, в ухе — подаренная им серьга. Пишет в тетрадке, прижав зубами кончик языка, явно старается. В воздухе до сих пор витает запах приготовленной им еды. И все настолько хорошо, как никогда не было в жизни Хэ Тяня. И от этого еще страшнее. А потом происходит это. Хэ Тянь поднимается со своего места, обходит стол и застывает за спиной Рыжего. Кладет руки на его плечи — тот замирает от неожиданности, выпрямляется, ручка звонко падает на пол. Смотрит на коротко остриженный затылок, на покрасневшие кончики ушей. И ведет одну ладонь ниже, пока не останавливается ровнехонько напротив сердца. Оно бьется тяжело, увесисто, чуть учащенно. — Что ты... — почему-то шепчет Рыжий, но Хэ Тянь прижимается к его спине, и он стихает. Молчание затягивается, сердце под ладонью начинает биться еще чаще. Рыжий поворачивает голову, неудобно вывернув шею, смотрит вопросительно и настороженно, и сквозь ставшее привычным спокойствие все равно нет-нет, а пробивается та самая злая дворняга, не привыкшая доверять людям. В горле встает противный комок, по спине плещет неожиданно промозглой дрожью. Хэ Тянь сам не знает, что хочет сказать. Спросить — да, но какие слова использовать? Ты точно здесь по своей воле? Звучит как тупость. Эй, малыш Мо, не спишь ли ты со мной из страха? Еще лучше... — Не знаю, что на тебя нашло, — проговаривает Рыжий, хмуря белесые брови, — но лицо тупое донельзя. Сил нет смотреть. Что не так? — Тебе же не противно, когда я тебя касаюсь? Слова вылетают изо рта быстрее, чем он успевает их обдумать, обкатать и перефразировать. И это, конечно же, не то, как он хотел бы узнать правду. И вообще выставляет его как придурочного слюнтяя. Стыдоба.Блядская стыдоба. Что теперь делать? Отвлечь, перевести внимание на что-то другое, озадачить, смутить? Припереть к стенке, требуя честности, если уж все равно опозорился, то позориться до конца? Хэ Тянь почти наяву слышит щелчки, с которыми Рыжий захлопывается на все замки. Щелк, щелк, щелк. Лицо становится сначала удивленным, непонимающим, потом непроницаемым. Мышцы на руках вздуваются, тело каменеет, словно он готовится защищаться. Ну вот. Приплыли, а теперь приехали. Почему Хэ Тянь еще в детстве не откусил себе язык? Рыжий медленно, очень аккуратно поднимается, стряхивает с себя его руки и поворачивается лицом, становясь почти одного с ним роста. Неприятная неожиданность. Выглядит он соответствующе — злой как собака. Хэ Тянь уже забыл, что когда-то он был таким. А времени-то всего прошло... — Я не понял, — недоверчиво уточняет Рыжий, наклоняя вбок голову. — Ты сейчас спрашиваешь, не подрабатываю ли я проституткой, продолжая спать с тобой только из-за... чего, Хэ Тянь? Такого Хэ Тянь уж точно не ожидает. Наверное, в его глазах что-то отражается, раз Рыжий скалится — недобро, словно почуявшая кровь акула. А потом медленно, неумолимо, шаг за шагом начинает теснить его к стене. И Хэ Тянь почему-то поддается, идет назад, зная, что не найдет в себе сил на нападение. Возможно, им действительно нужно выяснить, что между ними происходит. Оно криво начиналось, продолжалось и того хуже и, возможно, так же нелепо закончится. От этой мысли его подташнивает. — Давай-ка ты сейчас посмотришь на мои губы, — продолжает Рыжий. — И запомнишь, что я скажу. Я. Тебя. Не. Боюсь. И если я захочу уйти — ты не сможешь меня остановить или удержать силой. Ты самый надоедливый, беспардонный, беспринципный говнюк, кото... Хэ Тянь не выдерживает. Хватает его, прижимая к себе так крепко, что трещат кости, а потом целует. Целует, сминая чужой рот грубо, до боли. Так, что лопается только поджившая ранка на губе, и во рту ощущается привкус крови. Так, что темнеет перед глазами. Потому что Рыжий мгновенно ориентируется и целует его сам, широко раскрывая рот, прижимаясь всем телом, кладет руки на его задницу и вжимает в себя. И это продолжается так долго, что все мысли напрочь вылетают из головы, остается только бешеное сердцебиение и блаженная пустота, и приятная тяжесть в паху. — Знаешь, малыш Мо, — голос почему-то не слушается, хрипит, поэтому Хэ Тянь замолкает на несколько секунд, а потом продолжает. — Ты умеешь быть убедительным. — Всякой сопливой мерзости ты от меня не дождешься, — отрезает тот, делая шаг назад и снова превращаясь в себя привычного — ершистую, настороженную и отчаянно желающую тепла дворнягу, которая слишком устала от постоянных ударов судьбы. — Никаких сердечек на день святого Валентина, шоколадок, мерзких признаний. И не считай, что мы встречаемся. — А что же мы тогда делаем? — интересуется Хэ Тянь. Рыжий обескураженно открывает рот, а после, не найдясь с ответом, тянется потереть мочку уха — ту самую, с серьгой. Прокручивает гвоздик, отводит взгляд и снова краснеет — некрасивой удушливой волной, и это, черт возьми, так... мило. Хэ Тянь ни за что всерьез не признался бы, что ему это очень нравится. Ради того, чтобы позлить Рыжего, он может сказать что угодно, но вот так, сам... нет уж. Для протокола: Хэ Тянь никогда и никому не позволит считать себя размякшим влюбленным придурком. Но где-то внутри он, пожалуй, готов признаться, что он именно размякший влюбленный придурок, и да, он будет любоваться отпечатком от подушки на щеке, а если захочет — пересчитает все ресницы до единой. Если поразмыслить, то они движутся вперед. Пусть неравномерно, кривыми путями, да, они начали не с того — кто, в конце концов, сначала щупает яйца, а потом только целуется, — но это их путь, и пусть он будет нелепым, зато полностью их. Рыжий вздыхает, словно решаясь на что-то, а потом протягивает руку ладонью вверх. Хэ Тянь понятия не имеет, что он хочет сделать, но, помедлив, тянет свою. Ладонь у Рыжего широкая, крепкая и жесткая, и хватка такая же. И взгляд такой, что можно провалиться. — Тупая ты псина, — преувеличенно ласково вздыхает Рыжий, перебирая его пальцы, а потом притягивает ближе и обнимает, крепко и горячо. — Как же я тебя, мудака, ненавижу. — Я тебя тоже, — улыбается Хэ Тянь, сжимая его в ответ. — И это ты псина. Они наверняка выглядят как два придурка, стоя в обнимку посреди его полупустой квартиры, обласканные последними солнечными лучами. Ну и пусть, думает Хэ Тянь отстраненно. Зато он получает ответ на свой вопрос, даже не сумев задать его напрямую. Потому что тот, кого заставляют силой, не обнимает так крепко и надежно. Даже если говорит, что терпеть его не может. На языке Рыжего это значит куда больше, чем затертое: «я люблю тебя». И Хэ Тянь впервые за долгое время чувствует себя немного счастливым.