Скажи, ты любишь музыку?

Если лошадь сдохла — пора слезать. Ты же тычешь палкой опавший бок, А внутри проблем и печалей рать Перемножил злобный, усталый Бог. Нет бы их решить, нет бы стать сильней, Ты все лошадь тащишь в пыли такой. Все вокруг рожают вторых детей — Ты останки гордо принес домой, Усадил в углу, расписал им план, Как вы будете жить да поживать. Только это все ведь самообман, Просто лошадь сдохла — пора слезать. (с)Олли Вингет Fall Out Boy — Young And Menace

      — Я ненавижу тебя, Алиса Паркер, — шипела Бренда Риденсдорф в приторно-сладкой боли. — Тебя и всю твою чертову семейку.

* * *

      Кэрол — сотня другая эмоций. Искристо-острая, пропитанная ароматом антисептиков, стерильностью, глушащим эмоции спиртом. Темноволосая, чернобровая, вечно хмурая и строгая, острая настолько, что пореза даже не ощущаешь, пока кровь не потечет. Алая, солено-сладкая, горячая. Слепо течет до самого локтя вскинутой победно руки.       Я устало, замучено сползла по двери своей комнаты, слыша шаги где-то вдалеке, словно в другом мире, не здесь — тихие, легкие, принадлежащие бледной злой Кэрол, что спешит проверить, как горничные справились с уборкой, как охранники — не сходят ли с постов. Еще и просмотреть в ускоренном темпе записи с видеокамер.       Сотни и сотни дел, которые, на самом деле, ничто по сравнению с тем, как растоптала-изничтожила меня эта поездка. Рядом уныло заскрипел ближайший чемодан, подпихнутый моей ногой, спрятанной в тонкую сеточку колготок. Мне едва хватило сил стянуть толстовку, под которой был джинсовый сарафан, чья юбка примялась и задралась, но мне было даже как-то слишком плевать.       Сейчас было около трех часов ночи по моим ощущениям. До Лондона мы долетели так быстро, как только можно, всего за полтора часа каких-то, во время которых мы с Брендой смотрели какую-то унылую комедию и заедали ее соленым арахисом. Потом еще около часа в аэропорте, чтобы дождаться рейса до нашего маленького городишки, пропитанного ароматом Северного моря. И полчаса в самолете, что в поезде было бы всего в три раза дольше, но спокойнее и проще.       А моя комната пахла чертовой стерильностью, спиртом и антибиотиками, которыми всамделишно пахла Кэрол. Работающая в городской больнице, она олицетворяла в себе все то, что я так ненавидела, потому что это до ужаса напоминало о маме.       О ее тихом нежном «Алиса», ласковых ладонях, треплющих волосы на макушке и аромате лекарств, которым была пропитана вся ее спальня, потому как ложиться в больницу она отказывалась наотрез.       А потом воспоминания почти размывались, потому что я шипела, прижав кровоточащее запястье к губам. Ничего серьезного, на самом деле, почти. Просто Кэрол. Просто нечаянно соскользнувшие ключи.       Хорошо, что не вена. Это было единственным, о чем я думала, мчась в свою ванную, спотыкаясь о чемоданы и то и дело ругаясь на французском. Господи, благослови этот язык, — даже самая отвратительная брань звучит как прекрасный ангельский напев.       Я прислонилась к стене, потому что ноги дрожали, да и я вся дрожала, вымотанная перелетами. Промыла рану проточной водой, быстро полила поверх антисептиком, стоящим на верхней полочке над раковиной, залепила детским пластырем в виде бабочки криво и укутала в бинт.       Понадеялась, что нехитрая конструкция выдержит.       И скользнула под пар, под обжигающие струи воды, задохнулась в аромате грейпфрута и — захохотала громко, истерически, запрокинув голову, чувствуя, как пена попадает в рот и в нос. До слез. До ярких сиреневых пятен, до ржавого золота, до этого огненно-алого перед глазами.       Странно даже.       Кэрол ничего пока не сказала про волосы, лишь поджала губы и отвернулась, скривившись в гримасе отвращения.       Горячая вода не снимала усталость, лишь еще больше распаляла ее, а в памяти еще были свежи объятия французов и осторожный поцелуй Мэтта в щеку.       Я упала на прогревшуюся керамику, уйдя под воду с головой, чувствуя, как слезы смываются мыльной водой, такие же обжигающе-горячие. Соленые.       Я всхлипывала, пока не начала задыхаться и воды не наглоталась, вынырнула красная вся, зажмурилась словно от унижения.       Налила на волосы шампунь, чувствуя, как он скользит еще и по шее, и по плечам. Сменила горячую воду обжигающе-ледяной, чтобы прийти в себя наконец. Потерялась в ощущениях и мыслях.       Боль пропитывала легкие, оседала в горле противной горькой кашицей, свербела в висках так тупо, уныло. И мир становился каким-то серым и пресным, терявшим оттенки. Немного кроваво-алым, а в целом монохромным настолько, что хотелось задохнуться.       Больно было так, что ничего, кроме нее, зудящей, ноющей, я не ощущала.       А завтра в школу. А завтра последний день перед экзаменами.       Утонуть и задохнуться в химическом аромате грейпфрута, смешанном с соленым жидким мылом и лавандовым ароматом порошка, которым пропахла вся моя домашняя одежда. Сдохнуть, наконец, в оттенках сияющей серым боли, в крови, что цвета помады Розмари Дастел, — или наоборот, но уже ничего непонятно, и мысли вихрятся, путаются в этом круговороте.       И перед глазами — темнота.       Обжигающий холод.       Я укрылась одеялом с головой, несмотря на то, что за окном расцветал конец апреля. Жаркий и душный, истерически сладкий и одурительно пьянящий, как вино, на основе которого готовила свой потрясающий глинтвейн миссис Ален.       Я тряслась, зубы стучали, и все это казалось нереальным, мертвым таким, увядающим. Мир был монохромным, серым-серым, с оттенками кровавого черного.       Не верилось, что все закончилось вот так. Оборвалось на самой высокой ноте, оборвалось с треском и хрустом, с ужасающим воем, — кажется, моим — и проникающим в каждую частицу ужасом, в каждую клетку — всепоглощающим, убивающим, давящим.       Я, наконец, уснула. Провалилась в удушающую пустоту, пропахшую сладкой вишней и морем почему-то.       А на утро — строгий взгляд вечно уставшего отца, злой от Кэрол и пресный завтрак в затхлом молчании. В семье Энди не так все было, не изломанно, не исколото, а легко, со смехом, улыбками, едва подгоревшими блинчиками, щедро залитыми медом, с легким налетом спешки и поцелуем миссис Ален в лоб на удачу перед уходом в школу.       — Лиссабет, готова к предстоящим экзаменам для поступления в старшую школу? — наконец произнесла Кэрол, напрочь игнорируя мои синие волосы, свернутые в пучок.       — Конечно, готова, — я слабо кивнула, не отрывая взгляда от тарелки. — Мы с… мм-м, ребятами готовились.       — Это с той простушкой Риденсдорф? — Кэрол изящно вскинула бровь.       — Мм-м, не только. Еще с французами, с которыми мы познакомились в школе. С Эндрю Аленом, у которого я проживала, и Мэттом и Розмари Дастел, братом и сестрой. Розмари, кстати, оканчивает первый год обучения в Новой Сорбонне*.       — Дастел, — наконец проснулся бледный уставший отец, отняв пустой взгляд от стола. — Знакомая фамилия. Своя марка обуви и весьма успешное производство. По слухам, дети Дастелов — весьма перспективные ребята, если не брать в учет старшую дочь. Несмотря на прилежное обучение, известна как разгульная и ненадежная девица с ужасным характером, спрятанным под идеальными манерами. Искусная манера хамить старшим, не произнося ни одного оскорбления в их адрес, — хмыкнул отец, даже чуть оживившись, — видимо, одна из любимых тем. Обсуждение конкурентов, все дела.       Я же все еще надеялась подавиться горошиной и задохнуться.       — Уж не та ли это Розмари Дастел, Лиссабет? — Кэрол скривилась, подняв на меня взгляд.       Я была уже в школьной форме, уже собранная, только не причесанная и не проснувшаяся. Ужасно, ужасно уставшая.       — Сомневаюсь. Розмари показалась мне довольно воспитанной, начитанной и прилежной.       — Кстати, — отец вдруг заглянул мне прямо в глаза. А я задрожала испуганно. — Яркий и смелый цвет, — указал он на мои волосы. — Слишком для наследницы Паркер, не находишь?       — Да… я понимаю, отец, правда, но… мне же идет? — прозвучало так жалко и напугано, что я сжалась еще сильнее, надеясь, что хотя бы мои волосы у меня не отнимут.       Надеялась отчаянно, до обморока почти, до закушенной кровоточащей губы в приступе нервоза, да стиснутой в надежде ткани форменной юбки.       — Идет, — кивнул своим словам отец и слабо улыбнулся. — Очень даже. Можешь оставить, но только в следующий раз перед покраской посоветуешься со специалистами, чтобы не испортить волосы.       Кэрол недовольно поджала губы.       Я улыбнулась.       Это-была-моя-победа.       (Первая).

* * *

      Я сидела на мраморных ступеньках у входа, чувствуя, как капли пота лениво катятся по спине, как тонкая футболка облепляет кожу вторым слоем, как вокруг приторно-сладко пахнет сахарной ватой и зеленым чаем, что на самом деле ни черта не успокаивал.       Рядом тяжело опустилась Бренда Риденсдорф. Ее колени тряслись от перенапряжения — шутка ли, пробежать два с половиной километра на городских соревнованиях?       Сегодня все дороги были перекрыты, пока проводились ежегодные соревнования на выносливость. Забег только-только закончился, а у меня кружилась голова. Столько людей вокруг. Толпа душила, давила и прибивала к асфальту намертво.       От шума закладывало уши.       — Может, поешь? — Бренда заглянула мне прямо в глаза. У Риденсдорф глаза были карие, с искристыми золотистыми прожилками и всполохами изумрудного на дне где-то.       Кто придумывает их такими?       Большими, гипнотизирующими, пригибающими и подчиняющими своей воле. Живыми такими, пропитанными несвойственным переживанием и какой-то мутной усталостью на самом дне, что хочется прижать к себе и позволить уснуть на своем плече. Чтобы хоть на секунду менее грустными стали, более живыми и спокойными.       — Когда ты ела в последний раз? — Бренда вывернулась из моих объятий и серьезно посмотрела на меня.       Ела?..       А это что такое, простите? Когда от одной мысли о еде тошнит, просто потому что хочется стать кем-то другим, кем-то идеальным, сбежать от реальности? Когда выматываешься до износа, почти срываешь голос, потому что обещала, потому что обещала выучить французский и научиться петь? Самой себе обещала.       И им. Призракам, что в какой-то момент стали роднее родного, что на полгода подарили ощущение спокойствия, ощущение легкости и веры. Что заставили себя полюбить, буквально подчинили своей воле.       Что заставили поверить, что может быть по-другому не только у всех остальных, но и у меня. Что потом уничтожили невольно, потому что пора было уезжать. Что предали неумышленно, в какой-то момент перестав писать и связываться по видеосвязи, в какой-то момент просто забыв о той маленькой девочке, что поверила в них и вздумала размечтаться.       Именно. Размечталась я тогда.       — Ну, не так давно, — ничтоже сумняшеся соврала я. — Идем лучше выпьем по молочному коктейлю?       — Ладно, — Бренда выдохнула, вроде бы успокоившись, и позволила помочь себе подняться. — Всегда удивлялась, что ты остаешься такой выносливой при любой комплекции. Хорошо сегодня пробежали, а?       — Ага. Третье и пятое места — не так уж и плохо.       На пятом была я. Просто в какой-то момент голова закружилась, а перед глазами встал сад Тюильри, до которого я когда-то добежала от самой Ай-Си-Пи, даже не почувствовав этого. Мысли другим заняты были. И тогда, и сейчас.       — У нас впереди целый год на подготовку, — Бренда подмигнула мне. — В следующий раз, уверена, ты, Паркер, надерешь задницу не только мне, но и тем уродам из Северного района. И на телик попадешь крупным планом именно ты, потому что ты фотогеничнее.       Я рассмеялась даже почти без горечи. Заставила себя проглотить отвратительный полынный ком и улыбнулась.       Воздух пах отвратительно приторными ароматами, где-то вдалеке кричали репортеры, снимая победителя, а рядом была Риденсдоф, которая почему-то всегда теперь рядом была. Вросла в мою жизнь, срослась и выкорчевывать себя отказалась наотрез.       Так и осталась.

* * *

      Сентябрь пах прелой листвой, утонувшей в грязи по уши, горько-соленым морем и шоколадными конфетами с коньяком, которые Бренда Риденсдорф вручила мне в день моего рождения. Воздух был пропитан ее пряными, кисло-сладкими духами, непросохшими акриловыми красками на холсте и перегревшейся на солнце техникой.       На нас еще была смятая школьная форма, а волосы мои сверкали индиго ярко-ярко на свету, лезли во все стороны, потому что теплый ветер развевал их. Тяжелые ботинки отчаянно тянули меня к земле, но я взлетала и взлетала вверх непрестанно, полыхая яркой улыбкой.       Хорошо было. Качели едва-едва скрипели, поднимая меня к облакам, к прозрачному, умытому после дождя небосводу.       Сегодня было неимоверно хорошо.       — Алиса, клевая вечеринка, а? — смеялась Бренда, сидя на соседней качели. — Роб предложил в кафе тебя отвести, но я решила, что это слишком скучно.       — Кстати, а где сам Роб?       Роберту было восемнадцать, у него были удивительные пепельные волосы, широкая, яркая улыбка и темно-зеленые, удивительно-изумрудные глаза, в которых таились все леса мира.       Роб был веселым, добрым и парнем Бренды. У него была своя компания друзей, где я всегда чувствовала себя лишней.       Я вздохнула и пересела на прогретую солнцем горку. Отмечать практически-юбилей на детской площадке — смешно даже.       Я прикрыла глаза буквально на мгновение и прислушалась. Птицы пели, где-то в дали было слышно рев автомобилей и перезвон церковных колоколов — после дождя всегда слышнее. Хлюпала-чавкала отвратительно грязь, жужжал в ушах ветер, громко звенели мысли, проносясь в голове со скоростью света.       — Он немного опоздает. Обещал, кстати, привести свою компанию головорезов. Клевенько, да? Мы там почти никого не знаем, но будем пить в их компании и отмечать твой день.       — Ага, вот за меня будут произносить тосты пьяные подростки, которые на утро-то и не вспомнят, как меня зовут…       — Ничего! Зато тебе уже шестнадцать.       — Ага, — я вздохнула, и качели протестующе заскрипели, когда я, цепляясь тяжелыми ботинками за землю, остановила их.       Бренда прогнулась в спине и непонятно как вытянулась, скривив рожицу на камеру. Я устало улыбнулась, сенсор бесшумно отозвался на прикосновение. На фотографии волосы у меня были растрепаны и казались синими, как будет небо через несколько часов, а глаза сияли, как звезды. Тоже почти синие отчего-то, яркие, почти счастливые. Фото легким движением пальцев улетело в Фейсбук с подписью: «С шестнадцатилетием меня! #сладкие_шестнадцать #праздник». Через секунду запись уже лайкнула Бренда и выложила в свой профиль нечто похожее.       А потом все завертелось яркой каруселью. Мы играли в мяч на детской площадке, что недалеко от дома Роба, пили шампанское и какие-то алкогольные коктейли, купленные в ближайшем супермаркете, а после смеялись-смеялись, ярко и звонко, когда дождь зарядил, развеяв пьяную дымку. И грелись в гостиной у Роберта перед камином, что жил самостоятельно.       Небольшой одноэтажный домишко ему купили родители на восемнадцатиление с условием, что зарабатывать на жизнь и платить за свет, воду и прочие услуги он будет самостоятельно. А Роб согласился. И теперь мы были здесь.       — Держи, — друг Роберта, чьего имени я не знала, потому что он, видимо, был новеньким в компании, протянул мне мягкое махровое полотенце, в которое я тут же укуталась, предварительно вытерев волосы и тем самым взлохматив их. Паренек по-доброму рассмеялся над моим наверняка смешным видом и присел рядом на диван, постаравшись меня не задеть.       — Расческа, Алиса, — крикнула мне Бренда с другого конца комнаты, кинув щетку для волос.       — Джек Дэниэлс, Алиса, — весело хмыкнул Том, еще один приятель Роба, протянув мне холодную бутылку.       — Я буду только с колой, — замотала я головой и пихнула бутылку обратно. Чистый виски на вкус был терпким, обжигающим глотку, и хотелось разбавить его сладкой, шипучей жидкостью.       В гостиной, прогретой камином, было тепло и уютно. Приятно потрескивали дрова, так по-домашнему, знакомо. Мягкое полотенце грело плечи, а алкоголь — мысли. В воздухе мешались пряные ароматы напитков, жар огня и влажный, соленый морской воздух из распахнутого на кухне окна.       — Ну как хочешь, — произнес сидящий рядом паренек, который принес мне полотенце, и выхватил бутылку из рук Тома.       Я хмыкнула и опустила голову на спинку дивана, утянув у незнакомца плед и укутав в него свои ноги.       — Тебя, кстати, как зовут? — прищурившись, поинтересовалась я у него, пока он хлебал виски прямо из бутылки.       — Арчи, — лучезарно улыбнулся паренек. Он был светло-рыжим, с бледными-бледными веснушками, которые издалека наверняка и заметны бы не были, и невероятно глубокими темно-серыми глазами с черными и едва-едва зелеными прожилками. Это смотрелось так потрясающе, что я не могла отвести взгляд. Его глаза были как хмурое небо в грозу, как нечто космическое, неземное.       И я тонула.       Тонула в них.       — А я Алиса, — немного заторможено произнесла я, все еще вглядываясь в его невероятные глаза. От алкоголя разморило, и глаза уже слипались, а еще было так тепло и уютно, так спокойно.       — Красивые волосы.       — Красивые глаза.       — Ребят, вы нашли друг друга, — рассмеялся Том, а я бросила на него злой мутный взгляд.       А потом сама не заметила, как уснула. Просто провалилась в мыльную пьяную дымку, свернулась в этом тепле в клубок и почувствовала чужие руки на своей талии. И уснула, так легко, так спокойно.       Растаяла в этом теплом спокойствии, которого так давно не было. Оно пахло дождем, сладкой ватой, соленой карамелью и слезами — немножко. Было пропитано полынью, таблетками и горьким шоколадом. Счастьем, так, капельку, и костровым дымом. Невероятно.       И на утро голова почти не раскалывалась, но я все равно выпила отвратительно-горькую таблетку, потом расчесала волосы, умылась, почистила зубы. На кухне сидели некоторые друзья Роба, и пахло чуть подгоревшим беконом и приторно-горьким растворимым кофе. Мысли путались немного, когда я садилась на деревянную табуретку, посматривая на сидящих рядом.       Отпила горячего кофе и обожгла язык. Поморщилась и стянула свой телефон с барной стойки в другом конце кухни, чуть не упав. Смартфон оказался разряжен, и я раздраженно вздохнула.       — Яичницу с беконом будешь? — с улыбкой спросил у меня Арчи.       — Нет, прости, я не голодна, — отмахнулась я, опустив голову и втянув ее в плечи. Паренек снова улыбнулся и мазнул ладонью по моим волосам, садясь рядом.       — Разряжен? У Ника есть с собой зарядка на андроид, если тебе срочно.       — А Ник — это…       Арчи рассмеялся, и его смех подхватили остальные ребята.       — А Ник — это я, — отозвался парень, стоящий у плиты. Он был темноволосым и очень высоким — чтобы нормально жарить яичницу, ему приходилось наклоняться.       — Кстати, а почему готовит не Робби? — поинтересовалась я, зевая. Было так хорошо и уютно, на самом деле. Вот в этой компании, среди этих сонных и недовольных с похмелья лиц, среди этих теплых улыбок и… людей. Всех этих людей, что никуда не спешат, не бегут, что пропитаны домом и сонной леностью, спокойствием и чем-то еще, таким теплым и солнечным, что хочется непрерывно улыбаться.       — А потому что Робби всю ночь трахался с Брендой, и теперь оба спят довольные. Зато мы не выспались — это было чертовски громко, — отозвался Ник.       — Охренеть как громко, — добавил Том, оторвав взгляд от тарелки.       — Понятно, — рассмеялась я, вставая со стула и идя в сторону коридора, где в общей куче вещей должен был находиться рюкзак Ника. Я помнила его, он был синим и немножко потрепанным, в каплях акриловой краски. Ник ходил в художественный колледж в нашем городе, и об этом я знала, потому что часто видела темноволосую макушку из окна своей комнаты — колледж находился буквально в нескольких метрах от нашего дома.       Поставив телефон на зарядку, я наконец включила его. Он зажужжал оповещениями о пропущенных вызовах и непрочитанных сообщениях. Я листала новостные ленты в социальных сетях, в Инстаграм выложила одну из вчерашних фотографий, наложив на нее какой-то фильтр, и потом только посмотрела обновления, связанные со мной.       И в ужасе распахнула глаза.       «fucking_boy поставил(-а) вашему фото „Нравится“. 14 ч. назад»       И на аватарке была слишком знакомая мне светловолосая макушка. И эти глаза. Даже с маленького кругляша фотографии Мэтт Дастел прожигал меня своим взглядом. Черт-черт-черт.       «fucking_boy поставил(-а) вашему фото „Нравится“. 15 ч. назад»       «fucking_boy поставил(-а) вашему фото „Нравится“. 15 ч. назад»       «fucking_boy прокомментировал(-а) ваше фото: „Милое платьице“. 15 ч. назад»       «fucking_boy поставил(-а) вашему фото „Нравится“. 15 ч. назад»       «fucking_boy подписался(-ась) на вас. 16 ч. назад»       И как нашел только? Я ведь… Я ведь… А ничего я ведь! Я с ними уже больше года не связывалась, только с Энди несколько месяцев назад по Скайпу разговаривала, а тут…       И мне стало больно. Так ощутимо, физически больно, что в голове закололо и грудную клетку сдавило. Так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Так, что с ума сводит от одной только мысли, так, что все тело дрожит от эфемерного холода.       И больно, больно. Везде и всюду.       Ведь они бросили меня, еще тогда, в аэропорте. И я смирилась. Научилась петь, научилась любить музыку, заново научилась жить.       Срослась со своим маленьким городком, нашла новых друзей, новую себя.       Только синие, как небо, волосы и остались напоминанием. И каждый месяц, как по расписанию, шла закрашивать отросшие корни.       Несколько раз пыталась перекраситься, но даже ноги не слушались. Никак не получалось порвать эту последнюю связующую ниточку.       Я сама не заметила, как пошла в ванную и тихо расплакалась.       Больно-больно-больно. За что?..

* * *

      Я вдохнула морозный воздух и посильнее зарылась в тяжелый вязанный шарф, что почти скрывал мое лицо за собой. Снег колол горячие щеки и лоб, обжигал своим холодом и звонко хрустел под ногами. Сапоги немного застревали в нем, а я куталась в парку, как могла.       Синие волосы выглядывали из-под шарфа, но на меня уже давно не косились — в нашем маленьком городе, как минимум, большинство было наслышано о пятерке детей, путешествовавших по странам по обмену.       Перед глазами немного расплывался текст сообщений, отправленных Брендой несколько минут назад.       «Бренда Мэй Риденсдорф: Алиииса, извини, пожалуйста. Мы с Робом опоздаем где-то на час, если ты понимаешь, о чем я».       «Бренда Мэй Риденсдорф: (¬‿¬)».       «Бренда Мэй Риденсдорф: Но у меня есть для тебя очень важная инфа! Завтра за ланчем расскажу».       «Лиссабет Мария Паркер: Ладно».       Но я чувствовала себя брошенной. Арчи, как бы то ни было, я не знала почти. Виделась с ним раза три от силы, отчаянно залипала на его невероятные глаза и тихо вздыхала по ночам в подушку, чувствуя, что сердце колотится, как безумное.       По кривой полоске мутного льда скользили острые лучики света, дробились и множились, ярко мелькали перед глазами, отдаваясь разноцветьем искр. Зимнее солнце слепило глаза, а воздух был таким густым, что мне казалось, что я заглатываю его комьями. Давлюсь им, не в силах проглотить. И задыхаюсь, задыхаюсь.       Бывает так: когда хочешь чего-то и вроде сам не понимаешь, чего именно. Но внутри все сжимается и тихо скулит, ноет от ощущения, что ты бесполезен, что не можешь помочь даже самому себе.       Я выдохнула сквозь зубы, садясь на промерзшую лавчонку. Спрятала плоский смартфон в карман, вытянула из рюкзака перчатки, чувствуя… не чувствуя покрасневших, замерзших рук. Посильнее закуталась в шапку и шарф.       Зима давила. Этот отчаянный холод, это уныние, что царило кругом, потому что до праздников еще было далеко, а других радостей в это время года почти не было.       — Я надеюсь, не заставил долго ждать? — чужое дыхание обожгло мою щеку, и рядом сел высокий, длинный такой Арчи. Я ему едва по плечо доставала, и это бесило меня отчаянно. — Гномик, — в очередной раз рассмеялся он, потрепав меня по голове, сбив шапку с волос.       — И вам добрый день, Арчибальд Росс, — хмыкнула я. Имя у него было необычным для наших краев, смешным таким и… слишком, слишком рычащим. И оно совершенно не подходило Арчи.       Паренек закатил глаза.       — Робби мне написал.       — Бренда мне тоже, — я вздохнула, запрокинув голову. Кружево сизых облаков, окруженное черным шелком поредевших деревьев, — разве не прекрасно? Я потянулась за телефоном и легким движением пальцев привычно запечатлела прекрасный вид, отослав его в Инстаграм. Потом зарисую еще. Но так, карандашом, потому что на большее времени нет, потому что нужно еще в музыкальный колледж, что в соседнем городе, а потом домой — делать уроки и готовиться к экзаменам. Спешить, спешить, вечно куда-то спешить.       За завтраком терпеть унижения от Кэрол и воткнутую в бедро вилку. А потом снимать испорченные колготы, промывать рану и с сожалением думать, что придется надевать черные джинсы, что весят мешком, хотя хотелось платье.       Строгое, школьное. Но все равно такое красивое.       И это моя обыденность, моя реальность. Я тону в ней каждодневно, задыхаюсь и умираю, с ума схожу, но она не исчезает. Моя глупая анормальная жизнь.       — И… что делать будем?       — На море пойдем, — Арчи вскочил с задорной улыбкой.       — Ч-чего?..       — Ну не купаться же, — усмехнулся он. — Жаль, коньков нет. Но по льду можно и так погулять!       Я вздохнула, заранее соглашаясь с неизбежным. Да и кто бы меня спрашивал?..

* * *

      — Ты… ты такая худенькая, такая прекрасная и хрупкая, — выдыхал Арчи, прижимая меня к себе. — Ты вообще ешь?       Нет.       Нет-нет-нет.       Так тепло было, хорошо, словно я наглоталась горячего шоколада и всяких сладостей, а теперь сидела в кухне нашего дома, где хлопотала по хозяйству Вивьен, наша молодая повариха, а рядом была мама, и они шутливо с ней спорили и пререкались. Не работодатель и работница, а самые настоящие подруги, что самые колкие слова друг о друге произносят с такой теплотой, что острые иглы плавятся и становятся доспехами.       И мама улыбалась, так тепло и нежно, прижимала меня к своей груди и гладила по голове. Таскала со стола уже нарезанные ломтики морковки и звонко хрустела ими, пока Вивьен деланно строго ругала ее, упирая руки в бока.       Это было, всамделишно было настоящей семейной атмосферой, в которой хочется тонуть и ни за что не выныривать.       Мы с Арчи гуляли по тонкому, еще не окрепшему льду, скрипел снег под ботинками, укутывал все вокруг. А потом началась легкая метель, и я как раз промерзла до основания, чтобы мы пошли в небольшое уютное кафе, что находилось поблизости, и заказали горячие напитки. Я стянула парку, шапку и шарфик и села рядом с Арчи.       И мы вдруг разговорились. Болтали-болтали, и слова звенели в воздухе, потрескивали, как те поленья в камине. Арчи ел еще какой-то горячий суп, пока я глотала капучино, обжигая горло.       Маршмеллоу таяли на языке. Чувствовался вкус соленой карамели. И так хорошо было, словно я перенеслась на десять лет назад, с головой нырнула в ту приятную домашнюю атмосферу, где папа катал меня на плечах, а мама протаскивала сладости с кухни, заготовленные на ужин. Где было легко и просто, тепло и уютно, спокойно и размеренно.       Никаких проблем не было, потому как откуда им взяться в маленьком детском мирке?       А потом Арчи вдруг обнял меня и спросил, почему я не ем, как нормальные люди, уже больше года.       — Меня тошнит от одной мысли о еде. Это так противно, так дерьмово…       — И когда ты в последний раз ела?       — Неделю назад, кажется.       — Это на том дорогом ужине, что устроил мэр города, потому что твой отец заключил контракт с какими-то «шишками» из столицы?       — Да, — кивнула я в тот момент, опустив голову.       — Хорошо, и почему еда тебе настолько противна?       — Я… я…       И я не нашлась, что сказать. Как соврать? Устало понурила голову, скрывая застывшие на ресницах слезы под копной синих волос.       И решила сказать правду.       — Потому что только один человек сказал, что я прекрасна, пусть и неидеальна по всеобщим стандартам. И несколько лет назад меня предал.       — И поэтому ты решила доказать ему, а заодно и себе, что можешь быть полностью идеальной? И ненароком внушила себе, что еда — это отвратительно?       Я просто кивнула.       А Арчи сжал меня в своих объятиях и начал шептать куда-то в макушку какие-то приятные вещи, словно пытался убедить меня, что я идеальна, что все прекрасно и замечательно, что мы живем — мы живем! И это главное.       И я верила, отчаянно верила, со слезами на глазах и дрожащими губами.       А потом просто потерялась.       Арчибальд Росс проводил меня до дома и за несколько метров до дверей поцеловал. Вот так, по-настоящему, что я действительно забыла, как дышать. Губы у него были холодные, мягкие и чуть шершавые от мороза. Нежные такие, чуть дрожащие, а руки — сильные и горячие, палящие контрастами.       Что умираешь и задыхаешься, пока на не скрытую шапкой макушку падает сизый, обжигающе-ледяной снег, по щекам мажет, колет ладони, что зарываются в чужих светло-рыжих волосах.       И эти глаза напротив. Светящиеся даже в темноте таким потусторонним серым светом, окутанные зеленоватой дымкой с легким отблеском золотого от уличных фонарей и с этими почти черными прожилками, словно антрациты в серых скалах, словно всполохи ночного неба в яркую бурю. Что-то невероятное такое, волшебное.       Целоваться я совершенно не умела и даже запоздало подумала, что кажусь Арчи смешной, наверное. Растрепанной и нахохлившейся, словно воробушек.       — Ты замечательная, Лиссабет Паркер. Не забывай об этом никогда. Пожалуйста.       — Хорошо.

* * *

      Весь следующий день я могла думать только об Арчи, хотя Бренда всю дорогу до школы шипела на меня и чуть ли ядом не плевалась, потому что у нее были для меня важные новости. И даже несколько.       А я… а я была счастлива.       (Ровно до того момента, когда сидя у Бренды дома, услышала ее слова).       — Тебе же Арчи сказал, что уезжает послезавтра? — я едва не подавилась зеленым чаем, который пила.       — Что?..       — Его отец военный, и не так давно они получили квартиру в новом многоэтажном доме в хорошем районе соседнего города. Вот и… уезжают они, короче, — вздохнула Бренда. — Мы с Робби потому и не пришли вчера, дали вам возможность попрощаться. Так бы ты ни за что не явилась. Он, впрочем, тоже. И… не сказал, значит?       Бренда как-то горько хмыкнула, а я упала на гору подушек на ее кровати, невидящим взглядом уставившись в потолок.       — Он поцеловал меня, Би. Поцеловал, понимаешь? — я резко развернулась к Бренде, с громким стуком поставив чашку горячего чая на тумбочку у кровати и едва не пролив напиток себе на пальцы.       — Понимаю, Алиса, понимаю, — Бренда вдруг подалась вперед и заключила меня в объятия. Дома у нее было так тепло и уютно, как я и думала. Комната была пропитана пряными ароматами трав, которые коллекционировала Риденсдорф, уставлена книгами и грамотами и кубками за спортивные достижения моей подруги.       А мне… мне не было больно и горько, нет. Только едкое ощущение обиды, пропитывало, словно меня вновь предали, бросили снова, в очередной раз.       А я только поверила в справедливость.       — И… у меня есть для тебя предложение, которое немного связано с отъездом нашего друга.       Да каким он был другом, а? Я с ним разговаривала всего три раза, а на четвертый поцеловалась.       — В общем, друзья отца Арчи рассказали ему кое-что, а тот в свою очередь пересказал все сыну. И отдал небольшую брошюрку.       Я отвернулась лицом к стене и зарылась пальцами в мягкий ворс покрывала. Не было ни капли желания что-либо слышать об Арчи. Это было слишком противно. Противнее еды и Франции. Противнее аэропортов и стряпни Кэрол. Противнее всей моей жизни.       — Алиса, ты только прочти это! Одно лишь участие в этом конкурсе котируется, как заявка и прослушивание в Джулиард! — брошюрка промелькнула перед глазами, а ладони Бренды сжали мои плечи и с силой перевернули на спину. — Это как конкурс, конкурс в Джулиард, одну из лучших школ искусств!       — Я знаю, что такое Джулиард, Бренда.       — Ты же умеешь петь. И на гитаре играть. Да еще и рисуешь, Алиса!       Я ненавидела, когда на меня давили, когда не оставляли выбора, когда уговаривали. Но это действительно был план.       — Смотри, если ты пройдешь в первый этап, то уже поступишь туда. Во второй — обучение стоит в половину дешевле. В третий, заключительный — бесплатно. А если еще и победишь, то к тому же рекомендательное письмо от создателей конкурса. И денежный приз! Алиса, у тебя есть реальные шансы. Решайся!       Но это был провальный план.       — Участие несовершеннолетних в конкурсе строго запрещено без присутствия родителей, опекунов или ближайших родственников, — я покачала головой. Мне было горько и обидно. Даже слишком. — А мне едва-едва шестнадцать.       Черт. Вмазалась же ты, Лиссабет Паркер.       Это был реальный шанс, да.       Шанс уйти, сбежать от Кэрол вновь, пожить наконец, с учетом того, что здесь меня ничего не держало. Ну, почти.       Но на душе скребло, а еще я знала — дальше первого этапа я все равно не уйду. Ничего не случится, никакого чуда. Я не была чертовым везунчиком, не была каким-то там самородком, я просто была.       Просто Алисой, девчонкой с необычными волосами и чертовски невезучей судьбой. Глупой, слабой и пугливой. Ненавидящей еду и все, что связано с Францией. А еще светловолосых парней с необыкновенно бархатным голосом и сладкими лживыми словами, что пропитаны ядом замедленного действия.       Я была маленькой и немножко верящей в сказки. Так, как только умела, когда жила под одной крышей с пугающей Кэрол и равнодушным отцом. Так, как мне того могли позволить мои знания об этом ужасном мире. Розмари бы сказала — стремном.       — Да знаю я, — отмахнулась Бренда. Глаза ее по-прежнему сияли, и мне было бы больно видеть, как они когда-нибудь потускнеют. — Но… черт, Алиса, я не знаю, что происходит в твоей семейке… ты никогда не говорила… да и я не стремилась спрашивать, зная, что тебе не это надо… но. Но. Алиса, я знаю, какой влиятельный и вечно занятой человек твой отец, но также знаю, что одиннадцать лет назад именно он подарил сказку в наш город, впервые установив ту огромную елку на главную площадь. А еще устроив ярмарку для детей. Тогда я впервые попробовала не мамин горячий шоколад, а на улице, в мороз, под сиянием фонарей и этим колким снегом. И это было чудо, ты же знаешь. Когда… когда…       — И тепло, и холодно одновременно, — тихо подхватила я. Я помнила тот сезон. Тогда, через год ушла мама в такую же снежную и лютую зиму, когда все больницы города были закрыты из-за погодных условий, а домашний врач, нанятый отцом, застрял посреди улицы в ужасный снегопад. Это было страшное, пугающее время. А я… а я сидела рядом с мамой и сжимала ее стремительно холодеющую ладонь. Жалась к замершей груди и поливала ее слезами. Отец сидел рядом и смотрел в стену пустым взглядом.       А потом были похороны и конец всему, что было когда-либо.       — Да, Алиса, да! И я знаю, что твой отец все равно добрый — он почти половину своих денег отдает на помощь больным!       — Больным лейкемией.       Конечно. Конечно.       Иначе-то как?       — Ага, а еще он в прошлом году подарил нашей школе полный косметический ремонт. А это лишь часть, которую помню я! Проще говоря, он у тебя где-то в глубине души добрый уж точно. И мне почему-то кажется, что он тебя поймет. И поможет, как только сможет.       — Конечно же, он добрый.       Был.

* * *

      Речь перед ним я репетировала весь вечер и всю ночь. Перепроверяла аргументы, училась держаться достойно, как подобает наследнице Паркер, — делала все, чтобы он мне поверил.       — …Это достойная идея, Лиссабет. Ты очень хорошо все продумала, распланировала. И…       — И?       — И все-таки я не могу поехать с тобой, Лиссабет. Сейчас точно.       — Но почему?       Я не могла позволить себе выглядеть в его глазах обиженной капризной девчонкой, что не получила новую игрушку, но, наверное, так и выглядела.       — С завтрашнего дня у Мелоди и Микаэля начинаются зимние каникулы, на которые, как ты помнишь, они приезжают домой. В то время, когда они будут с нами, я не смогу уделять тебе много времени.       Хотелось хотя бы мысленно хмыкнуть: «Будто бы в их отсутствие ты уделял бы больше!», но я была рада приезду двух этих маленьких дармоедов. Милых, добрых и веселых.       Родных детей Кэрол.       — А потом?.. У нас же останется еще почти месяц! Ведь первый этап назначен на первое марта…       — Я подумаю.       И это «я подумаю» вселяло больше надежды, чем вообще что-либо.

* * *

      Я сидела на винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Между лопаток врезались холодные кованные перила, а на коленях у меня стоял поднос с ноутбуком и огромной кружкой капучино с горой сливок, политых сверху горячей карамелью. Это, наверное, было счастье сладкоежки, которое я пила уже минут десять и все никак не могла выпить.       От сахара сводило зубы. Но еще больше от улыбки, проступавшей на лице.       И от ожидания, конечно же.       Я как села на идеально чистые — спасибо Кэрол! трижды! — ступеньки в своей чуть застиранной клетчатой пижаме в девять утра, так и просидела за просмотром фильма, из которого ничего не поняла, почти два часа. Задница немножко горела и покалывала от долгого сидения, и это было бы забавно, но не было.       Я бы, наверное, еще и все ногти себе сгрызла, запивая горячим приторно-сладким напитком, если бы вот холл не огласился тремя тихими щелчками, после чего входные двери распахнулись, мигом продувая весь первый этаж морозным воздухом и чуть-чуть снегом. Потом появилась обычно собранная и острая, но сейчас растрепанная, вся красная и ясно улыбающаяся Кэрол.       В такие моменты я даже понимала, за что папа выбрал именно ее, почему привел в свой дом и отдал мамино место. Сейчас Кэрол смеялась легко, так тихо и уютно, как мама летними вечерами в беседке на заднем дворе под стрекот сверчков, ее глаза сияли ярче солнца и искрились, как звезды. Сейчас она была живая, и, пожалуй, такую ее мне хотелось бы нарисовать, запечатлеть на бумаге. Просто на память.       Такие моменты хрупкие и звонкие, как хрусталь. А еще не мои.       Не мое это счастье, не мой радостный смех рядом и не мое сердце пропитано таким чем-то теплым, сладким и нежным, таким золотистым и пахнущим горячим степным солнцем, воздухом, что пропитан сладкой спелой рожью и немного горчит от полыни.       На пороге стояли еще двое. Мальчик и девочка, оба такие радостные и растрепанные, немного красные с мороза. У них волосы черные, смольные, у девочки еще и длинные, заплетенные в немного куцую растрепанную косичку. А еще глаза светло-зеленые у обоих, яркие такие, с налетом золота и карамели, но притом нежные и пастельные. Потрясающе детские. Огромные, в восторге распахнутые.       — Алиса! — крикнула девочка и поскакала по лестнице ко мне, отбросив чемоданы. Мальчишка поспешил следом за ней.       Я крепко обняла их, уткнувшись лицом в макушки, пахнущие какими-то травами и морозом.       Кэрол едва-едва скривилась, но тут же набросила прежнюю улыбку, как легкую шаль.       Вот это и был мой стимул. Стимул молчать и терпеть, не ломаться. Стимул, который приезжал на зимние и летние каникулы, сиял радостными улыбками и неплохо пел. Знал много и читать любил. Еще немного компьютерные игры и бодрствовать. И теплый летний дождь, под которым очень весело играть в футбол. И походы на море, конечно же, когда сумка набита сладостями и соленым арахисом, а впереди еще мороженное и несколько часов под ярким слепящим солнцем и соленым теплым воздухом, где водная гладь такая чистая-чистая, кристальная, что камни, покрытые мхом и все-все ракушки видно.       Вот это вот мой стимул.       Я не могла бы, просто ни за что не могла бы позволить этим детям, как мне, страдать без одного родителя. У них должна быть полноценная семья. И они должны быть счастливы.       Другого я позволить попросту не могу. Да и не хочу.       Не захотела бы ни под каким из предлогов. И лучше страдать буду я, чем они.       — Микки, Мел! Как я по вам соскучилась, — я радостно рассмеялась, прижав детей к груди.       Мелоди подняла на меня сияющий взгляд.       — Ты такая красивая, Алиса.       Я произнесла внезапно севшим голосом:       — Спасибо, mon chéri [дорогая].       Я снова обняла их.       Сегодня мне было позволено не идти в школу. На самом деле, я бы и так не пошла, и пусть Кэрол к черту идет со своими запретами. Сегодня такое было можно.       Тем более, завтра начинались каникулы, и я почти уверена, что половина школы с уверенностью проспит этот понедельник, особо не заморачиваясь.       Ну, в Бренде я уверена.       — А научишь меня французскому, а то Эвен зазнается и говорит, что если я его не знаю, то никакой я не аристократ! Но это же не правда! Но доказать ему все равно хочется, — пробурчал Микки, нахмурив густые черные брови, что смотрелось комично на детском личике.       — Конечно. И Мел, если захочет, тоже.       — Естественно захочу!       Я была счастлива.

* * *

      — Итак, тебе нужно, как минимум, удивить судей. Будем откровенны, Лиссабет, если к рисованию у тебя талант, то певица из тебя пока весьма посредственная. Ну, на певичку из кабака потянет, — совершенно не по-взрослому хмыкнул отец и взобрался с ногами в лакированных туфлях на диван.       Я сидела на столе в его кабинете и болтала ногами. Он даже не протестовал. Наверное, потому что рядом с хохотом запрыгнули Микки и Мел, сонные, в пижамах и забавных пушистых табочках.       Я выглядела не лучше.       И даже не обижалась на певичку из кабака.       — Над голосом мы еще успеем поработать, но тебе нужно нечто другое. Какая-нибудь изюминка, тайна.       Я задумчиво прикусила губу, откинув назад голову, из-за чего неаккуратный пучок синих волос съехал к затылку.       Мне было тепло и уютно. Вот так. Когда отец не казался бастионом Снежной королевы, когда он даже улыбался несколько раз и был таким же сонным и растрепанным, как и мы.       Простым, понятным.       Родным даже.       — Хм-м, а что, если тайна личности?       — О чем ты? — нахмурился отец.       — Ну, можно сделать так, чтобы никто не знал, кто я такая. Взять псевдоним и подобрать удобную маску — плевое дело. И моей визитной карточкой станут тайна и синие волосы. Ну и конечно же голос, как у певички из кабака, — я закатила глаза.       А Мелоди потянулась и шутливо дала мне подзатыльник.       — Леди себя так не ведут, — притворно строго произнесла девочка, погрозив мне пальцем, тем самым напомнив мне леди Аланну, что в детстве учила меня этикету и всему тому, что присуще истинным леди.       Отец выразительным взглядом обвел нашу компанию:       — Так — тоже.       Мелоди с удвоенной силой закачала ногами.       — Но твоя идея неплоха, Лиссабет. До конца не продумана, конечно. А как же все те, с кем ты учишься, кого встречала на улицах города или в том же супермаркете? У нас городок довольно маленький, и твое исчезновение непременно заметят. А в школе еще и придется, как минимум, договариваться с директором и учителями — чтобы те присылали тебе задания по электронной почте, ты выполняла и отправляла им решения. У тебя помимо конкурса будет самообразование.       Я тяжело вздохнула и вновь прикусила многострадальную губу, из которой скоро, вероятно, кровь пойдет.       — Мм-м, ну ты же сам сказал, что городок маленький, так? Учителя могут перед уроком предупредить учеников, ну, или директор объявить о сохранности тайны по громкой связи. А чтобы никто из «взрослых» не проболтался, я думаю, ты можешь устроить как-нибудь. Можешь, ведь так?       — Допустим, могу, — осторожно ответил отец.       — Ну, вот и отлично, — я победно улыбнулась, спрыгивая со стола.       А потом дни понеслись галопом. Я училась, работала над голосом, выбирала себе песню для первого этапа, а также образ, снова училась и снова работала над голосом. Несколько раз даже гуляла с Брендой, один — с Робом и его компанией.       А так пропадала в Скайпе ночами, по утрам делая зарядку и спеша на очередное занятие в музыкальной студии, куда отвозил меня отец, что странно. Обычно такими делами промышлял наш личный водитель.       Потом читала литературу и историю, иногда изучала географию и физику, вообще не напрягалась над математикой и английским — их я понимала, почему-то, лучше всего остального и делала очень быстро.       Потом шла на тренировку и зависала под контрастным душем часа на два, прокручивая в голове все знакомые песни.       Так длилось где-то недели три.       А потом Бренда мне скинула очередные пополнения в ее плей-лист. И я застряла. Песня была сложная для меня, в ней нужно было вытягивать высоко ноты и резко прерывать, почти кричать, но петь. А еще она исполнялась мужским голосом, и это было сложно вдвойне.       Но я дала прослушать ее отцу и Майклу, его другу, который и обучал меня пению. И оба одобрили.       А потом начался настоящий ад. Тематикой моего костюма почему-то стал космос, но чуть позже я поняла, почему вдруг выбрала именно его как концепт.       — С первых секунд мне стоит показать, что я молода, амбициозна, сильна и опасна. Меня стоит остерегаться. Решиться полететь в космос, где возможно всякое, может не каждый. Только сильные. Армстронг, Гагарин… И я хочу показать это. Хочу показать, что я сильна духом, как и они. Отчаянна порой. Много читаю, много работаю, могу напугать до полусмерти, но притом я всего лишь подросток, девчонка. Поэтому платье с принтом космоса. Короткое, коктейльное и простое, но дорогое. И удобные босоножки, потому что мне придется, как минимум, пританцовывать под такую энергичную мелодию.       Отец одобрил мой выбор.       И нанял хореографа, так что через день у меня отчаянно зудели и подгибались ноги. Но я училась быть изящной, но притом смертоносной. Как тонкий клинок с резной рукоятью, пропитанный ядом и инкрустированный драгоценными камнями.       Только так и не иначе.       А между тем за окном таял снег, под ногами начинала хлюпать и чавкать противная грязь, с деревьев слетал снежный налет, и они вновь становились голыми, черным изящным кружевом на фоне серых кучевых облаков, — приближалась весна. Приближался март. Приближался конкурс.       И вот я ворвалась в свою комнату в отеле, усталая, потная, после репетиции. Меня уже ждала Кэрол, стоя у окна с прямой спиной. Мелькнула идиотская мысль, что она так встречает все в своей жизни, это ее любимая исходная позиция, спиной к обстоятельствам, чтобы быть чуток выше них, не показать лица, и даже если ты не готов — это никому не видно.       Мне было легко представить себе, как она так принимает решение учиться на врача, чтоб спасать чужие жизни — стоя у окна и глядя на падающий снег, например. И предложение работать в одной из крупнейших онкологических клиник. И выйти замуж за того подонка, который мог обеспечить ей жизнь. И забеременеть от него, чтобы хоть какое-то счастье было в этой чертовой жизни. И принять спасение в лице моего отца, принять роль вечно третьей, потому что на первом месте его умершая жена, а на втором мелкая вредная девчонка, совершенно никто ей, такая непослушная и отвратительная, ужасно непохожая на ее пока грудных малышей, двух милых близнецов.       Стоит с прямой спиной, худая и тонкая всегда.       Кэрол каждый раз срывала злость на мне, да, я это знала. И сейчас, когда она стояла и ждала меня, чтоб помочь, когда решалась моя судьба, я, наверное, ее прощала.       Потому что надеялась больше не увидеть. Потому что теперь у меня был реальный шанс, и она, подавляя тошноту и черствую ненависть, помогала мне.       Мы обе ненавидели друг друга.       Но все-таки.       — Спасибо, — тихо и быстро выдохнула я, боясь передумать. — Спасибо, Кэрол. Ну… за то, что помогаете.       — Иди в душ, Лиссабет. И да, не опозорь род Паркер.       Когда оставалось совсем немного времени до того рокового часа, все мы как-то успокоились, поутихли. Все, что могли — сделали. Теперь оставалось только довериться рукам Кэрол, которая могла сотворить волшебство даже с вечно растрепанными волосами Микаэля.       Я мылась быстро и привычно — ванная комната заполнялась знакомым ароматом грейпфрута, шампунь Кэрол привезла с собой. Четыре дня назад я была в салоне вместе с отцом и Брендой, где отец молча смотрел, как Риденсдорф объясняет, чего мы хотим добиться. Стилистка понятливо кивнула тогда и принялась творить чертову магию над моими волосами. Когда все было готово, меня вывели в компанию отца и Бренды, что, оглядев меня, одновременно выдохнули успокоенное:       — Идеально.       Так и познакомились.       А сегодня я пятерней расчесывала мокрые волосы, с которых стекала вода, и куталась в большое махровое полотенце, зябко ежась от холода, пока Кэрол оглядывала то, с чем ей предстоит работать.       — Болезненная худоба, что может сыграть за беззащитность для контрастности с агрессивным образом. Не выщипанные брови, которым следует придать форму, волосы лучше не завивать, а выпрямить — для большей схожести с изящным подростком, нежели клубной кокеткой. Добавить объема и уложить. Украшения и макияж к платью я уже подобрала, — прокомментировала Кэрол мое появление. После чего протянула теплый махровый халат, в который я спешно укуталась, и усадила в кресло.       Я сидела и старалась не думать, что меня собирают, как невесту, проверяют молнию на платье, поправляют складки, поддергивают ткань так, чтобы каждая капля стекла и хрусталя лежала, как надо. Кэрол прошлась по лицу пуховкой, перед этим вымазав от ключиц до шевелюры тональным кремом, и я чуть не чихнула от пудры. Чихнуть жутко — как будто что-то спугнй. Потом врывается отец, ходит вокруг и вполголоса повторяет в очередной раз, как надо и как не надо, и то, что я знала все его слова наперед, как выученное стихотворение, успокаивало.       — Длинноваты, — бормотала Кэрол, снова отступив и наклонив голову. — Говорила, убрать пять сантиметров. Будут мешать.       — Не надо, — я подняла белые ресницы, на них осела пудра, и я сама их чувствовала — тяжелые и пушистые. Что творилось на моем лице, на голове и вообще — вокруг, я даже представлять боялась. Кэрол та еще ведьма была, ходила ведь, помалкивала и лишь иногда щурилась, а теперь обнажила когти и жуткий оскал, и давай мучить.       Брови немного побаливали, но к ним приложили что-то холодное, а потом конкретно так запудрили — я это ощущала, даже не глядя в зеркало.       Я зажмурилась в облаке лака и все-таки чихнула.       Вспомнила отчего-то, как стояли на морозе с Риденсдорф у машины моего отца и обнимались крепко-крепко, на оголенных до неприличия эмоциях. Та уткнулась тогда своим носом в мой вязанный шарф и сжала до хруста.       — Я ненавижу тебя, Алиса Паркер, — шипела Бренда Риденсдорф в приторно-сладкой боли. — Тебя и всю твою чертову семейку.       Еще она шмыгала носом и просила не облажаться, хотя сама все это затеяла, вообще-то. С экрана мобильного мне махали Микки и Мел, одетые в школьную форму. Просили тоже. Роб за день до этого по спине хлопал. Да и все в школе до того косились на меня, а иной раз приветственно улыбались и удачи желали. Кто-то завидовал. Учителя хмурились и переспрашивали адрес моей электронной почты, а я терпеливо повторяла.       — Обещай писать и звонить, — попросила Бренда в последний раз, а потом из дома вышел отец, одарил ее слабой сдержанной улыбкой. Потом вышла и Кэрол.       И мы поехали.       А теперь я стояла перед зеркалом, уже в платье, уже в изящных босоножках и немела от восторга. Это была не я, нет. Это была какая-нибудь чертова космическая принцесса, о которых сочиняют любовные романы и длинные баллады, воспевают в песнях и шепчутся по углам.       Волосы мои были ярко-ярко синие, и глаза сверкали этим же ярким синим светом.       Невероятное платье, немного воздушное, чуть напоминающее легкую вязь облаков, изящный тонкий нос, скулы, торчащие ключицы, большие-большие глаза и бледно-розовые губы, что и видны-то едва-едва.       Кэрол молча протянула мне аккуратную темно-синюю маску, что притом давала рассмотреть макияж и мои глаза, но скрывала черты лица так, чтобы нельзя было угадать, кто под маской.       Зря мы придумывали всю эту идею — Кэрол расстаралась так, что теперь и я на себя-то была похожа лишь отдаленно.       Больше на нечто неземное, действительно космическое и чуточку агрессивное, что дает понять — я опасна.       — Не облажайся, — прошипела мне напоследок Кэрол, и отец повел меня к выходу из отеля. Самолично замотал осторожными движениями в плед, чтобы ничего не повредить в моем идеальном образе, довел до машины по сухому асфальту, а потом мы поехали к зданию, какому-то городскому центру, филиалу конкурса, где будут все участники с нашей страны.       Отец провел меня через задний вход, повел прямо к выходу на небольшую сцену, которую я уже видела на брошюрке и в интернете. И мы стали ждать моего выхода.       Все это пролетело как в тумане, на самом деле.       Я слишком переживала.       — Бетти Эспас*, — наконец прозвучало заветное. Я не знала, почему все-таки французский и сокращение «Бетти», вернее, знала даже слишком точно, но боялась об этом даже подумать.       Я встала, расправила плечи, поправила идеально сидящую на лице маску.       И пошла.       Я верила, что смогу, ведь одним своим видом я вселяла уверенность.       Я была молода и вселяла угрозу. Я была опасна.       Берегитесь! Высокое напряжение.