Мы совпали с тобой

Бэкхен просыпается глубокой ночью, потому что ну в пизду. Потому что холодно так, что зубами скрести по ногам охота, дабы согреться. Бэкхен матерится, ворочается и даже немного плакать начинает, ну просто приехали. Отчаянно оглядывается, надеясь, что приснилось все, и он вот сейчас встанет и будет собираться на вечерину с друзьями. Пошло не так что-то, когда глаза наткнулись на покошенный деревянный стол с крошками от вчерашнего «ужина», на уровне груди и печени засосало, когда затхлый воздух в ноздри ударил. Бэкхен уже не тихонько всхлипывает, Бэкхен открыто ревет, деря глотку и захлебываясь соплями. Бэкхену до жопы страшно, он шарит руками рядом с собой, боясь оглядываться, но ничего теплого и живого рядом не обнаруживает. Бэкхен ногами по ледяному полу бьет и отчаянно зовет: - Чанеель, ебучий кусок ублюдка, Чанеель, – завывает и ногтями в руки цепляется, дерет. Хрипит уже, срывается, стонет и скулит, но Чанеля, ебаного Пак Чанеля, нет. Не находится. И вдруг сразу как-то все равно, сразу слезы застывают, и Бэкхен вдруг смеется над собой. Ну, конечно же, кому нужен дефектный омега, омега, который хочетсобственногобрата? Конечно, нахуй он никому не нужен, и Бэкхен даже видит, как его «кровинушка ненаглядная» перед родителями колени в кровь стирает о персидские ковры и умоляет в семью принять. Без него. Без, ебаногоизвращенца Бэкхена. - Ну и похуй, - хлюпает носом и ползет к столу. – Ну и похуй. Абсолютно все равно, что такой любимый, нежный, сахарный Пак Чанель, свинтил, арревидеркнув напоследок в пустоту. Абсолютно по пизде, что теперь маленький и, сука, беспомощный Бэкхен, обнимает себя руками и стучит зубами, но держится, не ревет больше. Абсолютно все равно, что через секунду осторожно распахивается входная дверь и вваливается мировая катастрофа, пропажа века, длинная хуйпоймипочемутакаягрязная паскуда, с огромными пакетами из супермаркета и пачкой денег, скромно выглядывающей из заднего кармана рваной штанины. Абсолютно похуй, что Бэкхен вдруг снова теряет самообладание и орет сиреной, набрасываясь на бедного слегка (не слегка) ахуевшего Чанеля и, дерет его отросшими в «лучших» условиях когтями. Чанель, да, вроде понимает, что происходит, а вроде совсем ни разу. В голове, все как в быстрой промотке: магазин/касса/охрана/разбитые лица/сирена/крики сбитых прохожих. Вроде все так прозаично, но, сука, смешно до усрачки. Ради чего такие жертвы? Чанель надрывно соображал, пока раздирал итак рваные колени о шершавые оградки. Ради чего? Это «ради чего» с обезумевшими глазищами сейчас драло его измученное тело, так скрупулезно, не упуская ничего. Чанель лишь вздыхал, старался успокоить, смеялся и плакал тем же временем, а плакал то какого, собственно, хуя? Плакал, потому что, если бы не этот маленький террор, от которого пахло, как от пиздец-вставляющей травы, зачем Чанелю вообще жить? Зачем жить? Руки осторожно гладили, ласкали и целовали истерично орущую сволочь. Цеплялись за худые плечи, резко стягивали растянутую майку с бледной кожи, искали молнию на джинсах, перебирали худые ребра. Зачем думать? Какого хуя думать, когда горячо и скользко на душе, как от меда с молоком, когда колет спину от черствых обветренных губ. Вот так, медленно и тягуче, по холодному полу размажет, сольет друг с другом, выпьет, раздербанит. Одно слово: «любовь». Одно успокоение: «давай же, скорее». Зачем? Зачем вообще нужны слова, когда к тебе жмутся так, что хочется сожрать. Снова. Разорвать на части, поглотить, растворить в себе, успокоить и усыпить. Чанель входил, как в последний раз. Рычал, запрокидывая голову и умирая от каждого тихого вскрика. Чанель дышал, кричал, рыком рвал спертый воздух. Чанелю было холодно, жарко, тягуче сладко и отрезвляюще горько, когда Бэкхен выворачивал шею, подставляясь под зубы, губы и язык. Бэкхен подавался навстречу тому, что теплом проходило от задницы до затылка и разбивалось в области рта громким стоном. Бэкхен, блять, понимал, что вот и все. Вот и конец светлому будущему. Бэкхен, сука, знал, что не будет больше «когда ты уже женишься, Чанель?». Знал, черт подери, когда касался мокрой ладонью вспотевшего лица Чанеля и надрывно кричал, потому что вот и все. Теперь между ними нет ничего, кроме «навсегда». Теперь все будет так, как никак. Бэкхен продолжал растворяться в этих сладких мыслях, даже когда кричал в последний раз, перед тем, как кончить, рыдая. Бэкхен продолжал сладко лелеять свою новую боль, даже когда в дверь постучали. Бэкхен все еще постанывал и размазывал слезы по холодному полу, когда Чанель нежно провел пальцами по линии прилипшей челки и осторожно поцеловал в висок. Бэкхен все еще улыбался улыбкой умалишенного, даже когда Чанель вдруг исчез и тепло пропало. Бэкхен вдруг ослеп от яркого света из коридора, насупился и начал было орать о несправедливости чанелевских методов, о дискриминации прав омег, о «ну-ка, блять, вырубил фонарь и подал мне мою майку, скотина», но Бэкхен не успел. Один взгляд в яркую пустоту и сердце забилось в агонии, встретившись с сожалеющим взглядом ебаноголюбимогоненавистного Чанеля. Неизвестные тыкали Бэкхену в лицо засаленными удостоверениями и что-то монотонно выкрикивали, продолжая выламывать руки его ебаномулюбимомуненавистному Чанелю. Может закричать? Бэкхен изо всех сил старался, но крик застрял где-то рядом с покрасневшими кончиками ушей Пак Чанеля, которогоужевытаскивалинаружу. Бэкхен изо всех сил старался встать, но резкая темнота поглотила последние попытки. Чертова дверь закрылась, унося с собой его последнюю спасательную шлюпку и последний рваный выдох с чертовыхблядскихгуб: «Не смей сдаваться, Пак Бэкхен. Не смей.»