Адская дилогия

Как кормила хворостом, подливала масла, приговаривала: гори, гори, А теперь я такая пустая стала, будто выгоревшая изнутри. Оболочка глазами дразнится, улыбается, говорит, А под ней ничегошеньки не щелкает и ни капельки не болит. (с)Катерина Билибина

      Василиса засыпала.       И просыпалась.       Каждый божий день.       Она поморщилась от громкого звона треклятого будильника, скинула одеяло на пол, не желая вставать с кровати и вновь видеть сотни и сотни каштановых крапинок на белых простынях. Краска пеплом осыпалась с волос. Попытки вернуть привычное, перекрасить этот чертов цвет волос во что-то нормальное, забыть весь тот ужас, убить всех этих внутренних демонов.       И каждое утро — только они перед глазами были. Смеялись истерически, хохотали над ней, а она боялась сделать и шаг. Помнила весь свой ужас. Первобытный. Животный. Нереальный.       Маленькими шагами на кухню, не включая света поставить чайник на плиту и упасть на скрипящую табуретку, чувствуя, как трясутся колени в припадке.       Потом снова звон, и уже не будильника — Инга стояла за дверью уже минут десять, пока она пыталась справиться со своими проблемами. У бывшей одноклассницы волосы были заколоты в пучок, в руках два пакета и один контейнер с еще горячим завтраком. В одном из пакетов термос со свежим натуральным кофе, и Василиса выпила его залпом, обжигая горло и хрипло кашляя.       Жалкая.       Жалкая-жалкая-жалкая.       — Доброе утро. Иди на кухню, я со всем сама справлюсь.       Василиса не возражала. Она и без того едва переставляла ноги по утрам.       В ее спальне Инга с громким стуком захлопнула дверцу шкафа, сложив в него все разбросанное по полу. Заправила кровать наверняка, как всегда стряхнув с нее шелуху, в которую превращалась любая краска для волос, пробывшая на ее голове больше двух часов. Проветрила квартиру.       А Василиса смотрела-смотрела на еду, аккуратно сложенную в контейнер, и чувствовала, как ее т о ш н и т. Перед глазами — трупы. Море трупов и крови, все те люди, ради которых она жила раньше.       Марта.       Ее тоже больше не было.       Уже лет пять как.       А сердце все еще екало-сжималось в приступах острой боли, корчилось на дне грудной клетки, мешая дышать.       Как и ненависть.       Она ненавидела Фэшиара Драгоция. Первая причина — этот смех, который, словно вирус, проникает в тебя и заставляет чувствовать себя больным. Заражает, но отнюдь не весельем, а частичкой Фэша остается в крови, спешит по венам и навсегда поселяется в сердце. Этот смех Василиса ненавидела больше всего. Так он смеялся со своей сестрой однажды, за дверьми палаты. Этот смех был трескучим, горьким, как полынь, и дурманящим.       Рядом с ней он не смеялся вообще. Только плакал.       Она видела — искренне. Помнила его руки на своих, его губы на своих, всю эту его щемящую нежность.       Но ничего не чувствовала.       Только боль, навечно поселившаяся в грудной клетке, дарила право жить. Она растекалась по нервам, заставляя тело содрогаться в конвульсиях. Она жила, дышала внутри нее, и это была единственная эмоция, которую Василиса ощущала. Ни радости. Ни сострадания. Ни любви.       Только эта ненормальная боль.       И ненависть.       — Попробуй поесть, — Инга вздохнула. Василиса помнила ее, как приторно-злую, искренне несчастную и пропитанную косметикой в попытке закрыть свое внутреннее уродство девушку. И помнила, как девушку Лешки; того, кто позвонил ей в дверь около трех лет назад с этим взглядом — «Возможно я совершаю потрясающую ошибку, но он мне все рассказал, и я ему верю» — с этой решимостью, с этим мысленным я-помогу.       Неожиданно Инга прижилась в ее откровенно-сумасшедшем мире. Въелась, как и Лешка когда-то. Пыталась, вновь и вновь пыталась помочь, хоть и знала, что б е с п о л е з н о.       Ей бы ничто не помогло.       И не помогало.       За окном занималась обыденная серость, до рассвета было еще минут пятнадцать, до прекращения обыденной истерики — и того меньше.       — Мы на выходные на речку планируем. Леша, я, Ваня и какой-то его друг. Они уже вещи собрали, домик у побережья заказали. Он небольшой, сказали — уютный. Я им доверяю. И хочу, чтобы ты с нами отправилась.       Василиса вздохнула, чувствуя дуновение весеннего ветерка. Майский воздух был легким и теплым. Хоть по вечерам еще было прохладно. Солнце пробивалось сквозь плотные наслоения туч, яркими лучами щедро орошая мир.       — Н-не знаю. Сложно это все. Абсолютно все.       — Ты знаешь, там такой воздух чистый. Не соленый морской, но такой живой! Нет никаких выхлопных газов, а природа такая, что завораживает.       Василиса вновь посмотрела на Ингу. На эти ее пепельные волосы, собранные в аккуратный пучок, на идеальные стрелки на глазах с этим минимумом косметики, идеально-выглаженную блузу — демонесса знала, что после визита к ней девчонка побежит на работу — в сумке больничный халат, перчатки и шапочка. Инга суетящаяся, бегущая все время куда-то, раньше злая, неуверенная в себе. Открыла для себя Лешку, интерес к медицине, где и выплескивает весь свой негатив, отчаянно сражаясь за жизни чужих людей, познала Василису, все ее беды и несчастья, после чего начала изучать психологию. Успокоилась, утихомирилась наконец. Зажила.       — Я… я подумаю.       — Вот и хорошо, — Инга вздохнула спокойно.       Засвистел закипевший чайник, и она подорвалась отключить плиту, пока Василиса пустым взглядом провожала людей, спешащих на работу, что виднелись через окно.       — Вот и хорошо, — зачем-то снова повторила Инга.       Мир просыпался.       Ей бы тоже пора.

* * *

      Василиса и сама не поняла, как оказалась на подъездной дорожке перед домом Ивана, ее бывшего одноклассника и друга Инги, которого она помнила лишь только как одного из громил, что вечно таскались за той. В руках сжимала сумку, которую собрали ей Инга на пару с Лешкой, стискивая тонкие лямки пальцами.       Родной рюкзак ее остался там, в том страшном мире, в Пандемониуме. Она и не планировала его возвращать.       Запищала домофонная дверь, из-за которой высунулась взъерошенная голова друга.       — Сейчас приедет этот, как его… друг Ваньки, короче. Погрузишь свои вещи в его машину.       — Хорошо, — Василиса передернула плечами. И хоть она была даже старше их всех на несколько месяцев, из-за времени, проведенного в Преисподней, но выглядела по-прежнему на острого, нескладного подростка. В свои-то двадцать два.       И ничего с этим поделать было нельзя. Она была вечным ребенком.       Ветер приносил аромат цветущих растений, тополиный пух и словно мягкой накидкой укрывал, заботливо принося с собой тепло солнечных лучей.       Она шаркала кроссовками по гравию, смотря на свои новые черные джинсы и широкий свитер кофейного цвета. Ей было плевать. Абсолютно на все.       — Доброе утро, Антихрист.       Она вздрогнула от этого голоса, задрожала мелко-мелко в отчаянном испуге, боясь обернуться. Увидеть. Р а с с м о т р е т ь.       Того, кто был невидим в ту ночь.       Того, кто лишил ее эмоций.       Того, кто так бездушно разломал, растоптал ее жизнь.       Эти теплые, смеющиеся радостно глаза, пшеничные волосы, абсолютно ангельскую улыбку, тонкие сильные руки, чуть подернутые загаром, легкую походку. Этого солнечного мальчика, что скрывал в себе сотни и сотни тайн. Этого мальчишку, что забрал у нее все и вернул в ответ ничего. Его тонкие пальцы, выводившие слова кровью у нее на запястье, и ее собственные, что плясали точно такой же танец, чтобы узнать, где она оказалась. И как оттуда выбраться, всех спасши.       — Друг Ивана, значит? Нечего морочить голову смертным, Маар Бр.       Она заставила себя обернуться.       — Маар Броннер, если позволите. Один из высших архангелов. И не только.       В этом мальчишке была такая тайна, с которой не живут. С ней даже не существуют.       — Не назвала бы вас архангелом. Прикрытие лишь, не так ли? Вы, мистер Броннер, выше многих. Выше ангелов и демонов с их архаичными рангами, выше Бога, выше Люцифера.       — Как и вы, леди Огнева.       Статус больно резанул слух. Так ее звали только в Преисподней. В мире, откуда она отчаянно бежала.       От себя самой бежала. От тех, кто изучил ее за неполный год, от этих их сочувствующе-понимающих взглядов, вежливого «Леди» и паршивого «Ах, бедная сиротка, спасшая нас всех» за глаза.       От испуганно смотрящих на нее демонят, матери которых вместе тысяч благодарностей — «Кто она? Что она?!».       — Просто оставьте меня в покое.       — Не беспокойтесь, у вас еще целая вечность на отдых. А вот у демонов — нет.       — Ч-что? О чем вы?       — Знаете ли вы, леди Огнева, — его шепот у самого уха пугал до отчаяния, до бездны. — Что мир раскололся? Что часть демонов предала себя, свои интересы, свою жизнь, чтобы стать такими, как ангелы? Способными стареть вместе с близкими, умирать, жить в мире смертных? Пока они занимаются легкими грабежами, мелкими казнями — чтобы запугать общественность. Их число увеличивается. А знаете, что будет дальше?       — Василиска, ты с нами! — изумленно-радостно воскликнул Иван, с которым она общалась от силы раза два. Выпрыгнул из подъезда с сумками своими и Инги, полностью увешанный всеми этими вещами, улыбнулся радостно, создав столько шума, что стоящий рядом Нечеловек поморщился.       Следом на улицу выскочила парочка, отчаянно споря о чем-то.       — И так с самого утра, — закатил глаза Иван.       А Василиса посмотрела на этого Нечеловека, Маара Броннера. Того, кто разрушил ее. На крупицы, так что не собрать, не склеить, только если не заниматься этим несколько лет подряд. И чтобы вышло не криво в итоге, а так, как раньше было. Не потеряв ни песчинки.       — А дальше они разрушат вас. Абсолютно.       Слова его наполняли рот горечью и какой-то соленой противной жидкостью с металлическим привкусом. Кровью. Страхом. Болью и тоской.       А потом они все сели в машину, и Василиса отвернулась к окну, желая вот так отвернуться от всего мира. Закрыла глаза, заткнула уши наушниками от внешнего шума, постаралась сжаться до размеров молекулы.       Никогда не получалось. А жаль.       Приехали они скоро. И так бесконечно-медленно, что Василисе казалось, что она сойдет с ума. Увидит радугу. И умрет так счастливо, в своем тихом мирке.       Пока остальные разошлись по своим делам — раскладывать вещи, готовить завтрак, разводить костер для обеденных шашлыков и вечерних посиделок с какао с вишневым ликером и зефиром, демонесса потеряно замерла у самой кромки воды. Стянула с ног черные кроссовки, не задумываясь, и прыгнула прямо в иловую лужицу в своих белых носках. И плевать было, что она может элементарно заболеть — сейчас была только весна, только середина весны, но никак не лето.       Василиса думала, что если зайдет дальше, то очень скоро наберет воды по пояс, по грудь, по шею, нырнет с головой. И ее унесет быстрое течение.       И станет так легко, точно она превратилась в воздушный шарик и взмыла в сахарно-белые, ватные небеса. Стала жить на облаках, во всем этом белом-белом, мягком и пушистом мире. Таком, где нет ее проблем, нет ничего и никого, кроме ее самой.       Это было бы п о т р я с а ю щ е. До одури.       — Лисенок, ты еще не замерзла? — рядом стал Лешка. Сначала посмотрел вдаль. Потом перевел взгляд на нее.       — Не зови меня Лисенком.       — Ну, а как тогда? Красношерстная лисица Василиса Огнева обитает в диких степях, питается только побегами растений и, наоборот, прячется ото всех на свете…       — Прекрати, — она загребла ногой побольше мокрого ила и резко дернула ей в сторону Лешки. Ее вдруг пропитало ранее незнакомое что-то — такое воздушное, мягкое, искристое, как шампанское, сладкое и тягучее, как карамель. Оно заполнило легкие, мешая дышать, и Василиса начала задыхаться от смеха. Своего смеха. Звонкого, переливчатого, так что напрягались мышцы живота. Она смеялась и смеялась вместе с Лешкой, до того, что слезы выступили на глазах. Эти слезы были такой же соленой карамелью, как та, что продавалась в небольших ларьках напротив городского парка.       — А вот и не прекращу, — Лешка начал ее щекотать, повалил на берег, совершенно не обращая внимания на то, что они уже грязные как черти. Василиса пыталась вывернуться, щекотала его в ответ. — Лисица-лисица, лиса Василиса!       И стерлись границы и условности. И плевать было, что им почти по двадцать два года. Они были дурные и такие до одури счастливые в этот момент. Они были живые.       По-настоящему.

* * *

      — И о чем вы думали этим утром? — вздохнула Инга, вдыхая костровый дым.       Она не пустила их на порог дома тогда, заставила отмываться из того бака, что стоял на улице, выдав им по ковшику. Василиса тогда задумчиво зачерпнула холодную воду, не понимая, что с ней происходило несколько минут назад. А потом почувствовала, как сотни ледяных иголочек впиваются под кожу, а мокрые волосы прилипают к такой же мокрой одежде, пока Лешка хохочет рядом с пустым ковшиком.       — Ну берегись! — наверное, этот ее крик слышали все отдыхающие, что до этого момента спали в своих кроватях.       И снова ее сердце заполнило это странное чувство. До основания.       — Лично я думал о том, что Василиске чертовски идет быть мокрой, — весело сказал Лешка.       Василиса вдохнула вечерний воздух, что осел в легких. Он пах прогретой солнцем землей, речной водой, цветущими липами и… радостью. Вот что это было. Р а д о с т ь.       Демонесса отхлебнула какао с терпким вишневым ароматом (спасибо ликеру), чувствуя, как тают на языке мелкие маршмеллоу. Ее накрывала сонная леность, когда не хотелось делать ничего, когда воздух вот так пах костровым дымом и расплавленным зефиром.       — Отвали, Рознев, — фыркнула она, отворачиваясь. И столкнулась взглядом с Нечеловеком. Этим чудовищем, определения которого не было. Маар Броннер улыбнулся ей яркой, лучистой улыбкой; его волосы казались золотыми в свете языков пламени.       — Тебе того же, Лисенок.       И все-таки, Василиса ощущала это и сейчас — нереальное, окрыляющее, заставляющее задыхаться от подступающего счастливого, сахарного смеха.       Радость.

* * *

      На следующее утро, правда, наваждение прошло. Первой мыслью после открытия глаз было… а не было ничего. Только слепая, всепоглощающая боль, что сворачивалась внутри кольцами, свивая свое гнездо. Она мешала двигаться и мыслить. Мешала дышать.       Запирала вот так легкие на замок, не давая доступа кислороду.       И все тело горело в агонии.       Василиса, дрожа и едва переставляя ноги, поплелась в ванную, надеясь не встретить никого из жителей их домика. Ингу, разве что.       Брызнуть холодной водой на лицо и попытаться не задохнуться. Сцепить пальцы на кафеле, сдернуть полотенце с петли и постараться не упасть. Дышать. Дышать-дышать-дышать.       И в зеркале смотрела девчонка такая изнеможенная, усталая, с чернильными ночами под глазами, испуганно-закатными вспышками в них, острыми скулами — такими острыми, что можно порезаться, — дышащая болью. Живущая ей.       — Что с тобой, Антихрист? — изумленный голос Нечеловека едва добрался до ее ушей. В них шумело штормившее море.       — Ничего непривычного, — Василиса горько усмехнулась, закусывая губу. Ей было б о л ь н о.       Не только морально, но и физически.       Боль сдавливала горло.       Маар Броннер подбежал к ней, и Василиса облокотилась на него, чувствуя, что сейчас ее сознание соскользнет окончательно, и она упадет. Провалится в забытье. Окончательно и, кажется, бесповоротно.       Но Нечеловек не дал ей это сделать: стал плескать на лицо воду, а после еще прошептал что-то, после чего дымка в голове развеялась, обратившись прахом. Василиса возненавидела его за это еще больше: ей хотелось потерять сознание, чтобы не чувствовать эту чертовски сильную, рвущую все еще существо на части боль.       Ей хотелось умереть. Прямо сейчас.       — Так вот каковы последствия потусторонней магии, — донесся словно сквозь вату голос Маара до нее.       — Ч-что?       Но умереть никак не получалось почему-то.       — Ничего, Антихрист, — произнес Маар, щелкнув пальцами и пробурчав что-то на грани слышимости. И вдруг стало тихо. Штиль. Море не бушевало, не истерило в предсмертной агонии, словно бы она уже выпила положенный литр до одури крепкого и терпкого кофе.       И сердце колоть перестало.       — Иногда даже рад тому, что потратил несколько лет на изучение целительского дела, — усмехнулся Нечеловек, отпустив ее и присев на бортик керамической ванны. Василиса вдохнула аромат химикатов и присела рядом. Голова больше не кружилась.       — Я думала, что это или затяжная депрессия, или посттравматическое стрессовое расстройство, — произнесла она, вспомнив его слова про последствия какой-то магии.       — Не знал, что в период ПТСР отказывают мышцы, а сердце бьется, как при аритмии, — Маар в деланном удивлении приподнял брови.       — То бьется быстро, а то почти останавливается, — отстранено произнесла Василиса, глядя куда-то в свою пустоту.       — Именно. Это последствия потусторонней магии.       — Что значит потусторонней?       — Ты, Антихрист, не ангел и не демон. Ты нечто выше, ты не из этих миров. И магия у тебя другая. Как и у меня, — он невесело усмехнулся. — Думаешь, почему мы оказались в том помещении вместе? Там наш мир и только там наша магия работает во всю свою мощь. Потустороннюю.       — И много нас таких?       — В этих трех мирах, завязанных друг на друге? Только мы с тобой. Там, у нас? Несметное количество. Старейшины послали меня защищать тебя, беречь, обучать и помогать. Ты ведь была единственным Высшим, родившимся здесь.       — Высшим?       — Да, ты Высшая. Как и я. Как и вся наша семья, — Маар улыбнулся.       — Моя семья состояла всего из одного чел… существа. И оно погибло.       — Отец?       — Нет, — Василиса горько усмехнулась. — Может, я и успела привыкнуть к нему, полюбить его, мне даже больно думать о том, что он мертв… Но это не он, это Марта была со мной с самого детства, это она воспитала меня, она была для меня всем.       — Марта?       — Архангел, леди Марта Охристая.       — М-да, интересно.       — Очень, — хмыкнула Василиса.       — Ну, ничего. Все будет хорошо. И эмоции вернутся, стоит нам провести кое-какой ритуал. Ну и тем более, — Маар приобнял ее за плечи в знак поддержки, подтянув к себе. — Мы ведь в какой-то степени родственники. Так что не пропадем, сестренка!       — Хотелось бы верить.       Василиса смотрела на холодный кафель, чувствуя, как легким действительно становится легче дышать от этой непоколебимой веры — все будет хорошо. Все когда-нибудь обязательно будет легче ваты, мягкое и приятно-тягучее, сладкое, как патока. Пропитанное медом и поцелуями. Этим самым счастьем и прочими эмоциями.       Когда-нибудь… обязательно.       — А как называется наш мир?       — Знаешь, какая глупость все эти названия? Имена, названия — это рамки. В них заковывают и не дают возможности изменить что-либо. Из рамок не выбраться. А наш мир — вечен и безграничен. У нас нет названия. Мы просто есть.       — Но как-то же нужно его называть?       — Ну, в древних австронезийских трактатах наш мир называют Высшим миром. Но иногда мелькает другое название — Иман — вера, в переводе с яванского.       — Иман, значит, — вздохнула Василиса, прикрыв глаза.       — Тебе понравится.       — Даже не сомневаюсь.       Она надеялась, что этот мир все-таки будет для нее родным. Тем миром, где она найдет себя.       Тем миром, где будет обитать обещанное хорошо.

* * *

      Дни пролетели быстро. Перелистнулись, как страницы книжки. Перелетные птицы.       И вот Василиса вновь просыпалась в своей маленькой квартирке, где когда-то жил человек, которым она дорожила. Вновь с болью, криком, истерикой, несчастная. Но вставать и двигаться становилось проще — она вспоминала тот разговор, да и Маар Броннер стал все чаще мелькать в ее жизни.       По-прежнему была Инга с термосом, полным кофе, был Лешка со своей вечно неловкой улыбкой.       Но для нее по-прежнему больше не было.       Теперь была надежда. И вера. Ее Иман.       В этот раз она проснулась как обычно — Инга быстро забежала к ней, оставив завтрак в контейнере и литр свежего кофе, после чего умчалась на работу. Василиса завязала длинные волосы в пучок, неаккуратно стряхнув с кровати осыпавшуюся краску.       Каштановые крапинки рассыпались по белому ковру листопадом.       А потом — неожиданный звонок в дверь. Она, не раздумывая, пошла открывать — вдруг Инга забыла что-то важное, а ведь она уже опаздывает, нехорошо заставлять ее ждать. Звякнули ключи в замочной скважине, щелкнул механизм замка и.       И она увидела его. Мрачного, скованного в свои льды, измученного, такого шипуче-едкого, каким помнила из неэмоциональных, серых воспоминаний. Такого необыкновенного, до одури нежного иной раз, невозможного. Для нее — невозможного. Искреннего, чуть испуганного и сломленного. Видела в нем мальчишку, что глядел-глядел на нее своими чистыми, слезами умытыми глазами цвета голубого хрусталя сквозь прутья клетки, в которую сам себя запер.       И при виде его она не чувствовала ничего, кроме ненависти и боли. То самое новое чувство — радость — не жило рядом с ним, оно лишь умирало под его прикосновениями и взглядами.       — Нет-нет, только не это, прошу, пожалуйста, исчезни, тебя не существует, нет-нет-нет, — зашептала она в отчаянии, чувствуя, как горечь подкатывает к горлу. Перед глазами вставали сотни и тысячи убитых, та ужасная война, которая открылась для нее еще в тот момент, когда она шагнула в ту чертову красивую дверь и увидела эти глаза.       Сизые, с полыхающим алым огоньком в глубине.       У нее потрескались губы и кончики пальцев почему-то стерлись. А еще она пахла огнем, жглась дымом и пожаром. Василиса везде видела боль и все еще пугалась тени.       Да, своей.       И этого демона, что когда-то любил ее мать, что теперь смотрел на нее тем самым взглядом и топил-топил-топил в своих чувствах.       Собственных-то теперь у нее не было.       — Доброе утро, Повелительница, — он склонился в почти издевательском поклоне с этой своей изломанной, кривой усмешкой на губах.       Она не знала, что у него в душе — зола ли, пепел или еще догорающий мир? Не знала, почему он мучает ее одним своим присутствием, почему заставляет содрогаться в приступах истерики, почему он все еще рядом — вот, стоит, возьми да протяни руку, коснись его алебастровой кожи. И это страшно было. Что он так рядом, что он склонился перед ней, упал на колени, что он все еще здесь — как доказательство, что все, что она пережила, не бредовые фантазии, а очень по-настоящему.       Даже слишком.       — Н-нет, г-господи, то-только поднимись, пожалуйста, — прошептала она в отчаянии невероятно горьким голосом.       — Простите, Повелительница, если напугал, — его голос звучал как-то непривычно. Не таким она его запомнила. — По завещанию вашего отца, вы вступили на престол еще пол десятка лет назад, но в связи с вашей нестабильностью, делами Преисподней заведовал Николас Лазарев. Я так понимаю, письмо вы не прочли и даже не потрудились впустить летучую мышь в дом. Уведомляю вас сейчас — завтра утром я вновь явлюсь за вами, и вы должны быть готовы к отправке. Девять утра вас устроит?       И летучих мышей не было, она обычно спит по ночам. В эту ночь тоже — спала. Вернее, пыталась забыться в пустоте своих сновидений, как всегда. Чтобы хоть на секунду, хоть на одно чертово мгновение забыть об этой всепоглощающей боли, что рвет изнутри.       — У-устроит, — заикаясь, ответила она. И захлопнула дверь перед его лицом, вырвав конверт из рук.       По щекам покатились слезы, а она тут же сползла на пол, пытаясь нащупать телефон на тумбочке рядом. Ей нужен был Маар Броннер, Нечеловек. Ведь пока только он и Лешка на время избавляли ее от боли.       А Фэшиар Драгоций… он ей ее только дарил.

* * *

      — Эх, не везет тебе, Лисенок, — женщина провела ладонью по вьющимся рыжим волосам. Подцепила гребешком отросшую за зиму густую челку и начала вплетать ее в косу. Хитросплетение рыжих прядей на свету сверкало, точно золото.       — Тетя, я нечаянно, правда, — девчонка вновь опустила взгляд на замазанную зеленкой ранку на коленке, что выглядывала из-под белых гольф. Юбка тоже ее скрыть не смогла.       — Знаю, — женщина улыбнулась, и девочка словно почувствовала эту улыбку, ощутила кожей, ведь, повернутая спиной, видеть ее не могла. — Просто будь осторожнее в следующий раз… я ведь переживаю за тебя.       Девочка прикрыла глаза, чувствуя аккуратные короткие пальцы в своих волосах, что собирают это растрепанное нечто во что-то более приличное.       — И подарок не забудь. Алексей на тебя очень обидится, если не получит диск со своей любимой игрой вовремя.       — Это да, — девочка рассмеялась.       — Готово, — женщина с грустной улыбкой развернула ее лицом к себе. Созвездия веснушек и нереально-большие голубые глаза — почти копия матери. — Какая ты у меня уже взрослая.       — Ну Марта, мне же всего девять, — девочка широко улыбалась. Она была солнечной. Сотканной из того света, который пропитывал каждый сантиметр этой маленькой комнатки, делая ее такой светлой, яркой, будто золотой.       — А Алексею уже десять, и если не поторопишься — наступит одиннадцать. Знаю я, как быстро ты собираешься!       — Ой, ну и ладно. Лешка и в одиннадцать меня любить будет!       — Будет-будет, только вот его мама очень огорчится, если придется ждать одну нерасторопную гостью.       — И очень я даже расторопная, — девчонка рассмеялась, побежав в свою комнату, чтобы взять подарок для друга и легкую розовую курточку — на случай, если поднимется ветер.       Их ждал незабываемый день! Игровая комната, вкусные пирожные и торт, поход в парк, а потом…       А потом Василиса проснулась. Укутанная в теплый плед, с пустой кружкой на тумбочке рядом, собранными вещами и Мааром, спящим в соседнем кресле, что обещал переместиться в Преисподнюю вместе с ней, а также иногда перемещать к ней Лешку и Ингу, если у них будет свободная минутка. И в самом деле — минутки ведь достаточно. Демонам время подвластно. Как и им. Высшим.       Василиса стянула с себя плед и поплелась в ванную, чувствуя, что в этот раз даже идти чуточку легко и ноги не отказывают.       А еще ей впервые за эти чертовы пять лет приснился сон. Самый настоящий.       Собралась она почти быстро, как всегда выпила кофе, занесенное Ингой, рассказала ей все, что произошло и попрощалась до следующей встречи. Та обняла ее крепко-крепко, словно пытаясь удержать в этом мире, с ними, такими родными и близкими. До того, что космос. Перед глазами.       И в сердце.       Пошла будить Маара и тоже принесла ему кофе. Он ответил благодарной сонной улыбкой.       — Какая неимоверная рань, — произнес он, зевая, и потянулся.       — Вообще-то уже почти половина девятого.       — А я о чем?       И все-таки, вновь встретить на пороге своей квартиры Фэшиара Драгоция она не была готова. Да еще и в компании сонного, ворчащего что-то Ника.       Она укуталась в теплый свитер и свободные светло-голубые джинсы. Волосы в косу и конверсы на ноги — и к мучительному путешествию готова. Ко встрече со всеми теми демонами, которых бросила несколько лет назад — нет.       — Доброе утро, Повелительница, — произнесли демоны одновременно, склонившись на колени. И Василиса задрожала всем телом, подумав, что теперь ее это ждет каждый день — все эти лицемерные коленопреклонения и издевательские усмешки. Ведь она не Повелительница. И никакая даже не леди — со всеми своими истериками, боязнью всех и каждого она такого звания недостойна.       — Встаньте с колен, придурки, — грубо проворчал еще сонный Маар, появившись на пороге. — Вы не видите, что ли, что сейчас ее до истерики доведете?       А Василиса вдруг почувствовала то самое ощущение — р а д о с т ь.       Ведь Маар вел себя, как самый настоящий старший брат, на которого всегда можно опереться, за чью широкую спину можно спрятаться. И не бояться ничего. И он пообещал, что всегда будет рядом.       Василиса, к сожалению, привыкла верить людям. И нелюдям тоже.       И она улыбнулась. Улыбнулась тепло, солнечно, как Маар каждый раз ей при встрече. И как Лешка всю жизнь.       — А вы, собственно, кто? — нахмурился Фэш, встав с колен.       — Я? Я лорд Броннер. И ее друг, — он кивнул на Василису, что сжала в руках черную пластиковую ручку чемодана.       — Наслышан о вас, — произнес Ник, почтительно склонив голову. — Один из высших Архангелов, верно?       — Почти угадали.       Но Василиса ведь знала, что далеко не почти.       — Что ж, вы собираетесь вместе с нами-       — Именно, — перебил Маар, отобрав вещи у Василисы.       — Надеюсь, вам понравится Преисподняя, — сквозь зубы произнес Фэш.       — Я тоже.       А потом Василиса понеслась навстречу пугающей неизвестности. Ее поглотила тьма, сквозь которую прорывались мириады сверкающих огней, проносились созвездия, черное пространство прорезали багровые молнии, оставляющие после себя россыпи ярких искр.       Кончики пальцев кололо от неясного предвкушения. Ведь Василису устраивало так, как было сейчас.       Но.       Вдруг       она       поняла.       Ей до одури хотелось увидеть своих друзей, чтобы испытать эту самую радость, чтобы снова забыть о боли, которая, пусть и с меньшей силой, но билась в ее легких, в ее сердце, в каждой частичке ее тела. Эта боль была бесконечная и ужасающая.       И от нее хотелось избавиться.       Она отчаянно верила, что справится.       Василиса почувствовала, как кто-то сжал ее ладонь в своей.       Всамделишно, она справится.