Скажи, ты любишь музыку?

Шторм. Штиль. Тонем. Всплываем. У нас глубина внутри. Флаги крепим на прочные сваи И поднимаем их в мир. Пусть все увидят, Пусть все узнают: И шторм, и штиль — пустяки. Пусть убедятся, Что мы продержались. Живучие корабли. (с)Анастасия Лермонтова

      Я шла по улице, прижимая рюкзак к груди, потому что пыталась достать наушники и телефон.       Голову назойливо сверлило волнение, а я посильнее куталась в ворот свитера. В Париже было довольно холодно в свои плюс-четырнадцать. Мысли крутились вокруг идущих впереди французов. Казалось, они забыли о моем присутствии, как только покинули дом.       И это меня раздражало.       Нет, не так.       Это р а з д р а ж а л о.       Сильно.       Меня не покидало такое ощущение, точно мертвенно-холодный крюк китобоев, как я читала в одной книжке недавно, протыкал мою тонкую кожу, подцеплял внутренности и тянул-тянул-тянул, выворачивая наизнанку всю меня. Перед глазами расцветали разноцветные пятна волнения, пока не менее неприятное раздражение тонкой струйкой спускалось по пищеводу, оставляя во рту неуютную слякоть.       — Добро пожаловать в Ай-Си-Пи*, — с улыбкой произнес Энди, хлопая меня по спине. Я прогнулась под силой его удара и скривилась от боли. Удар у него был отличным.       Мэтт лишь гаденько ухмыльнулся, поспевая за другом.       — Смотри — не опозорься.       Должна была признаться, английский у них был чертовски-хорошим. Как будто они болтали на нем ежедневно так же, как и на французском. Я передернула плечами, словно стараясь сбросить с себя этот вязкий, противный груз проблем и треволнений.       — Спасибо за напутствие, — хмыкнула я, утыкаясь взглядом в телефон. Пальцы легко скользили по сенсорному экрану, что ловил золотые лучи солнца. Одно белое окошко сменилось другим, загружая нужную мне страницу, пока я сама оглядывалась.       Здание школы сияло белизной, оно ослепляло своим блеском, до скрипа. Форма здесь была не общая, но обязательное правило про классический стиль выполнялось. Газон перед зданием был ярким-ярким, насыщенно-изумрудно-зеленым, точно на него огуречный сок пролили, и тянулся его слой до самого бледно-голубого неба. Для такого бы взять обычную плотную бумагу, кисти из натурального волокна, акварель и воду. Много-много воды. Чтобы она пропитывала лист, и лишь сверху натекала акварельная лужица, образуя небесные проплешины в перине из облаков.       У меня даже руки зачесались потянуться за скетчбуком или телефоном. Чтобы оставить в памяти этот миг надолго, это красивое кружево облаков и еще тронутые изумрудом деревья. Париж в это время был потрясающим.       До дрожи.       — Хей, Паркер, — догнал меня звонкий, резко разрезавший окружавший меня вакуум на тонкие ломтики голос Бренды Риденсдорф у входа в яркое-белое здание школы.       Телефон загрузил наконец страницу браузера с информацией о моей новой школе. Ай-Си-Пи была международной, и теперь я наконец поняла, почему все эти французы так идеально знают английский. Да они же с детства говорят на нем, как на родном!       — Как тебе наша новая Преисподняя, а? Хороша, чертовка, по сравнению с нашей прошлой лачугой! — воскликнула Риденсдорф, выглядя значительно более радостной, нежели я.       В голове назойливо крутились мысли о том, что мне здесь не место. На этой счастливой картинке масляными красками, где Бренда рада нашему путешествию, а рядом шагает цветущий теплотой и добротой, пропитанный золотисто-масляной заботой Энди. И вдруг — мрачно-холодный, но такой освежающий, привычный для моего мира взгляд Мэтта Дастела — и его фамилию я в тот день случайно услышала в школе — а мне сразу так стало спокойно и тихо, штиль. И никакая тяжесть чужого счастья не давила на плечи.       — Нам же возвращаться обратно через полгода.       — Да ты только подумай, Алиса, через целых шесть месяцев!       Я лишь передернула плечами.       Я знала, что это слишком мало. Невозможно мало, до того, что отчаянно трещит что-то в висках и выть хочется. Потому что неизбежно.       Наконец я замерла перед огромными стеклянными дверями, что никак не ассоциировались у меня с дверями, ведущими в здание школы. Слишком дорого, роскошно и красиво. Слишком… непривычно.       До того, что хочется передернуть плечами, словно сбрасывая с себя липкий слой чего-то неприятного.       Бренда решила все за меня — пихнула дверь ногой в байкерском ботинке, подтолкнула меня в спину несильным толчком, и вот я оказалась в столь же светлом и роскошном холле школы Ай-Си-Пи. Я привыкла к роскоши, но не привыкла к свету. Он был повсюду. Наполнял воздух загадочным матовым сиянием, он буквально потрескивал в нем на ряду с моим нетерпением. И нерешительностью, да.       Все люди, наверное, знают эту черту: переступить и узнать, что ждет после, ужасно хочется, но также до одури страшно.       Но в тот миг, когда я вновь встретилась взглядом с Мэттом Дастелом, страх улетел куда-то в далекий, мертвенно-холодный космос.

* * *

      — Эй, толстозадая, отодвинься, доску загораживаешь! — я сжала ладони в кулаки, мысленно считая до десяти-пятнадцати. Перед глазами рябили ярко-оранжевые, в темно-вишневых разводах пятна раздражения, что медленно перетекали в самую настоящую злость.       — К твоему сведению, Гиббс, у меня есть имя, а еще я стою в трех метрах от доски — если ты не видишь даже этого, советую проверить зрение.       Я знала, что на всяких Нейтонов Гиббсов и прочих таких внимание обращать не стоит — они глупые, самоуверенные и вспыльчивые. Мелькают вспышками перед глазами. Оставляют за собой где-то внутривенно мерзкий осадок. И впитываются. Впитываются-впитываются-впитываются вместе с плохими воспоминаниями о них, потому что такие подростки не несут за собой никогда желания понравиться кому-то. Быть приятными и вежливыми. Толерантными.       Проведенные в Париже две недели были наполнены солнечным спокойствием, прохладным воздухом, несущим за собой аромат жимолости, и миллионами живых коридоров из настоящих драгоценностей — деревья кругом пестрели всеми оттенками изумруда, платины, золота и бронзы.       Моя радость длилась ровно до первого урока химии, на котором я должна была сидеть с этим самым Нейтоном Гиббсом — рыжим, веснушчатым, рябым мальчишкой с вечно встрепанными волосами, богатым отцом и препротивной ухмылкой, что сама словно шептала — лови-смотри-видь — «Готовься к неприятностям, дружок».       Ореховые глаза Гиббса всегда искрили этим недобрым огнем, а с бледно-терракотовых губ слетали только ругательства и оскорбления, и их хотелось тереть-тереть-тереть мылом до покраснения, до полного стирания всей этой чертовой грязи с них.       И я вновь слишком злилась на него.       Сжатые губы, сжатые кулаки, сжатая ярость — казалось, я вот-вот обращусь в дикое пламя, смерч, пятого всадника Апокалипсиса, черт возьми!..       Но шли секунды, минуты, а я по-прежнему сдерживала эмоции за раздражающей всех — о, я знала — дежурной улыбкой.       — Заткнись, жирная! — почти взвизгнул он, а я лишь усмехнулась, скидывая свои учебники и тетради со стола прямиком в рюкзак. Усмехнулась незаметно, украдкой — лучше не привлекать внимание, вдруг отстанет.       — Других слов не знаешь, да, Гиббс? Мозги атрофировались?       Мне оставались несчастные два шага по сверкающему, начищенному воском паркету, и я преодолела их почти бегом, радуясь тому, что последнее слово все же осталось за мной.       Вражда глупая, нелепая, взросшая на почве чужой фэтфобии и нелепых стереотипов, цветущая в моем сердце приторно-горькой, так что зубы сводит, обидой.       Я знала, знала-знала, что это до одури глупо — обращать внимание на стервятников. Мама говорила, они были, есть и будут. От этого не деться.       И от Нейтона Гиббса не деться, когда он сидит вот так рядом, сверкают ореховые глаза в изумрудной окантовке недобрым блеском, а сам он выглядит довольно жалким, на самом деле. Но богатым, разбалованным и обожающим доставлять другим боль.       Перед глазами до сих пор стоял острый накрахмаленный воротничок его сиреневой рубашки, что выглядывала из-под черной толстовки, а мне казалось, что я вот-вот взорвусь целым фонтаном эмоций. Потому что невозможно держать в себе всю эту злость, что копится под нервными окончаниями, всю эту злость, что пульсирует в висках и отдается адреналином по венам, всю эту злость, что наполняет каждое обрывочное движение, мелькает в каждом взмахе ресницами, всю эту чертову злость, что не дает покоя, не отпускает, держит на поводке.       Я бежала по коридорам, не чувствуя ни одышки, ни боли в ногах, потому что на это было совершенно плевать. Я на ходу достала наушники, кусая губы, в попытке сдержать злой — даже не крик — вой. Выбежала из Ай-Си-Пи, побежала по улицам города. Бежала-бежала, не различая дороги и почему-то не боясь заблудиться.       Бесстрашная.       Нет, ни капли.       Безрассудная.       Да, именно так.       Я остановилась только тогда, когда увидела точную копию картинки из учебника по географии. И брошюрки из метро. Сад Тюильри во всей красе. Яркий, наполненный светом, точно апельсиновым соком стакан до самых краев. Весь в изумрудной зелени газонов и аккуратно подстриженных крон деревьев.       Я остановилась только тогда и с ужасом поняла, что пробежала почти две мили, и уже прошел почти час с начала моей истерики. Поняла, что не могу пошевелиться, что каждая клеточка моего организма бьется в судорогах от перевыполнения нормы по бегу.       Да, я была округлой, полной и неуклюжей. Но я была также сильной и выносливой.       Но не настолько, нет.       Ноги сводило, меня трясло, и я не могла ничего с этим поделать — просто замерла в нелепой позе посреди мощеной плиткой дорожки, слыша звон в ушах, который, наверное, на самом деле был музыкой, игравшей в наушниках, но я слышала только отчаянный вой сирены, не разбирая ни мелодии, ни слов.       И мне было совершенно, абсолютно плевать на это.       Потому что я не могла пошевелиться.       «Дура, глупая-глупая дура», — билось отчаянно в мыслях, а я думала о том, что еще чуть-чуть и не выдержу — закричу.       — Fille, fille, vous vous sentez mal? [Девушка, девушка, вам плохо?] — я не понимала ни слова из ее речи, но кивнула на всякий случай, потому что иного выхода не оставалось.       Голос чужой был звонким, он пробивался сквозь жужжание наушников, он был таким живым по сравнению с теми двумя неделями, половину времени из которых я проводила в молчании.       Голова кружилась, а воздух вокруг пах сладкими клубничными духами, пока незнакомка со светлыми волосами, чьи кончики точно окунули в черные чернила, искала в моих последних звонках на телефоне что-то. И нашла — глаза загорелись ярче солнца над головой.       Незнакомка выглядела опрятно и аккуратно, но я сейчас бы приняла помощь от кого угодно, потому что каждая мышца в моем организме ныла нестерпимо.       А я в этот момент до зубного скрежета ненавидела Нейтона Гиббса.       Жалкий придурок!       — Salut, c’est moi, Rosemary [Привет, это я, Розмари], — незнакомка начала тараторить в динамик громко, на всю улицу, и я ни капли не понимала из ее речи. Французский — естественно, не мое. — Ne demandez pas… Nous sommes aux Tuileries, juste Dépêchez-vous! Votre petite amie est mauvaise, vous êtes un idiot absolu! [Не спрашивай… Мы в Тюильри, поторапливайся только! Твоей подружке плохо, ты, абсолютный идиот!]       Я зажмурилась. И не знала, сколько простояла вот так — видя только чернильный космос перед глазами и слыша неясный гул. Ракет, наверное.       А потом — прохладное прикосновение к запястью, и мир вновь наполняется светом и голосами.       — Алиса, ты как? — Энди. Такой светлый, добрый и веселый, сотканный из самого солнца, золотистого счастья, принявший меня в свой дом и не высказавший ни капли неуважения.       А я смогла лишь скривиться, взглядом показывая, насколько мне паршиво.       Энди взял меня под руку, незнакомка приобняла за плечи.       — Просто постарайся шагать. Мой дом не так далеко отсюда, помнишь? — обратился ко мне Энди. — Allez, Rosemary! [Давай, Розмари!]       И мы пошли. Шли долго, через мои молчаливые мучения и горячие слезы, текущие по щекам, через сжатые плотно зубы, чтобы не вырвалось ни звука, потому что как бы ни было, но свою слабость показывать нельзя. Этот урок в меня вбила Кэрол годами тренировок. На мне же.       И мы пошли. Мне казалось, что этот день я никогда не забуду.       Хотя бы за знакомство с потрясающей незнакомкой. И свою боль.

* * *

      За окном как-то быстро стемнело и похолодало. Казалось, будто стылый туман пробрался под кожу, растекся по венам, и даже волоски на руках и затылке поднимались дыбом, а кожа шла пупырышками. Он лился из окна белесым потоком, растекался по полу, и ноги вязли в нем, зябли, а кончики пальцев мелко покалывало. Наверное, поэтому меня так сильно трясло. От холода и тумана.       Глаза слипались, но я смотрела на горящую огнями домов и кафешек улицу, прижимаясь щекой к стеклу. Спать вроде бы хотелось, а вроде бы и нет, а сейчас было уже одиннадцать ночи, и завтра нужно было в коллеж** вставать.       А еще завтра был наш первый урок физкультуры. В бассейне, что не так давно открылся, находившемся в — буквально — нескольких метрах от здания Ай-Си-Пи.       — Ты как?       Скрипнула дверь, легкие шаги Энди по паркету и тихий голос.       — Не знаю. Все болит.       — Ну, ты пробежала целый марафон. Так и должно быть, — он неловко растрепал волосы пятерней. Я не оборачивалась на Энди, только лишь видела его четкий силуэт в оконном отражении. Мысли кружились вокруг того, что произошло сегодня, и двигаться не хотелось.       Этакая сонная леность.       И мысли, непрерывно бьющиеся о черепную коробку, не дающие покоя.       Хочу выучить французский.       И купить себе короткое обтягивающее платье, и пусть все любуются моей фигурой.       Неидеальной.       Но моей.       — Тебе принести что-нибудь?       Я перевела взгляд на свои ноги, укрытые пестрым клетчатым пледом.       — Можно мне чашку зеленого чая и номер Розмари?       Со своей спасительницей я и поговорить-то не могла. Узнала лишь от Энди, что ее зовут Розмари и она старше меня на целых пять лет.       — Она не знает английский.       — Я забью текст в переводчик и отправлю ей по смс.       — Она не читает смс.       — Зато я их пишу.       Я вновь отвернулась к окну, соприкасаясь щекой с холодным стеклом. Энди принес наконец черную чашку, от которой пахло пряными травами, и ярко-зеленый стикер, на котором выделялись синим мелкие цифры.       Незнакомка по имени Розмари была доброй и веселой. Пока мы добирались до дома, с ее губ то и дело срывались какие-то подшучивания над Энди, значения которых я самостоятельно разобрать не могла, а сам Эндрю Ален (я узнала его фамилию в списках учеников вчера утром) не спешил переводить. Солнцезащитные очки Розмари ярко сверкали в лучах солнца, а черное короткое платье так до одури шло, что я бесконечно ей завидовала всю нашу дорогу до дома.       Завидовала до звезд перед глазами.       Я вновь взглянула на окна парижских домов, вздыхая. Скопировала текст.       От горячего чая стало так тепло, словно внутри меня поселилось маленькое солнце. Жаль, этот эффект ненадолго. Ночью вновь станет нестерпимо холодно и одиноко.       И нажала «Отправить».

* * *

      Я чувствовала взгляд Мэтта Дастела где-то в районе своих лопаток. Удивительные темно-серые глаза прожигали дыру в моей спине, пока я шагала следом за Энди.       — Объясни мне еще раз, почему в бассейн идет не только наш класс, но и на год старше?       — Типа мы вас взрослее и умнее, сможем позаботиться о безопасности на воде.       — Ха-ха, очень смешно. А учителя и тренер на что?       — Считается, что в нашем возрасте не уметь плавать просто смешно, поэтому тренера не нужны. А спорт нужен. Учителям же без купального костюма и шапочек запрещено вообще появляться на территории бассейна.       — Сурово, — я покивала словам Энди и поспешила нагнать Бренду Риденсдорф, которая попала со мной в одну параллель, но не в один и тот же класс. К моему сожалению.       Бренда стянула тяжелую кожанку со своих плеч, под которой прятался черный короткий топ на тонких бретельках.       — Какая жара! — обратилась она ко мне, прикрывая ладонью густо подведенные черным глаза.       Удивительно тепло для конца октября. Удивительно, так как вчера было потрясающе холодно вечером. Или мне так казалось.       Следующее утро просыпало на землю теплый янтарь лучей, аромат влажной листвы и груш. Теплый октябрьский ветер оглаживал кожу мягко, нежно, точно руки любимого человека. Хотелось закрыться от всего мира, потому что каменное здание с огромным рекламным щитом приближалось. Приближались и мои мысли к точке невозврата.       Я смотрела на идущую впереди Бренду.       Следует добавить больше белил в следующий портрет: волосы Бренды восхитительно блестят на солнце… Нет, акварель, точно, лишь акварель сможет передать легкость и мечтательность образа, контрастность хрупкой фигуры и массивных украшений. А легкими штрихами тушью можно передать этот ее вредный, но добрый характер, подчеркнуть большие глаза в обрамлении черных ресниц…       Я любила рисовать людей.       Запечатлеть чужой характер в бумаге, каждую особенность, каждую деталь.       Только автопортреты мне не давались.       Себя и свое тело я не понимала совершенно.       — Ух, наконец-то приперлись! Поскорей бы в прохладную хлорированную воду!       — Отвратительно, — не удержалась от комментария я, стискивая пальцами свою клетчатую рубашку.       — Сейчас все цветы в округе завянут, — хмыкнула Бренда, разлохматив свои короткие черные волосы. — Не кисни.       Переступили наконец порог странного здания, и Риденсдорф понеслась следом за остальными, на ходу натягивая на волосы резиновую шапку.       — Я и не кисну, — тихо буркнула я в пустоту.

* * *

      Пол был холодным, мокрым, и сидеть на нем в купальнике значило подхватить очередную простуду.       Воздух нестерпимо пах стерильностью и хлоркой, пока я пряталась в закутке между душевыми, слушая отдаленный гул бассейна. Здесь все было в отвратительных синих оттенках. Голова кружилась от неимоверного страха, и в животе затягивался узел неуверенности.       Бахнула в отдалении какая-то дверь, послышался плеск, после чего все звуки смолкли.       Я дрожала. Просто сидела и смотрела в одну точку, понимая, что до конца сеанса еще около сорока минут, и меня вскоре обнаружат.       Такую нелепую, взъерошенную и испуганную.       Очередной повод для насмешек Нейтона Гиббса.       — Ты?!       Я подняла голову. Светлые-светлые, почти белые волосы от воды стали пепельными, серые глаза отдавали голубым оттенком, ловя отражение от синих кафельных стен, бледная кожа сверкала капельками воды. Тонкий, аномально-худой, но подтянутый Мэтт Дастел.       — Ну не Санта же, — фыркнула я. — Прости. Неудачная шутка.       Он присел рядом. Сегодня я впервые нормально разговаривала с ним с того самого первого дня в Париже.       — Ты почему не плаваешь?       — А ты? — задала я встречный вопрос. Но светловолосый паренек меня уже не слушал. Запоздало я вспомнила о причине, по которой не могла выйти из своего закутка, и о том, что волосы мои были спрятаны под резиновой шапочкой для бассейна, открывая плечи и спину.       — Господи, — выдохнул Мэтт Дастел, неловко касаясь моего правого плеча подушечками пальцев.       Я крепко зажмурилась.       Я знала, что он видит: множество синяков, расцветших на моих плечах, покрывавших спину, спускавшихся к лопаткам и ниже. Синие и фиолетовые, алые еще и светло-желтые пятна созвездиями на коже. Следы от сильных пальцев Кэрол, полумесяцы от ее острых ногтей, миллионы и миллионы разных случайностей калейдоскопом, где я падаю, поскальзываюсь и роняю на себя что-то.       Совершенно случайно.       Как же иначе.       — Может, расскажешь?       — Ни за что. Ты ведь не скажешь, почему делаешь вид, что уже искупался в бассейне, хотя даже не пересек его дверей.       — Допустим, расскажу. Слово за слово, — хмыкнул он, впервые показавшись мне не таким мрачным и пугающим.       Его ладонь мягко скользила по моей спине, даря уверенность, что все, сказанное здесь, пророненное случайно или намеренно, останется лишь здесь и в наших мыслях.       — Ты первый.       — О’кей, — он судорожно вздохнул, отворачиваясь от меня. — Это произошло, когда мне было шесть. Двоюродный брат приезжал к нам на каникулы довольно часто. И на тот момент ему было пятнадцать. Он ходил в бассейн и кино, в парки и на свидания с подружками по берегу Сены, ну, а я таскался за ним, образцом для подражания. J'étais fou! [Был же дураком!] И так однажды я вновь побежал на тренировку по плаванию следом за ним. В бассейне он не плавал. В душе его тоже не было. А потом я нашел его в раздевалке, в одной из закрытых кабинок, где он целовался со своим дружком, который часто приходил к нам в гости. Я знал его с трех лет! И не мог поверить в происходящее. А потом Томас заметил меня. И…       Дастел вздрогнул всем телом, когда я сжала его широкую ладонь в своей.       — Знаешь, тогда однополые отношения подвергались еще большему гнету, чем сейчас. А Томас был примером, идеальным ребенком в глазах многих. И… он держал меня в воде вниз головой до тех пор, пока я не потерял сознание от нехватки воздуха. И взял с меня обещание молчать. Да и даже если бы не взял, мне бы никто не поверил. Томас был идеальным, а я — нет. Всего лишь маленьким капризным ребенком.       Его плечи дрожали, как и мои руки.       В преддверии истерии.       — И с тех пор я ненавижу воду. Особенно в бассейнах.       — Господи, — повторила я его недавние слова, а он усмехнулся криво, как неживой, точно робот без чувств и эмоций, способный выполнять лишь определенный заданный алгоритм, не споря и не возражая.       — Теперь твоя очередь.       Я понимала, понимала-понимала, что это так невероятно глупо — рассказывать другим, почти незнакомым людям свою историю, что хранилась в сердце больше семи лет. Но — я это знала наверняка — Мэтт Дастел сохранит мою тайну, потому что его была одинаково равноценной и не менее ужасной. Острой, как его взгляд, и пугающей, как взгляд Кэрол.       Я понимала, что-то, что я делаю, невероятно глупо и…       Я начала рассказ.

* * *

      Когда мы вышли из каменного здания, уже смеркалось, потому что невероятно долгий промежуток времени мы провели за пересчетом учеников, в попытке проверить, не потерялся и не отстал ли кто. Тем более, в бассейн мы ходили после занятий.       Волосы мои были влажными после душа и пахли мятой — свой шампунь я успешно забыла и одолжила у Бренды Риденсдорф. Нужно было создать видимость того, что я принимала участие во всеобщем веселье.       Взгляд то и дело цеплялся за чуть сгорбленную спину Мэтта Дастела, спрятанную за толстовкой. Он был неимоверно высоким, и я едва доставала ему до плеча. Рядом с ним шагал такой же светловолосый Энди, только значительно более веселый и открытый, ниже его на полголовы, в этой своей белой рубашке и синих джинсах.       Вообще, в Ай-Си-Пи, была общая форма, но в бассейн каждый, видимо, захватил стопку сменной одежды.       Я чувствовала, как с моих не досушенных русых волос капают ледяные капли прямо за воротник рубашки.       Кожа спины покрылась мурашками, а мне хотелось как можно скорее добраться до дома, и не видеть больше никого.       Настроение по-прежнему было отвратительным, хоть я и смогла выговориться.       — Мэтт останется у нас с ночевкой, родители в курсе, — через плечо бросил мне Энди, чуть обернувшись.       — Хорошо.       Тем вечером, когда мне вновь было холодно, и я закуталась в теплый плед, глотая чай и таблетки от горла, а в Париже впервые за время моего пребывания прошел сильный дождь, смыв всю духоту, пыль и грязь в канализацию, я Мэтта Дастела не видела. Не пересекалась с ним за столом, потому что Энди вместе с пачкой чипсов и сырным соусом заперся в комнате, не встречалась взглядом утром, собираясь в коллеж, не видела по дороге, потому что мы пошли разными путями.

* * *

      Впрочем, не видела я его еще два месяца где-то.       Вплоть до Рождества.