Глава пятая, «Одетт»
4 октября 2017 г., 11:11
говорит: — купите мне пива и проваливайте нахер. я и одна могу напиться до отключки. если вы сейчас останетесь и будете слушать мой бред, я покажусь вам миленькой сучкой. и сидит улыбается, играет с прядкой своих слегка завитых волос не показывая что жизнь ее куда-то рушится, летит под откос. * * * она вот сейчас смеется, танцует, поет, дурачится, потом резко что-то вспомнит, выйдет на балкон и расплачется. (с)Летнее Лето Holly Henry — All of Me (John Legend cover)
Когда ты идешь побеждать, ты не задумываешься о потерях, о людях, что оставляешь позади. Ты просто идешь. Вгрызаешься зубами, вырываешь первое место, как можешь: мое, не отдам, — кричишь. А может, плачешь. Хнычешь и молишь, чтоб не отобрали. Когда шла побеждать я, то не задумывалась ни о чем. Спину, казалось, сверлили взгляды отца и Кэрол. И еще сотня другая глаз — по телевидению и интернет-трансляция. Они верили в меня, наверное, и я должна была бы верить в себя. Претендентов от нашего штата оказалось не так-то уж и много, но я все равно чувствовала это — напряжение, оно сгущало воздух, оседало на коже, проникало в легкие, заставляя задыхаться. А потом отключилась. Просто взяла и перестала чувствовать и замечать все, меня окружающее, потому что в воздухе зазвенели первые аккорды. И я запела. Какими словами можно описать музыку? Она красивая, интересная, искрометная, убедительная, искренняя — эти слова в различной комбинации дают разный эффект. И все же их недостаточно. Музыка похожа на хороший парфюм, запах которого распространяется по всему помещению, оставляя за собой шлейф ароматных нот. Музыка — это не мелодия и слова, это особая магия, которая наполняет весь твой организм в один миг и — не отпускает. Держит цепкими когтями, продирает бледную кожу до мяса, изламывает кости. Мелодия ввинчивается в голову и остается там навсегда, а слова — слова западают в сердце. Музыка… она разная. Но такая дьявольски открытая и честная. Она везде и всюду. Она может орать набатом из наушников, может оглушать из проезжающих машин, а может просто быть где-то на фоне — звон весенней капели, детский смех, звон колокольчика на двери вон того придорожного кафе, истерический плач какого-то несчастного, гудок подъезжающего автобуса, крик из чьего-то открытого окна. Все это — и есть музыка. Все то, что нас окружает. Мы поглощаем ее в сердце ежедневно. И только некоторые пропускают ее сквозь себя, позволяя ранить, если не убить. Так делала я. Так делали все, кто сидел в этом чертовом зале, все, кто протоптал и протопчет еще дорожку на этой сцене сегодня. И я пела о том, как я сильна, отважна, непобедима. И только острый наметанный глаз заметил бы, какая я уставшая и искалеченная под этими искрящимися доспехами. Сколько всего вытерпела, чтобы просто быть здесь и сейчас. И как я устала. Устала быть сильной, опасной, вселяющей угрозой. Что же еще? Я устала быть подростком. Этим существом, каких боятся взрослые состоявшиеся в этой жизни люди, потому что мы самые честные и открытые. Мы пропускаем все через себя, позволяя сильно и больно ранить. И терпим. Терпим-терпим-терпим. Наши нервы на пределе. И когда-нибудь мы устанем и повзрослеем. Но пока — пока я пела о том, как я молода и опасна. Пела, пока слова не кончились. Со сцены меня провожали аплодисменты, а горло нестерпимо болело, будто его когтями драли. Может, так оно и было. Я чувствовала, что охрипла и нормально говорить — не то, что петь — не смогу еще несколько дней, минимум. Отец усадил меня в кресло рядом с Кэрол, позволил укутаться неосторожно в плед — уже можно было не бояться испортить костюм. Главное, маску случайно не сдернуть. Мир вокруг был в каких-то карминовых оттенках, будто акварелью залитый случайно. Я старалась не уснуть, хотя глаза смыкались. Давали о себе знать недели недосыпа. Но я дотерпела ровно до того момента, как услышала имена тех, кто прошел в Первый этап. Осознала заветное «Бетти Эспас», вышла на сцену на негнущихся ногах, оглядела своих будущих конкурентов — парень и девушка, они были как пламя и лед, он был высокий, зеленоглазый и с медно-рыжими волосами — боги, я залипла на эти милые веснушки и светлые длинные ресницы — а она — вся такая бледная и словно выцветшая. Альбинос, как и Йоланди Фиссер, от голоса которой я больше трех лет сходила с ума. И эта девушка была такой же неземной. Но — хрупкой на вид, в отличие от Йоланди, что вселяла агрессию. Это было всем, что я, в конце концов, запомнила. Не хватило сил даже на радость. Я просто устало улыбнулась на камеру, что снимала нас, и поспешила к Кэрол, поджидавшей меня невдалеке. Отказалась от интервью, укуталась в уже полюбившийся плед и успешно уснула в такси. До номера меня, кажется, кто-то донес. Я знала, что у меня есть всего несколько часов на отдых, потому что потом нас ждал перелет в дождливый Лондон, столицу Англии, что я желала увидеть даже слишком отчаянно. Там должен был проходить Первый этап, и именно там должен был выбраться претендент от англоговорящих стран. Собирались мы также быстро. Я не думала ни о чем, надеясь, что все проблемы за меня решат отец с Кэрол. После утомительных часов перелета меня ждали холодная чистая постель в отеле и мой сбитый режим сна. Я не знала, сколько спала. Не слишком много, наверное, — или наоборот, переспала норму, потому что, очнувшись, чувствовала себя усталой и разбитой. В небольшой кухне, что была совмещена с гостиной, сидела Кэрол за барной стойкой и пила кофе, попеременно обновляя ленту в Фейсбуке. В кресле у электрического камина спал отец, заботливо укрытый пледом. Рядом на кофейном столике покоилась кипа документов. От этой почти идеалистической картины я едва не прослезилась. Ну да, конечно. Села рядом с Кэрол, что едва обратила на меня свое внимание. За окном ослепительно сверкало солнце, пробиваясь сквозь кроны зеленых деревьев будто раскаленное жидкое золото сквозь изумруды. Такое хотелось зарисовать. Это было красиво. Я бы взяла, пожалуй, гуашь. Или нет — нет! — темперу, для солнечных лучей использовав чуть-чуть золотого акрила, потому что только он так сверкает на свету, не считая сусального золота, что было бы совсем неуместным. Да и мороки с ним много, хотя для хорошей картины можно было бы и постараться. Но здесь мне представлялась только темпера. Гуашь, акрил — слишком громоздкие, а акварель — слишком легкая. Пастель — сухая, масляная ли — не смотрелось бы вовсе. О соусе и речи быть не может, потому что эта картина бы не представлялась… — Включи телефон, думаю, там не меньше сотни уведомлений, — прервала поток моих мыслей Кэрол, и я вздохнула, подумав, что нужно сфотографировать или постараться запомнить этот прекрасный вид из окна, что в хмуром Лондоне — редчайшая редкость. — А где… — У тебя в комнате на прикроватной тумбочке, Лиссабет, — Кэрол недовольно поджала губы, вероятно, в очередной раз пораженная моими невнимательностью и тупостью. А я-то думала, что для нее это не новость. Я прошаркала босыми ступнями по холодному непокрытому ковром паркету, кутаясь в плед. Помимо него на мне были только короткая широкая футболка — из старых вещей — и нижнее белье. Наверное, Кэрол переодела. — Надень носки, — донесся до меня ее голос. И пусть она не была мне матерью, и пусть даже ненавидела меня, сгоняла на мне злость, в этот момент я отчетливо ощутила эту ее ласковую, теплую заботу, с которой она обычно относилась к Мелоди и Микаэлю. Я не знала, в чем причина. Никогда не знала и не понимала — ни причины ненависти, ни причины внезапных приступов доброты. А иной раз понимала даже слишком отчетливо. Ведь вот оно все — смотри, внимай, читай. И зависть, и страх за то, что чужая — и этому мужчине, и его родной дочери, и ненависть за то, что ее, такую бесполезную, бесталанную, будут всегда любить больше, чем твоих собственных детей. Я все это знала, отвечала грубостью на грубость, как умела. С первых секунд не приняла ее, холодную, отчужденную, острый башенный шпиль, ведь была она — мягкая, теплое, золотистый солнечный свет, соломенная крыша, непрактичная, непрочная, но такая знакомая, такая родная. И такая… мертвая уже. Почти ровно десять лет. Я натянула носки по совету Кэрол, завязала волосы и пошла чистить зубы, чтобы потом подхватить полностью заряженный, но выключенный телефон и пойти обратно в гостиную-тире-кухню. Кэрол уже не было — ушла куда-то, оставив яркий неоново-желтый стикер на барной стойке: «Вернусь где-то через час, овсянка в шкафу рядом с холодильником». Я вздохнула и вытянула картонную упаковку овсяных хлопьев быстрого приготовления, что на вкус были как тот же картон. Насыпала себе немного, подумав, заварила кипятком. Жевала без аппетита, просто чтобы потом предоставить отчет Кэрол — если новый костюм, уже заказанный для выбранной мной песни, окажется больше на размер, возникнут вопросы. И у отца, и у его жены. А мне только этого и не хватало для полного счастья. Телефон включился быстро, я уже было улыбнулась, но тут же недовольно зашипела — чертовски больно обожгла язык. Вот еще одно доказательство того, что еда — мой враг. Голова ныла так, будто в ней сначала проделали дырку чем-то тупым, а потом еще и принялись ковырять с исследовательским таким интересом. Погода за окном уже не радовала, а перед глазами то и дело появлялись черные пятна. От усталости, наверное. Она уже пропитала меня, въелась полностью, и теперь — хоть вой, ничего не исправить. Я устала просто быть. Быть собой, бороться, отчаянно цепляться за что-то и показывать всем — вот смотрите, у меня все отлично! Ни черта. «Бренда Мэй Риденсдорф: О да, детка, ты там всем показала, кто главный!» «Бренда Мэй Риденсдорф: Алиса?» «Бренда Мэй Риденсдорф: Алииииса, черт бы тебя побрал, я волнуюсь!» «Бренда Мэй Риденсдорф: Лиссабет Мария Паркер, что с тобой сделала твоя сумасшедшая семейка?» Прочитав сообщения Бренды, я улыбнулась. Приятное тепло разлилось где-то внутри, и стало так горячо и сладко, будто я выпила какао с огромной шапкой из сливок и маршмеллоу. «Лиссабет Мария Паркер: Со мной все в порядке, Бренда. Я просто отсыпалась» Отец перед поездкой еще заставил меня удалить все свои фотографии из интернета, где у меня синие волосы, а их было немало. Теперь на Фейсбуке на меня уныло смотрела Лили Коллинз с какой-то ее старой фотографии, какую я поставила вместо своей. В Инстаграме у меня теперь насчитывалось едва ли пять фотографий, и я, подумав, удалила старый аккаунт. Было грустно прощаться с ним, ведь у меня было довольно приличное количество подписчиков, которые едва ли вспомнят мои имя и внешность, так что быть найденной я не опасалась. Подумав, создала новый аккаунт, привязав к старой почте, и назвала его «thebestbetty». Неоригинально, но в этом вся я. В конце концов, теперь вся моя концепция — быть победительницей, быть лучшей. Сфотографировалась так, чтобы было видно только мою ну-почти-белоснежную улыбку, синие волосы поверх пижамы и небольшую часть носа. Легким движением пальцев отослала фото в сеть, поставив на главное фото профиля. Подумав, создала также аккаунт на Фейсбуке, подписавшись, как «Бетти Ле Эспас». Звучало, наверное, нелепо, но мне нравилось. Мне нравилось все то, что я делала сама, без чьей-то либо указки: ошибалась, обжигалась, переделывала по сотне раз, но самостоятельно, в итоге добиваясь идеала. Мне нравились мои кривые идеи, которые вместе с отцом и профессионалами дорабатывали до идеала, эта возможность победить, ради которой я выкладываюсь на все сто. Просто нелепое желание быть востребованной, полезной. И реальный шанс. Я улыбнулась, отхлебнула остывший кофе, позабытый Кэрол рядом со стикером, сжала в руке телефон и поплелась переодеваться, чтобы пойти на прогулку. Не могла не воспользоваться выпавшей возможностью.* * *
Мечты о дождливом мрачном Лондоне сводили меня с ума. Мне кажется, я всю сознательную жизнь отчаянно желала здесь жить. Столица притягивала меня с картинок, фотографий и фотокарточек, как мотыльков — огонь. Этот витраж из холодного воздуха, пропитанного ароматом наступающей грозы, вечной мороси, разноцветья пестрых зонтов по узким старинным улочкам с примесью новизны, аромата горячего кофе из кофейни за углом, людей, спешащие по делам, безумно вдохновлял. Я куталась в теплое черное пальто, прятала волосы под вязанным беретом вишневого цвета и торопливо шагала по тротуару. Подумала, остановилась, включила на телефоне фронтальную камеру и сфотографировалась так, чтобы было видно красивую улицу, прикрыв верхнюю половину лица ладонью. Я совершенно не ориентировалась в незнакомом городе, мне было холодно и мокро, волосы неприятно липли к щекам и ко лбу, но внутри — внутри мне было так до одури хорошо. Так уютно, тепло и приятно. Хотелось рисовать. Снова и снова стирать пальцы о холст, о карандаши и синтетические кисти. Пачкать их пастелью, соусом, тушью. Мешать на палитре сотни и сотни оттенков чего-то волшебного — перед глазами вставали серебристо-серые невероятные глаза, теплая улыбка и светлые-светлые, платиновые будто волосы. Это навевало тоску. Но тоску приятную, какую-то теплую, родную, что согревает в самый холодный день. Что тлеет в сердце несбыточными надеждами. И от этого становится еще гаже. Так приятно страдать. В кармане жужжал смартфон новыми оповещениями. Я остановилась у какой-то постройки и запечатлела мирный уютно-серый вид. Лично моя эстетика. Потом когда-нибудь нарисую. Обязательно. А сейчас легким движением пальцев отправила фото в Инстаграм, добавив синевы. А потом просто ходила по узеньким проулкам, втаптывала свои новые ботинки в грязь и улыбалась, потому что эта полумрачная обстановка была именно тем, что меня вдохновляло. Я даже начала напевать что-то… спокойное, размеренное, грустное, но одновременно счастливое. Как этот дождливый день. Так и зарождаются идеи.* * *
Я пила горячий травяной чай, едва не полоща в нем синие кончики волос, куталась в теплый плед и сидела рядом с отцом, который листал какие-то записи в ноутбуке. Было уютно и так по-домашнему. Казалось, из спальни вот-вот выйдет вечно грустно-счастливая мама, кутаясь в широкий вязанный свитер. Возьмет да сядет рядом, согревая своим теплом. Но из соседней комнаты только жужжал фен — Кэрол сушила волосы, укладывая в аккуратную прическу. У меня на плече красовалось несколько кровавых полумесяцев — очередная досадная случайность, просто через чур сильные объятия, ничего более… Матери не было, не было ничего. Но почему-то мне было тепло. Просто от осознания того — я здесь, я сейчас. У меня есть цель, к которой я иду семимильными шагами, стремительно приближаюсь, не останавливаясь ни на секунду. — Костюм будет готов через три дня, — сказала Кэрол, отключая фен. Вышла из ванной, вечно холодная, стальная, жесткая, как напряженная пружина, готовая в любой момент сорваться с крючка. — Хорошо, — просто сказала я, прикрывая глаза и втыкая наушник. Песню, конечно, следовало учить по-другому — распевать постоянно, то и дело читать текст, но… Я прикрыла глаза и стала тихо напевать уже вызубренные наизусть слова. Я куталась в теплый свитер и мечтала о чем-то далеком, чем-то несбыточном. Песня, которую я собиралась исполнять, вся была из неточностей, из сколов и шероховатостей, потому что она восхваляла не совершенство, а все то, что я так отчаянно пыталась в себе полюбить. Снова это был не женский вокал, снова сложное исполнение, но эта песня была обо мне — и мне хотелось убиться об лед, разбиваться сотни и сотни раз, но в конце концов добиться идеала. Моего идеала. Я потянулась к сборнику рассказов Конана Дойля, что покоился рядом на подоконнике, отхлебнула еще горячего чая, больше просто согревая ладони и посильнее закуталась в мягкий вязанный свитер. Лондон был в моем сердце. Прямо сейчас, прямо в этот момент. Когда Кэрол собиралась, чтобы посетить вместе с моим отцом какую-то выставку, тот читал какие-то документы, а в воздухе витал скрипучий аромат осени. Он был пропитан пряными травами, пылью старых книг и спокойными, тихими мелодиями, которые прочно оседали на подкорке сознания. Въедались. — Тебе передают привет Микаэль и Мелоди, — разорвал идиллию холодный голос Кэрол, и я несмело улыбнулась. Я любила этих двоих. И готова была терпеть ради них все, что угодно. И голос срывать, и разбиваться из раза в раз, и ужасную судьбу свою сносить, хотя в последнее время она была далеко не такой ужасной. Я улыбнулась вновь. — Им тоже от меня.* * *
В этот раз все было куда как страшнее. Хотя бы потому что теперь это значило не слабую попытку попасть куда-то, где будут слава и успех, теперь это значило, что спокойствия больше не будет. Я репетировала под пристальными взглядами Кэрол и преподавателя. Слова песни я уже знала наизусть, не могла не знать — они были про меня, так горько и больно, но обо мне. Музыка смешивалась с эмоциями, дарила ту самую необычайную легкость, которая появляется, когда отпускаешь что-то, тот самый груз, что давит на сердце. Я отпускала себя. Такую сумасшедшую, такую искреннюю и настоящую, со всеми своими загонами и придирками, со всем недовольством, с каждой неидеальной черточкой. И в этот раз я не шла пытаться, я шла побеждать. Кэрол укладывала мне волосы в какое-то подобие изящного пучка с легким налетом растрепанности, одевала в бежевое платье, такое на грани приличия — в некоторых местах полупрозрачное, воздушное и изящное. А еще короткое настолько, насколько дозволено. То есть, слишком. Но, что странно, я не чувствовала скованности, наоборот — ощущала себя свободной, раскрепощенной, ж и в о й. И немножко счастливой. А потом меня осторожно приобнял отец под истеричный крик Кэрол: «Аккуратнее!» Та меня около двух часов красила, укладывала и делала «как можно более невинной, беззащитной, нежной, чистой». Как можно быть невинной в таком платье, я не понимала. Но покорно выполняла все, что от меня требовали, попеременно листая ленты в социальных сетях. Бренда отыскала меня везде, где можно, и подписалась на каждый аккаунт. Она и еще несколько одноклассников прислали поздравления с удачным прохождением первого этапа и пожелания удачи. Вот уж не думала… — Готово, — наконец произнесла Кэрол и оглядела меня довольным взглядом. — Вот так и замри, Лиссабет, я сфотографирую тебя на память, заодно будет, что выставить в интернет, а не тот позор. Я бы могла обидеться, но не собиралась. Не было ни сил, ни желания на нелепые, глупые ссоры. Даже с Кэрол. Поэтому я просто замерла в необходимой позе, предварительно поправив шелковую маску, и улыбнулась, дождавшись щелчка камеры. А потом стало уже не до фотографий — до моего выступления оставалось чуть меньше двадцати минут. Все начали суетиться, переживать, а я, наоборот, как-то… замерла. Наконец заиграла знакомая мелодия. И мой голос заиграл тоже — миллионами осколков, в которых шипит искристое шампанское, сотнями игл, из которых был соткан мой путь. Ни закричать, ни вдохнуть. Только продолжать идти. Под моими ступнями цвели розы, что кололи в кровь своими шипами, в моем сердце горьким комом была холодная осенняя простуда, а в сердце цвела весна. Та самая, полухолодная-полутеплая, в которой цветут самые первые изумрудно-зеленые листья, когда солнце только едва-едва пробивается сквозь тучи. А так — я скользила пустым взглядом по небольшим трибунам, установленным в Букингемском дворце, блестела влажными глазами и зубами, летела, вскидывая руки — ловите, разобьюсь. Тонкая, хрупкая — одни жилы и птичьи косточки. Я неслась в облаке стекла и шелка, не таща за собой даже легкого ветра, протягивала ладони к судьям, к трибунам, куда-то в камеру — обними меня, укрой, я так безнадежно потерялась, я не знаю, что мне делать с любовью, и не знаю, любовь ли она, но не отдам это, ни за что, никому, я ведь ждала. Долго и упорно, разбиваясь и вновь собираясь по пути. Прослушивание проходило в старой агликанской церкви с отличной акустикой, это было так символично, так изящно и прекрасно, и все эти люди, все эти папарацци смотрелись так несуразно, что их хотелось вырезать с этой картины. Я была уверена, что когда приеду в отель, то по памяти зарисую это прекрасное старинное место. Ведь это честь — находиться здесь, петь здесь. Прямо в этот момент, прямо сейчас я лепила, создавала себя новую. Другую, какой меня увидят репортеры, какой меня узнают и будут помнить люди. Всю меня. Я допела последнюю строчку и под аплодисменты ушла со сцены. В этот раз Кэрол с отцом утащили меня сразу. Мы не задержались ни на интервью, ни на короткую фотосессию. Честно, я даже почти не жалела. Лишь покорно шла за ними, впитывая глазами этот прекрасный вид. Я шла и шла. За моей спиной вершилась моя судьба.
Примечания:
я жива. просто болею и учусь на физмате.
