Обратный отсчет

Ларри помнит, как спустил курок. И теперь лицо Фредди — та его часть, что ниже глаз, — скрыто под серым платком. — Привет, я Фиби. У меня ВИЧ. Этой фразой должно начинаться шоу Опры Уинфри. — У вас есть машина! И у вас есть машина! — кричала Опра, раздавая ключи.* Фиби говорит: — Мне тридцать два года. У меня ВИЧ. Ларри представляет себе аплодисменты, которыми бы наградили эту фразу. Не потому что кому-то жаль Фиби: там, под потолками, загорается команда. Аплодисменты. Наше общество обязано сострадать. Оно сострадает, хлопая в ладоши. Все начинается с Фиби. С Фиби начинается любой разговор. Дальше она работает, как радио — фоном, — но все начинается с нее и этой фразы, с этого признания, говорящего мужикам, что трахать Фиби настоятельно не рекомендуется. Фредди всегда молчит, и об этом тоже сообщает Фиби. А Рой болен. И он пьет по пятнадцать таблеток в день. Его лечение — это комплекс витаминов и гормональных и ингибиторы обратной транскриптазы. Первые держат в нем жизнь, вторые с тем же воодушевлением уничтожают ее. Чтобы выжить, нося ВИЧ у себя в крови, ты должен быть в определенной степени мертв. Добавь к этому лекарственную устойчивость, СПИД, пневмонию, цирроз. Добавь к этому пустые банковские счета и лимит своей страховки. У страховщиков есть формула, которая за тебя подсчитает, сколько тебе осталось. — Одного они не учитывают, — говорит Фиби. На ее тонких запястьях висят разноцветные нити. Почти все ее кофты, и блузки, и платья обнажают ее шею и плечи. — Они не учитывают, что мы хотим жить. Мы все хотим жить. Не представляешь, как это много. Шесть месяцев, пять лет, четыре пули, три госпитализации, две комы. Ларри может себе представить. Фиби готова рассказать о себе все. Она стремится поведать историю своей жизни каждому; она боится, что иначе после нее не останется даже воспоминаний. Ее голос звучит, как радио. Чья-то история для канала. Очередной выпуск шоу Опры Уинфри. Пять лет назад он и Фредди могли слушать ее, сидя в машине, и кто-нибудь из них потянулся бы к магнитоле, чтоб переключить на «Джерри» Рафферти. Они берут напрокат «Кадиллак». Они берут «Опель», «Порш», «Хендай», «Рено». Они стоят у больницы Олимпия, у больницы Доброго Самаритянина, у больницы Лютер Кинга. У десятка таких же больниц. Они ждут в десятке машин с разными номерами. Ларри держит руку на руле. Лицо Фредди укрыто скучным серым платком. Фиби с ними нет. Радио выключено. Фредди всегда молчит. Фиби рассказала, что врачам удалось сохранить ему язык. И что при желании Фредди мог бы научиться издавать звуки, отдаленно напоминающие слова, но он предпочитает оставаться немым. На его месте Ларри бы выбрал то же самое. Может, в этом все дело — в словах, которых нет. Может, им действительно нечего сказать друг другу, и они не пытаются. Просто делают вид, что они не знакомы. Это не они истекали кровью тогда, на складе. Это не Фредди сдал их полиции и это не Ларри спустил курок, вжав пистолет Фредди в щеку. Это был кто-то другой — кто-то, кто остался там, в прошлой жизни. Они слишком незнакомы, чтобы лезть друг другу в душу. Ларри видел, как Фредди писал записки и показывал их Фиби. Иногда она читала их вслух, иногда молча, а после убирала себе в карман. Все, что сказал в его присутствии Фредди, было сказано голосом Фиби. И никак иначе. Ларри не знает, какой у Фредди почерк. Он не знает, как выглядит его изуродованное лицо под платком. Он не знает о нем ничего, будто они снова сидят в кафе и зовут друг друга по цветам. Мистер Белый. Мистер Оранжевый. — Клевое сочетание, — сказал Фредди пять лет назад, и Ларри не сразу понял, о чем он. — Ну, цвета. Оранжевый, белый. Они сочетаются. После Ларри прочитал в какой-то статье: «Обращайте их внимание на мелочи». Именно так там было написано — «их внимание». Их, этих идиотов. Доверие строится на мелочах. В девять часов небо над Лос-Анджелесом — однотонное и черное, как плотный саван. На его фоне огни горят ярче, весь город превращается в книжку-панораму. Вот перед ними картонная больница, картонный перекресток и забегаловка на углу, где подают кислый дешевый кофе. А вот, что они делают. Они приезжают сюда к девяти часам и ждут. Ждут, когда закончится вечерняя смена. Когда большая часть людей выйдет из стеклянных дверей и вяло поплетется к метро и на стоянку к своим автомобилям. Потом выходит парень. Какой-нибудь уборщик. Впрочем, это может быть кто угодно, кого им удалось купить. Он стучит к ним в окно, чтобы отдать ключи от служебных помещений. Он объясняет им, как пройти, куда выйти и как все сделать быстро. Тогда приходит Фиби. Ее кофта (или блузка, или платье) открывают ее шею и плечи. На ее запястьях — цветные ниточки. Фредди дает ей три таблетки метопролола. Давление Фиби падает до критической границы. Ларри жмет на газ и подвозит их к стеклянным широким дверям. Остальное — дело техники. Фиби откачивают и берут ее кровь на анализ, пока вдвоем они ждут возле кабинета. Потом Ларри уходит, чтобы покурить. Он спускается к черному входу и курит на задней площадке. Он возвращается обратно, но, возвращаясь, успевает сделать небольшой крюк. Как правило, к десяти часам служебные помещения пусты. Если он столкнется с кем-то из персонала, он скажет, что спутал лестницы. Если Фиби откачают раньше, чем он успеет вернуться — ее оставят на Фредди. Фредди скажут, что у Фиби ВИЧ и спросят, знал ли он об этом. В крови Фиби обнаружат зидовудин и ламивудин. Они спросят, говорила ли она ему что-нибудь. Быть может, ему даже предложат провериться. Они галантно и осторожно будут вытягивать из него самые интимные подробности, и на все их вопросы Фредди будет отвечать на бумаге. Он будет писать им до тех пор, пока не вернется Ларри, пока Фиби не придет в себя и не подпишет свой очередной отказ от госпитализации. Они уедут отсюда в районе двенадцати часов. Раньше вместо Ларри в служебные помещения ходил Фредди, вместо Фредди у кабинета оставалась Фиби, а вместо Фиби метопролол глотал Рой. Состояние Роя становится все хуже и хуже с каждым днем. Для Ларри Рой — это просто парень со впалыми щеками и серой кожей. Он похож на ходячий труп. Для Ларри Рой уже мертв, но он — очевидно — еще жив для Фиби. Она рассказывает им историю своей жизни. О том, как познакомилась с Роем в группе поддержки, и о том, как Рой был с ней, когда она еще не привыкла к мысли, что скоро умрет. В голове Ларри зал студии рукоплещет, а Опра Уинфри смаргивает слезы со своих накрашенных глаз. — По-прежнему ничего, — говорит в трубке Беверли. Ларри кладет перед собой паспорт и страховой полис. И водительские права. Когда-то у него было штуки три, оформленные на людей с разными именами и одним — его — лицом. А теперь недействительны и эти. — Есть тут ребята, но я не уверен, что тебе они подойдут. — Или что я подойду им. Фиби стучится к нему в номер. Она стоит на пороге, улыбается и машет ему, но не издает ни звука. У Беверли дыхание человека, страдающего от ожирения; он в трубку дышит громче, чем Фиби на своих квадратных каблуках ступает по полу. — Я этого не говорил. — Хочешь сбежать от нас, Ларри? — шепчет Фиби и скалит зубы в жутком подобии улыбки. С этой улыбкой ее худое лицо становится похоже на обтянутый кожей череп. Ларри расхаживает по комнате с телефонным аппаратом в руке, длинный провод волочится за ним, Беверли что-то бормочет. Фиби — на полу, на коленях, у кровати — достает зидовудин из их «рабочей» куртки. Их «рабочая» куртка — это широкая куртка для охоты цвета хаки. В ней десять с хреном карманов, таких огромных, что таблетки из больниц можно выносить ведрами. Фиби запускает руку в один такой карман. Она вытаскивает горстями и ссыпает на покрывало белые овальные таблетки зидовудина. Круглые ламивудина. Ставудин, диданозин, хивид, азидотимидин — Ларри уже не помнит, что есть что. Он сыпал их в отдельные карманы. Это единственное, что он помнит. Беверли на том конце провода говорит ему: — Я сделал все, что мог. У каждого вора есть свой «Беверли» — своя страховая компания по кличке «Беверли», — и вот уже на протяжении нескольких недель ему пытаются сказать, что Ларри исчерпал свой лимит страховки. Как исчерпала его Фиби, как исчерпал его Рой. Ларри ничего не знает о Фредди. Он может только прикинуть, сколько тот пролежал в больнице с отстреленным лицом и пулевым ранением в живот. Он понятия и не имеет, за сколько страховщики покупают жизнь копов. Он никогда не задумывался об этом раньше и не горит желанием задумываться теперь. Ларри хочет плюнуть Беверли в морду. Вот чего он хочет на самом деле. — Иди на хуй, — искренне говорит он и мысленно добавляет: «До свиданья». Фиби на его кровати уже подсчитала весь вытащенный ей зидовудин. Все четыреста семьдесят пять таблеток она разделила на двадцать порций и остальное спрятала себе в сумку. — Мы сможем продать их за несколько сотен баксов. Вот что они делают. Продают отраву ценою в жизнь за пачку мятых банковских купюр. Ларри зажимает сигарету в зубах и щелкает зажигалкой. Он курит и смотрит на Фиби, Фиби считает таблетки, и рот ее слегка приоткрыт. Их лимит страховки давно исчерпан. Если у тебя нет страховки, для людей ты никто. Ты будешь истекать на асфальте кровью, и никто тебя не спасет, потому что за тебя больше некому платить. Никто не шевельнет и пальцем, если ты будешь загибаться где-нибудь в подворотне. Не дай бог тебе прожить дольше, чем выдала формула страховых компаний. Ты должен уложиться в эту цифру. В эту сумму. В противном случае ты сам по себе. Ларри смотрит на Фиби и думает о том, что свой собственный лимит он будет определять сам. И если он родился вором, то черта с два он кончит мойщиком полов. — С этим детским садом пора завязывать, — заявляет он. Фиби сбивается со счета. Она шепчет себе под нос: «Сто пятьдесят…». Встряхивает головой и повторяет снова: «Сто пятьдесят…» — Чем, по-твоему, фраеры отличаются от воров? Фиби вздыхает и поднимает глаза. Ларри щелчком пальца стряхивает пепел. — В отличие от первых, — продолжает он, — вторые умеют воровать. — Хочешь сказать, мы не умеем? — Вы не воруете. Вы, как бродячие псы, ищете, чем поживиться. Ты могла бы получать гораздо больше, не трать ты время на ту херню, какой страдаешь сейчас. Фиби одергивает юбку, поднимается с пола. Она сгребает таблетки в пакет и прячет их в сумку, достает новый и тоже сгребает, она молчит так упрямо, что Ларри кажется, она вот-вот взорвется. И Фиби взрывается. К тому моменту она успевает затолкать себе в сумку три пакета лекарств. — По-твоему, это у нас такая забава, что ли?! — набрасывается она. — По-твоему, мы просто так шляемся по больницам? Потому что иначе не умеем? Потому что не можем угонять тачки или грабить банки с чулком на голове? Серьезно, Ларри? Нам нужны эти препараты. Это для тебя бизнес. А мы умираем. — И во сколько больниц, по-твоему, ты успеешь еще заявиться, прежде чем тебя начнут узнавать? А? Я удивлен, что нас до сих пор ни разу не задержала охрана. У Фиби глаза на мокром месте. Это все от гормонов. Она плюхается на матрас и рвано вздыхает в сложенные ладони. — Можно иметь поставщика, — говорит Ларри. — Можно иметь поставщика и точки сбыта. Можно получать эти таблетки целыми ящиками, можно сделать так, чтобы люди сами приходили за ними, а не искать покупателей по всем гадюшникам и притонам. — Эти таблетки нам никто не отдаст просто так. — Значит, найдем того, кто может отдать, и возьмем его в долю. — Где? — Поездим по штатам. Поспрашиваем. — Ларри пожимает плечами. — Поищем врачей. Здесь слишком много следов. — А Рой? — А что с Роем? Фиби бесшумно плачет. Ее слезы Ларри замечает только сейчас, когда она утирает их пальцами. Фиби глядит на свои руки, на влагу, которую только что стерла со своего лица. — Рой не выносит транспорт, — говорит она шепотом. — Он даже в автобусе ездить не может. Ларри думает, что Рой не уложился ни в одну из своих страховок. — Молчи, — просит Фиби. — Молчи или я… Она затихает, лицо ее искажается, становясь уродливым. Фиби всхлипывает, слезы душат ее. Она не может остановиться. Все от гормонов. — Сейчас у Роя есть деньги и есть лекарства. Но если нас поймают — конфискуют все. Его арестуют, Фиби. И тебя тоже. — Я знаю, что ты предлагаешь. Я знаю! Знаю!.. Фиби прячет глаза за своими тощими руками. Ларри кажется, он все это слышал пять лет назад. Он здесь — он там. Сжимает чужие пальцы в своей руке, а те скользкие и мокрые от крови. Он врет, что никто не умирает, и думает, что говорит самую страшную ложь в своей жизни. Чертово дежавю. Ему так давит в груди, что хочется схватить Фиби за шкирку и вытолкнуть ее вон вместе со всеми ее таблетками. Но она уходит сама — вскакивает и уходит. Ее движения развинчены и неловки. Квадратные каблуки грохочут по полу. В дверях она едва не сталкивается с Фредди лбом. Он не пытается ее удержать, и она протискивается мимо его плеча, выбегая в длинный пустой коридор. Ларри понимает, что все это время Фредди ждал ее там. Возможно, он все время был с ней, даже когда Ларри думал, будто они вдвоем. Мокрые от крови пальцы Фредди. Мокрые от слез руки Фиби. Его прошлое, его настоящее. Не пошло бы все оно к черту. — Скажи, что я не прав, — раздраженно бросает Ларри. Фредди молчит, Фредди всегда молчит. Истлевшая сигарета жжет пальцы. Фредди пишет карандашом на салфетке. «Ты прав», — говорит салфетка вместо него; он кладет ее на стол перед Ларри — и уходит, прикрыв за собой дверь.