Глава первая, «Изменения в ... сторону»
6 апреля 2017 г., 09:20
Примечания:
Приятного прочтения.
Надеюсь, вам понравится такой формат.
Что-то пошло не так, На каком-то этапе ты отклонился от плана, Думая, что вернуться никогда не рано, А теперь уже и поздно, Но ты-то всё помнишь Помнишь, когда ты стрелял по мишеням, Которые улыбались? (с)iamempty — усталость
Каждая история начинается как-то по-особенному. С поцелуя или, к примеру, бесшабашной главной героини, почти сумасшедшей, как говорят — «себе на уме». На самом деле, такие люди — самые искренние. Честные до отвращения, говорят то, что думают, не стесняясь чужих чувств и эмоций. У них нет рамок. Наверное, поэтому такие героини для романов — самые популярные. В жизни не так. Мы боимся, боимся других людей, их огненно-острых слов, своих собственных мыслей, почти себя. Я тоже не была такой. Каждая история начинается как-то по-особенному. С главного героя-бунтаря, идущего против системы, или, наоборот, скромного заучки, в чью жизнь приключения врываются не спрашивая, взламывая замки и выбивая двери напрочь. В жизни, и правда, не так. Мы боимся что-либо менять. Нам нужен комфорт, постоянство, не звезды над головой и бескрайнее поле ржи, нет. Нам нужны края и рамки, чтобы вгонять себя в них, подстраиваясь под других. В нашем мире не популярно самообслуживание. Каждая история начинается как-то по-особенному. Моя, наверное, начиналась так же. — …Обмен учениками. Два слова. Только два слова сидели в моей голове на протяжении двух дней. С тех пор, как директор собрал нас, пятерых учеников, и сказал, что мы, в связи с всемирной акцией по обмену культурами, едем на полгода в ту страну, которая выпадет нам случайным образом. Вернее, учителя сами решат, куда нас распределить. Нас было всего пятеро, потому что… На самом деле, причин было много. Самые старательные… самые умные… самый сильный класс в изучении родного языка… международного языка… Причин было много. Я задумывалась лишь над одной — почему я? Два слова вертелись в моей голове. Вертелись отчаянно, рассыпались звездами перед глазами, когда я засыпала, настырно жужжали в ушах, когда я тянулась за наушниками или сидела на уроках. Они мешали думать о чем-то другом, находились рядом со мной даже тогда, когда я впервые выводила эти строки дрожащей рукой, под грохотание дождя. На самом деле, это был шанс. Но, — я понимала это уже тогда, — слепые надежды. Всего на полгода. Полгода без моей дерьмовой жизни, возможность сменить маску, стать кем-то другим. Но… времени было слишком мало. Слишком мало времени.* * *
Я помнила этот миг отчетливо — каждая клеточка моего тела впитала те мгновения. Я сидела на мокрой после очередного ливня подъездной дорожке, ворочая кроссовками гравий, что издавал неприятный звук при этом. Звук был похож на голос нашего учителя по истории — тоскливый такой, безжизненный и хрипящий, хрипящий отчаянно, точно только что скурил три пачки дешевого «Маршала». Мои волосы пахли грейпфрутом — последний шампунь, купленный Кэрол, пах именно этим химическим ароматом. Ручейки туши тогда стекали по моим щекам, а к грейпфруту примешивались ароматы свежести и мокрых волос. Я смотрела в небо — оно было сахарно-белым, но в островках пепельных туч — почти седым. Оно, бледное, октябрьское, нависало над плешивыми кронами деревьев, грязно-голые ветки тянулись вверх растопыренными пальцами. В мои руки все чаще въедались акрил и масло, они, кажется, засели уже где-то в венах, не вымыть, не выскрести. Пленэрные холсты вбирали в себя все больше холодных оттенков, разум не переставал чернеть прорехами, а жизнь наполнялась странными, болезненными привычками. Например, вот так сидеть около получаса у чужого дома напротив школы и выискивать взглядом тех учеников, что отправятся колесить по странам вместе со мной. Меня тошнило от гранитных ступеней с тремя трещинами в двух шагах справа от двери, я устала считать островки алой краски на пожарном гидранте (сорок один), мне надоело каждый день задерживаться после занятий и ждать непонятно чего. Я просто чувствовала — стой или сиди, прости сиди, как чертова идиотка, лишние тридцать минут, пусто потраченное время. Даже в дождь. Я облокотилась на кованные перила и посмотрела вперед (в очередной раз) — ко мне неторопливо шла девчонка с короткими черными волосами, вьющимися, будто только что с хим-завивки, ее глаза были густо подведены черным, а мятую блузку, выправленную из юбки, укрывал мужской бомбер с эмблемой нашей школы. — Ты, значит, Алиса Паркер, — утвердительно произнесла она, рассматривая меня. Я никогда не любила чужих взглядов — мимолетных ли, направленных ли точно на меня. Люди и их врожденное любопытство раздражали. Я перевела взгляд на мрачное здание нашей школы, лишь бы отвлечься от чужого внимания. — Ну, и?.. — Я Бренда Риденсдорф, — произнесла девчонка, усаживаясь рядом. Она по виду была не старше меня — лет тринадцать-четырнадцать, низкорослая, с кривой улыбкой. — Мы вместе участвуем в этой акции по обмену учениками. — Риденсдорф? Идиотская фамилия, — пробормотала я, кутаясь в вязанный осенний шарф. — Уж какая есть. И… ты же у нас девчонка из богатенькой семейки. И как предки отреагировали на чудесную новость? — Бренда ухмыльнулась. — Тебе же придется жить в чьей-то семье. Возможно, очень бедной, — она почти шипела эти слова. Я, правда, не понимала, чего она добивается. — Жуть, правда? — Не твое дело, Риденсдорф. — Коне-е-е-ечно, Паркер, не мое. Совсем не мое. Она противно тянула слова и ухмылялась. Один из передних резцов был у нее с щербинкой и почти черный, точно она ежедневно, на протяжении нескольких лет, чистила этот зуб шоколадной пастой. Я резко вскочила с мокрых ступенек и понеслась подальше от этой странной девчонки. Она хохотала мне вслед, а я чувствовала себя глупее обычного — ну и что мне до этой пропащей? Но слова неприятно царапали грудную клетку всю мою долгую дорогу до дома. Я шла самым далеким путем, лишь бы было больше времени до очередного ужасного вечера в самом ужасном доме на планете. Я понимала, что тешу себя глупыми надеждами, — Кэрол уже наверняка дома, ждет моего появления, а отец, как всегда, до полуночи на работе. Никогда не видел он. Ни лживой натуры Кэрол. Ни меня. И вот — перед глазами мрачный особняк. Большой, но ужасный, точно призрак, неприступный, холодный на вид. Он мрачной брылой протыкал платиновые небеса и, казалось, вытягивал из всего окружающего свет и радость. Как дементоры из Гарри Поттера. Я нажала на протертую кнопку звонка, сдувая распушившуюся от дождя челку с глаз. Кэрол быстро открыла дверь и за ухо затащила меня в прихожую. — Ах ты ж, дрянь такая, — зашипела она, закручивая мое ухо со всей дури. — Что, ты думаешь, о нас подумают соседи? Наследница таскается по дворам с бедняками и ведет себя, как шалава подзаборная! — с каждым словом ее тон взлетал все ближе к уровню колоратурного сопрано. Я стиснула зубы, чтобы не завизжать в голос, вторя ей. Она вдруг отпустила мое ухо и стянула рукой пучок моих волос. Она потянула за них, а я чувствовала лишь сжигающую изнутри обиду и боль. Боль-боль-боль-боль. От которой звезды перед глазами зашлись в безумном танце и захотелось выть, как раненной собаке. Наверное, я такой и была. Маленькой, бедной, несчастной дворяжкой. Хотя нет, пожалуй. Я была сильнее, знала, когда стоит за себя постоять, а когда лучше промолчать, а еще понимала — до совершеннолетия еще почти четыре года. Никуда я не денусь отсюда. Еще тысяча сто пятьдесят один день до моей свободы. (Всего лишь). Кэрол дернула еще раз, и моя голова, как у бесполезной тряпичной куклы, безвольно откинулась назад. Она вдруг со всей дури ударила меня головой о косяк. От боли почти выворачивало. Но нет, я знала, что не закричу и не завою. Никогда не покажу свою слабость Кэрол. Не успела я выпрямиться, как она снова схватила меня за волосы, впечатав лицом в дверную раму. Острый угол рассек мне лоб с левой стороны. Лицо сперва точно обожгло, затем по щеке потекло что-то теплое. Кровь, конечно же. Обжигающе-горячая, соленая, что смешивается со слезами. Мне казалось, что я сгораю изнутри. Яд, боль, страх. Все это смешивалось и пульсировало внутри, собиралось в ком и взрывалось с каждым разом все громче, все сильнее. Иглами под кожей и в венах, миллионами вспышек под дрожащими веками, кроваво-багряными дорожками слез по горящим в отчаянии щекам. Я сдерживалась, как могла. Кэрол наконец отпустила меня. — Я недовольна тобой, Лиссабет. Надеюсь, ты усвоила урок, — сказала она наконец и кинула мне какую-то скомканную тряпку. Я прикрыла глаза, слушая ее удаляющиеся шаги. Сердце стучало в груди, как бешенное. Мысли путались. Черт. Б о л ь н о.* * *
Я лежала на кровати в своей комнате и думала — за что? Зачтозачтозачто? Звезды все еще сверкали перед глазами в отчаянном танце, голова ныла, точно я не спала несколько ночей, а теперь вдруг решила уснуть — но не выходило. Мира сейчас не было. Ничего не было. Я зашлась в отчаянном кашле в примеси со слезами, зарываясь лицом в подушку, пропахшую свежестью лимона. Мне было больно до хруста собственных костей, до воя, до крика, до растерзанных в порыве злости костяшек пальцев. Мне казалось, что меня сейчас вырвет от этого в с е г о внутри. Кто-то истошно кричал совсем рядом, мне понадобилось время, чтобы понять — это я сама кричу, срывая горло, истошно, зверино, пронзительно. А потом вдруг захотелось сделать что-то ненормальное — Кэрол назло. Это не впервые было, и я распахнула большое окно, подтянулась на подоконник и спрыгнула со второго этажа нашего особняка прямо на придорожный гравий. Я уже не чувствовала от таких приключений совершенно ничего. Внутри царила подавляющая пустота. Пусть скалы обстоятельств перемололи мою жизнь в щепки, я продолжу терпеть. Уж поверьте, стимул у меня был. Росчерки дождя холодно блестели, как лезвия. Грязь и лужи мерзко чавкали, как развороченная плоть. Хотелось вновь истошно закричать, но я поплотнее закуталась в домашний свитер и подтянула джинсы, отчаянно шмыгая носом. Мысли разъедали изнутри, и я пошла туда, куда только могла пойти в таком виде и состоянии в девять вечера. Стянув волосы в пучок резинкой, что всегда болталась на запястье, я вновь вдохнула холодный и соленый (от близости нашего городка к морю) воздух. Я пошла к школе, присела на протертые мной до сверкающей чистоты ступеньки дома напротив. Так и уснула — в обнимку с кованными перилами, температурой и насморком. — …Ты чего забыла здесь, дурная? — услышала я сквозь сон чужой голос. — Совсем оглупели богачи эти. Меня все отчаянно клонило в сон. Веки точно свинцом налились, а руки совершенно не слушались. Я едва разлепила глаза и сумела разглядеть нависшую надо мной Бренду Риденсдорф и еще кого-то. Кем-то вторым оказался огромный шкаф. Я точно помнила, что сегодня воскресенье. И… ч-черт! День отправки в другую страну. — Ну чего вскочила, хуже же станет, Паркер, — проворчала нахмурившаяся Риденсдорф, накладывая мне что-то на лоб. Я точно находилась не на улице, около дома напротив школы. — У тебя еще три часа до нашего сбора у ворот школы. Не веди себя как дура и… да не вертись ты! Я поняла — она чем-то смазывала рану у меня на лбу. Отчаянно жгло и пекло, но я зажмурилась посильнее. Вчера было больнее и обиднее. Перед глазами снова звезды танцевали, словно и не прекращали со вчерашнего дня. Голова взрывалась ужасающей болью, а холодная мазь на лбу после очередного мазка вдруг из ледяной превращалась в обжигающе-горячую. Наконец я смогла открыть глаза, когда Бренда закончила. — Значит так, меня совершенно не интересуют дерьмовые проблемы богатеньких семей, я не собираюсь лезть в твою жизнь и базарить всем о том, что видела, тоже. Только больше не ночуй под дверями чужого дома, не зная, чьим он может оказаться, — Риденсдорф криво улыбнулась. Так это был ее дом!.. — А сейчас собирайся и вали к себе домой. Родаков твоих точно нет — я смотрела, оба на работу давно свалили, твоей пропажи, кажется, не обнаружили, иначе бы искали. Вещи быстро приготавливай, думай, как скрыть эти ужасные синяки и раны, а в три после полудня я жду тебя у ворот школы. Кажется, именно так и обретают подруг. Я уж точно.* * *
Вещи я собрала еще день назад, отец заставил, хоть я решение и не приняла тогда еще. А теперь точно знала — поеду, это шанс отдохнуть от моей ужасной жизни хотя бы на полгода. Я лишь поставила телефон на зарядку, а сама пошла в ванную на втором этаже, где распустила свои до того момента стянутые в хвост светлые волосы. Сейчас они были слипшимися и грязными, отчего казались почти пепельными в свете энергосберегающих ламп. Первым делом я умылась с жидким мылом, вдыхая его химический аромат яблока. Я стирала всю грязь, все боль и унижение, налипшие на мое тело за вчерашний вечер. Я прикрыла глаза, вдыхая носом горько-кислый аромат химикатов. Определенный механизм — сделать глубокий вдох, заглотнуть и ртом, и носом, прикрыть глаза, чувствуя, как мыльная пена стекает по плечам и спине. Я мылась так долго, как никогда. Яростно терла мочалкой покрасневшую кожу, заливала ее горячей водой и гелем для душа. Я тянула носом. Воздух пах не яблоками, как написано на упаковке, а неповторимым химическим смешением ароматов. Лаурил-сульфатом и пиритионом цинка, чем-то еще более едким и ароматизаторами. Эти запахи въедаются под кожу, и не вымыть, не выскрести ничем. Потом, наконец, я прошлепала мокрыми, босыми ногами в свою комнату, укутанная в несколько полотенец разом. У меня, наверное, была температура, но я уже выпила несколько жаропонижающих и надеялась, что это состояние скоро пройдет. Точно сжигают заживо. У меня оставалось еще полтора часа, и все это время я сушила длинные волосы феном, выглаживала чистый бежевый свитер и отряхивала черные джинсы от налипшего на них мелкого мусора. Потом закуталась в коричневый вязанный осенний шарф, пальто натянула и позвонила водителю отца, чтобы приехал и помог донести чемоданы до ворот школы. Ехать не хотелось. Хотелось ходить по парку, вдыхать холодный воздух и гулять-гулять-гулять. Атмосфера располагала.* * *
Аэропорт в нашем городишке был совершенно маленьким, сюда редко кто летал. Даже мы должны были с пересадками. Ни один самолет не летел прямо от нас во Францию. Я должна была проучиться полгода там вместе с Брендой. Нас распределили именно так. Я и не была против. Погода легко сменилась с отвратительной на еще более отвратительную. Я чувствовала себя так же. И здесь — посреди полупустого аэропорта, в объятиях промозглой дождевой дымки, со склизкой обидой в глотке, рядом с Брендой Риденсдорф, наконец, — я чувствовала себя до ужаса неправильно. Если честно, я никогда не ощущала этого «правильно», всегда хотела сделать, как лучше, как проще, но сейчас… сейчас у меня отказывали нервы. И сердце ни к черту. — Не хочу улетать. Не так что-то, — произнесла Бренда, когда мы сели на свои сидения в самолете. — И домой не хочу ужасно. Свалить отсюда подальше хочу, это да. Тишина. Взгляд. У нее в глазах какая-то слишкомпустота. За такой обычно прячут целую жизнь. Или смерть? Я не знала. Не знала этого так же, как не знала настоящую Бренду Риденсдорф и исполняют ли падающие звезды желания на самом деле. Просто не знала.* * *
Прилетели мы поздно вечером. Я устало и как-то слишком печально улыбнулась, после чего отвернулась, выискивая взглядом моего сопровождающего и, по совместительству, мальчишку, в семье которого я буду жить. Я легко отыскала огромный плакат, на котором кислотно-розовым маркером было написано: «ЛИССАБЕТ ПАРКЕР». Захотелось зажмуриться при виде этого «Лиссабет». Раньше меня так называл только отец, а мама… мама всегда выдыхала только ласково-счастливое «Алиса», тепло улыбалась мне и говорила, что все непременно будет хорошо. Говорила-говорила, несмотря на огромные тени, залегшие под глазами, осыпавшиеся волосы и хриплый-хриплый голос, точно только с мороза. Хорошо не стало. А потом в наш дом пришла Кэрол. Собранная, злая, напоминающая тонкую холодную иглу, застегнутая под самое горло на все пуговицы уродливо-белой рубашки и полузадушенная своим темно-синим галстуком. Они, с моей мамой, были совершенно разные. И от этого лучше не становилось. А сейчас в глазах рябило от этого «Лис-са-бет». Мне даже снова закричать захотелось, но я стиснула ладони в кулаки, чувствуя, как отросшие ногти впиваются в нежную кожу. До крови. Плакат с моим-не-моим именем держал паренек, по виду старше меня на год где-то. Он был улыбчивый, загоревший, с выгоревшими на солнце волосами, бровями и ресницами. По нему легко можно было определить. Вот он — счастлив и доволен своей жизнью. Паренек заметил меня и помахал, после чего опустил плакат и поспешил ко мне, чтобы помочь с чемоданами. — Привет, Лиссабет, я Энди. — Алиса, — почти прорычала я сквозь зубы, хмуро наблюдая за меняющимся выражением лица моего собеседника. — Что, прости? — Я Алиса. Зови меня только так. — Отлично, — Энди вновь засиял улыбкой, как начищенный доллар. А я не понимала — что я, такая злая, несчастливая, невезучая, забыла рядом с этим хорошим, счастливым мальчиком? Почему меня распределили именно к этому ни капли не унывающему пареньку? Мне не было места рядом с вот такими хорошими мальчиками с добрыми улыбками и искристым юмором. — Тогда… идем домой. Я зашлась в кашле, прикрывая рот мягким шарфом. Температура еще, кажется, не сошла на нет, и горло болело жутко. Даже если бы это все прекратилось, выздоровлением я бы это никогда не назвала. Вообще, я не верила, что когда-нибудь выздоровею. Моя болезнь началась еще давно, еще с тех пор, как счастливое «папочка» сменилось грустно-обидчивым «отец», она еще с первой встречи с темно-синими глазами Кэрол начала оплетать безвольное сердце и потерянную душу дикими шипастыми розами, еще с появлением первых синяков, расцветших на запястьях, спутала мысли. Моей болезни не было лечения. Моей болезнью была я сама.* * *
— Доброе утро, Алиса. Столовая дома Энди утопала в сияющем солнечном свете, от которого резало глаза. По сути, глаза сейчас резало от всего. Даже от мутной темноты под веками. Я плохо спала. Кровать казалась ужасно неудобной, к тому же было слишком жарко: Парижское солнце, видимо, имело одну цель — раскалить выделенную мне комнату за день, превратив к вечеру в чертов крематорий. Помимо всего прочего слишком много мыслей в моей голове рождалось и умирало за прошедший день. Слишком много чужих голосов сменило мое сознание. Слишком много сверкающих вспышек мелькало перед глазами. Я наконец рассмотрела сквозь полусонное состояние сидящих за столом. Там был только Энди, нарезавший какие-то овощи, и светловолосый паренек одного с ним возраста, что потягивал апельсиновый сок. Почти цедил, как яд. Он был мрачным, хмуро-насупленным, в нем удивительно сочетались противоположности. Тяжелые, немного грубоватые черты лица наводили на мысль о тяжелом утесе, нависшем над бушующим морем. И тем не менее, они были плавными и точными, без резких углов и «сколов». Ровный нос с небольшой горбинкой, сурово сжатые губы. Неприступный, даже на вид. Его тяжелый взгляд сопроводил меня до самого стула, на который я аккуратно села. Я взяла стоящий рядом со мной стакан сока и сделала глоток. Он был кисло-сладким, приятно холодным и немножко терпким. Я прикрыла глаза от удовольствия. Яблочно-виноградный, мм-м. — Уже сегодня на занятия? — Да, сегодня ведь понедельник. Я зевнула. — Я уж-жасно устала и не выспалась… эта разница между часовыми поясами… По правде, не выспалась я совершенно не от этого. А потом сделала вид, что только заметила светловолосого паренька, сидящего рядом со мной: — Кстати, Энди, почему меня не предупреждали, что в семье два ребенка? — я выгнула бровь. — А, это… Мэтт. Он… кхм… зашел утром в гости. — В такую рань? — я изумленно воззрилась на хмурого паренька по имени Мэтт. — Мы обычно вместе с Энди идем в школу, — сухо отозвался он, тут же отворачиваясь. Он мне не понравился с первой минуты. У него был вид, точно ему плевать на всех и каждого, но это ведь не могло быть так. Это невозможно. Нельзя быть настолько безразличным ко всему, как бездушный засохший сухарь. — Родители уже уехали, — непонятно к чему произнес Энди. — Ну, иди собираться на занятия. Я оставил у тебя на столе учебники и расписание занятий. Я фыркнула тихо, ведь он почти приказал. Я ненавидела, когда так делают! Никто не смел мне приказывать. Даже Кэрол. Я резко развернулась и спрыгнула со стула, поплетшись обратно в комнату. Спину мне пустой дыркой дырявил такой же пустой взгляд мрачного светловолосого паренька, с которым я имела (не)счастье познакомиться. И, несмотря на это, я робко улыбнулась и тихо-тихо счастливо взвизгнула — целых полгода без Кэрол. Целых полгода спокойствия. Наверное, в тот момент я могла ощущать себя по-настоящему счастливой, точно мои внутренности превратились в сладко-тягучую расплавленную карамель, что сияла яркими пятнами под кожей. И чувство это было п р е к р а с н о.
