Адская дилогия

Тайны раскрыты, Все истории, Легенды, что нам рассказывали. Мы видим, как они оживают. Мы оживаем. Мы идем за тобой, Несмотря ни на что, Мы идем за тобой. Это охота. (с)Ruelle — This is the hunt

      И Призрачный замок она так и не рассмотрела. Тучи, нависшие над Пандемониумом, были мрачные и густые, тяжелые-тяжелые, казалось, вот-вот придавят, задушат, затопчут. Преисподняя словно готовилась к атаке, к новому удару, такая вся была подобравшаяся, ощетинившаяся.       По обе стороны от нее шли Ник и Фэш, шествие Маар замыкал. А впереди чавкала весенняя грязь, а впереди сверкало самое сердце Ада.       В прошлый раз, во время битвы Василиса не рассматривала строение, огромное и величественное. Не рассматривала и сейчас, потому как утопала в своих мыслях и ощущениях.       Ее не покидало какое-то новое чувство. Так, что минуты замирали и капли пота лениво скользили по взмокшей спине, так, что ноги дрожали и подкашивались, так, что зубы стучали. И было что-то безумное, до одури сумасшедшее во всем этом. В том, что она так долго убегала от этого мира и вот — вернулась.       — Антихрист, не тушуйся, — хмыкнул Маар, положив руку ей на лопатки. Оба демона одарили его нечитаемыми для Василисы взглядами, а она подалась назад, замерев, и откинула голову на плечо Нечеловека, пока тот прижал ее к себе в объятиях.       Было странно называть его так до сих пор. Ведь Маар Броннер, на самом деле, не оказался паршивым. И объятия его были мягкими, нежными, как облака, Василиса утопала в них, они были такими родными-родными, так ее обнимали только Марта и Лешка.       И Фэш.       А тот стоял, смотрел, смотрел, не сводил взгляда с ее лица, хмурый, усталый какой-то, потерянно увядший. Василиса не заметила, как взгляд замутился, и первая слеза скользнула к дрожащему подбородку. Она ведь помнила, а теперь еще и понимала, что испытывала, находясь рядом с демоном. Радость, ничем незамутненное счастье, что иной раз прорезалось всполохами чего-то совершенно иного, чему названия она не знала.       Василиса сжала ладони в кулаки.       Пока не знала. Маар обещал.       А ей хотелось так же обнять Фэша, так же потянуться к нему, но она поняла наконец, что испытывала, помимо боли и ненависти, — страх. Тупой, ноющий, до откровения глупый и обжигающий.       Она боялась этого мира, болезненных воспоминаний боялась, боялась тех людей, которых убила или которые умерли за нее. Боялась оказаться запертой в этом маленьком-маленьком тесном-тесном пространстве, от которого ключа и двери не было, которое давило всеми четырьмя стенами, в котором была только она один на один со своими мыслями.       Самой себя она боялась.       И тени своей.       А Фэш вдруг как-то болезненно, как-то слабо улыбнулся ей, а она потянулась к его руке. Маар выпустил ее из объятий, хотя спину прожигал настороженный взгляд.       Она сжала запястье Фэша, которое и обхватить-то не могла, стиснула крепко-крепко, как только могла.       — Я вас оставлю, — сказал все еще сонный Ник. — Астарт обещал на завтрак блины с медом, — он облизнулся.       — Иди-иди, — фыркнул Фэш, словно и не происходило ничего совершенно. Ничего пугающего, ничего особенного. — С тебя отчет по нынешнему состоянию северных земель. И, раз уж с медом, то и западных тоже, потому что торговцы Столицы жаловались на прекращение поставок.       — Фэш, — Николас солнечно улыбнулся сахарной-сахарной улыбкой. Прессованный сахар был ядом пропитан, таким же сладким и дурманящим. — Конкретный же ты… мм-м, демон.       — Лорд Драгоций, — вмешался Маар, когда Фэш уже собирался что-то ответить другу, — Я, конечно, все понимаю, но вещи Повелительницы держите не вы. Я, конечно, не жалуюсь, и мне ничуть не тяжело, но я бы не отказался от здорового сна после столь раннего подъема.       — Половина девятого, Маар, — тихо произнесла Василиса, чувствуя, как в такой обстановке страх немного отступает. И даже голова болит не так сильно, как каждое утро.       — Такая рань, — протянул Броннер и зашагал уверенно в сторону огромных ворот с магической защитой, которая в прошлый раз без толики сомнения пропустила Василису внутри, да еще и накрыла своей мягкой защитной волной, как покрывалом.       И сейчас — словно прикосновение, нежное, легкое прикосновение материнской ладони к щеке.       Василиса шагала, чувствуя себя неуютно, отвыкшая от мантий и платьев, от плетения сложных кос, в которых можно прятать оружие, от магии, которой буквально дышал каждый миллиметр этого мира. Этот незабываемый аромат озона и чего-то горько-сладкого, про что демонесса уже забыла.       Она смотрела под ноги, чувствуя тепло ладони черноволосого демона. Она уже и забыла, какие они, его руки. Думала почему-то, что они ледяные-ледяные, до одури обжигающие холодом своим, гладкие, аккуратные, с аккуратно проступающей косточкой на запястье. А они были теплые и сухие, обернутые сеточкой шрамов, бледные-бледные, с тонкой кожей, просвечивающей хитросплетения вен, и с острой, слишком торчащей костью, потому что Фэш, вероятно, похудел, как и она, неспособный есть без воспоминаний о крови и море трупов. «И мышцы у него, наверное, почти спали, — думала она, ковыряя свободной ладонью шов на джинсах. — За мантией, правда, не видно».       Так они и дошли до незнакомых Василисе широких дверей. Они были такие же аккуратные и резные, как и все двери, что она видела в Преисподней, но сделаны из какого-то очень-очень темного дерева с алыми прожилками и темной ручкой, украшенной вкраплениями рубиновой пыли.       Василиса даже замерла. Двери были необычные и столь п р е к р а с н ы е, так и манили к себе, потрясающе необычные. Фэш мягко сжал ее ладонь, и она сама — сжалась. Чуть испуганная, чуть уставшая от всего происходящего с ней, чуть взбудораженная, ведь скоро она должна, просто обязана встретиться со своими потрясающими друзьями.       Она во время своего заточения в старой квартире Марты позабыла обо всем, кроме своих страхов, кроме боли, пропитывающей каждую клеточку, каждую нечаянно-испуганную мысль. Она была багряными пятнами, иной раз чуть синеватыми, отдающими болезненным изумрудным, растекалась по коже и пропитывалась сквозь нее, ближе к легким, к сердцу.       — Это ваши покои, Повелительница, — Фэш склонил голову почтительно. И не было никаких насмешливых «Леди», протянутых с ехидной усмешкой, никаких «Темнота-а-а…» и «Самоубийца», он смотрел в глаза до одури серьезно, а от него веяло запахом сирени и той самой теплотой, к которой она стремилась раньше, когда оказалась впервые в этом страшном, ужасном мире.       И Фэш ведь тогда обещание сдержал. Вернул ее домой.       «Только какой ценой», — с горечью подумала Василиса.       Она смотрела на него пресным взглядом, потому что не могла вот так, с болью или ненавистью, потому что никогда, почти никогда не ощущала их рядом с ним. Радости тоже не было совершенно, и Василиса опять ощущала это пустое н и ч е г о, гулко бьющееся в груди.       — Из них выходят еще три двери, одна — в ванную комнату, другая — в будуар, а третья — в рабочий кабинет. К завтрашнему вечеру туда будут перенесены все документы, оставленные Владыкой Тьмы. Вам предстоит разобрать их в самое ближайшее время. За помощью можете обращаться ко мне и в Нижнюю канцелярию, они напрямую связаны с Адскими Посланниками и Раем, Верхней канцелярией, — Фэш продолжил, а Василиса сделала вид, что все точно-точно поняла, решив потом, если что, обратиться за помощью к книгам и Маару, который непременно должен все знать. — Теперь можете располагаться, как вам угодно. Ваши покои, лорд Броннер, — Фэш криво улыбнулся. — находятся через две двери. Встретимся с вами за ужином.       Фэш вдруг посмотрел на Василису непонятным ей взглядом, в последний раз сжал ее ладонь и весь такой сломанный, как и она, разбитый, уставший от всего, низко поклонился.       — До свидания, госпожа.       «Черт, — подумала Василиса. — Черт-черт-черт, и теперь вот так каждый день, каждую встречу? С покорностью и на колени?»       Фэш обернулся на секунду, а потом поспешил прочь, склонив голову. Василиса видела какой-то росчерк черного у него на шее, но рассмотреть не успела. Маар толкнул потрясающие двери и оставил ее вещи на пороге.       Опустил взгляд на нее и улыбнулся заботливо, погладив по макушке, как маленькую девчонку.       — Привыкай, сестренка, к мантиям, замку, приемам. Все будет хорошо.       И Василиса верила, правда, верила. Все будет хорошо.       Когда-нибудь.

* * *

      В соседней комнате что-то отчаянно скрипело и скрежетало.       Василисе сидела на огромной кровати с балдахином и кусала костяшку на руке, задумчиво глядя в пустоту. Комната была в светлых, нейтральных бежевых тонах. Стены будуара были обшиты темным деревом, как и кабинет, а ванная сверкала ослепительной белизной, до того, что хотелось зажмуриться.       Кровать была мягкая, с синим-синим покрывалом, необъятным цветом моря. Такие глаза у нее были по цвету, словно под них и подбирали.       Василиса легла, подняв взгляд на потолок. Алые волосы разметались по покрывалу, а мысли бесконечно перескакивали с одной на другую, и демонесса путалась в них. Они внутри то и дело сплетались, путались, мешались. Они пахли магией, мятой и Фэшем. Они то вспыхивали, то гасли, то искрились радостью, то мерцали матовой болью.       Василиса прикусывала нижнюю губу и стискивала покрывало в ладонях.       Дверь соседней комнаты наконец бесшумно распахнулась. Скрежетать и ворчать прекратило за секунду до этого.       — Стеллажи установлены, документы и книги на них расставлены, — отчитался демон, в котором Василиса с удивлением узнала Кристофа.       И вдруг вспомнила. Эти их посиделки в катакомбах, наполненные планировкой битвы, эти пропахшие костром и дымом объятия по вечерам, когда чай и сваренная в котелке каша, эти ночи в объятиях маленькой Николь, которая отчаянно-отчаянно цеплялась во сне за ее пальцы.       Николь.       — Тоффи, — имя сорвалось с губ бездумно, прежде чем Василиса успела подумать.       Боль, скрипящая, рвущая на части боль скрутила ее в очередном приступе, сжевала, сжала на миг до размеров молекулы и — отпустила вроде бы.       Ненадолго.       Перед глазами чернильная темнота была, такая густая и осязаемая, а потом вдруг маленькое зареванное личико среди огненной стены. Тонкие ручки, пшеничные косы и нереальные, потусторонне-серые глаза. Чуть раскосые, распахнутые в ужасе.       Николь, Николь, Николь. Имя, оседающее в легких, пряное, нежное и текучее, прекрасное такое, хрустальное, как и сама девчонка, которой…       Которой уже целых десять лет должно быть.       Которую Василиса бездумно бросила вместе со всем этим миром, хотя приручила, подарила надежду и веру в лучшее будущее, пообещала, что не отпустит никогда, не оставит.       Оставила.       Боль топила и убивала, и Василиса задыхалась в ней, билась в конвульсиях на синем-синем покрывале, пока мальчишка не подбежал к ней и не зашептал заклинания. Голубоватый туман сорвался с пальцем сиянием.       И какой там мальчишка? Он ведь старше ее почти в три раза.       Умный и сильный. Невероятный.       — Повелительница, леди Огнева, Василиса, Лис, — шептал Кристоф, когда боль наконец отступила. Василиса подняла голову. Ее трясло. Она-то думала, что хуже, чем было, не станет уже. Стало. Вот прямо в эту минуту, в этих темно-серых, как небо, глазах. Туманных.       Медовые пряди обрамляли скривленное в испуге лицо.       — Все, — голос у нее был хриплый, точно ото сна. Или от долгого, отчаянного, непрерывного крика. — Все в порядке. Правда, — добавила она, когда Кристоф не шелохнулся.       — Что с тобой? У, эм-м, с вами, Повелительница?       — Ничего необычного. И, Тоффи, обращайся ко мне, как всегда раньше.       — Меня не поймут, Лис.       — Скажешь — личное распоряжение Повелительницы. И пусть косятся, сколько хотят, — Василиса приподнялась на подушках, на дрожащих руках переползла на спинку кровати, облокотилась спиной.       — Мм-м, ладно, мне нужно уходить, меня ждут. По распоряжению лорда Драгоция я перенес все списки, документы и книги из архива твоего отца. Увидимся завтра, хорошо?       Он встал с кровати, на которой сидел до этого, и оглядел осунувшееся лицо Василисы хмурым взглядом.       — И, Лис, мы еще вернемся к этому, — он выразительно посмотрел на ее дрожащее тело и растрепанные волосы.       — Хорошо. Тоффи, только… что с Николь произошло? Ну, после всего…       — Она в приюте Проклятой Катерины, — Кристоф помрачнел еще сильнее. — Там какая-то странная история приключилась… магическое распознавание показало, что у нее в живых еще три действующих члена семьи, но притом оба родителя мертвы. А еще…       Мальчишка замялся, даже сжался как-то. Медовые пряди упали на глаза, когда он опустил голову. Василиса задыхалась в этот момент словно, потому что не могла дышать. Пальцы сами вцепились в покрывало.       Николь. Ее маленькая милая Николь в приюте, думает, наверное, что Василиса ее бросила навсегда, не сдержала обещаний. Ненавидит себя и всех остальных. А по ночам мучается в кошмарах, плывет среди воспоминаний, а потом тонет и задыхается среди них же.       Как Василиса прямо сейчас.       — А еще, Василиса, оно показало, что Николь — твоя родственница.       Все. Утонула, задохнулась.

* * *

      Солнце опаляло жаром, распаляло нервы и, вероятно, задалось целью превратить всю Преисподнюю в чертов крематорий.       Василиса крепко сжимала ладонь Маара в своей. Она была теплой и чуть шершавой, почти одного с ее ладонью размера, на несколько тонов темнее и намного, намного сильнее. Маар ободряюще улыбался ей, пока директриса приюта Проклятой Катерины оглядывала их холодным взглядом, полным желчи.       — Когда выяснилось, кому приходится родственницей поступившая к нам девчонка с новой партией послевоенных сирот, мы, конечно, заподозрили ошибку. Проверили через несколько разных чар распознавания — от самых простых до самых сложных. Все показывали один и тот же результат. К тому моменту, правда, вы уже оставили управление Преисподней на Николаса Лазарева и отправились на Землю. Возможности с вами связаться никакой не было, ну и девчонку оставили в приюте, — растекалась в лживом подобострастии директриса, ведя их к своему кабинету.       В приюте было тихо. И стены холодные, старые и обшарпанные. Было здесь настолько противно и ужасно находиться, общая атмосфера давила.       — А где все дети? — поинтересовался Маар, прервав трескучее ворчание директрисы.       — Сейчас дети завтракают, потом отправятся на занятие по чистописанию, — нахмурилась демонесса. — Ваша девчонка, конечно, не пойдет вместе с ними. Мы разберемся с документами, а потом позовем ее в кабинет. Как раз к окончанию завтрака.       — А потом мы заберем ее?..       — Конечно, заберете, — почти возмущенно отозвалась женщина, пока Василиса, наоборот, сжалась вся. Маар приобнял ее за дрожание плечи.       Здание приюта было пропитано холодом и старостью. Оно было такое сырое, пахло пылью и скрипело-скрипело от каждого шага. Усталое, утомленное.       Что-то такое липкое и неприятное, настороженное, окутывало Василису. Вплеталось в ее распущенные алые волосы, смешивалось с ароматом чего-то сырого, промокшего и заплесневевшего, сбивало с мысли. Оно скользило вниз по позвоночнику, пропитывало спину под свитером и мантией, путало ноги.       Они, наконец, дошли до простенького кабинета. Такого же мрачного и жалкого, как и весь приют.       Василиса выпрямила спину, вспомнила свои дни в Академии и произнесла холодным-холодным голосом:       — А теперь я хочу поинтересоваться, почему вы, уважаемая, дурачите меня? Почему вы смеете называть мою младшую сестру, в будущем вполне возможную претендентку на трон, «девчонкой»? Почему вы — даже если я отсутствовала в Преисподней по личным причинам! — посмели не обратиться к лорду Лазареву, которому я передала право на правление, к лорду Драгоцию, моему главному приближенному на тот момент? — Василиса шипела.       Она буквально ощущала, как леденеет под ее разъяренным взглядом директриса приюта. Даже пальцы закололо маленькими разрядами молний от несдерживаемой магии.       Николь, ее маленькая бедная Николь. Из одних страданий в другие. Из одной степени одиночества в другую.       А потом Василиса увидела ее. Она несмело вошла в кабинет, слишком высокая для своих десяти лет, тонкая и изящная, как лань, с большими серыми глазами под цвет приютской робы, с неухоженными ногтями и волосами, что вились и выпадали из неаккуратного хвоста.       Василиса впитывала ее образ глазами. Николь еще не заметила ее, зашла в кабинет с опущенной низко головой, с дрожащими плечами. Болезненно худая, что было даже слишком заметно в контрасте с широким платьем, подхваченным мужским черным широким поясом.       — Госпожа директор, воспитательница Литеанна сказала, что вы звали меня в свой кабинет. Если что-то произошло, знайте, я ни в чем не виновата, правда. Только не выгоняйте…       Голос ее был тонким, дрожащим, испуганным и пропитанным солеными слезами. Глаза и щеки были красными. Василиса успела рассмотреть еще и ужасные мозоли на пальцах до того, как Николь вскинула на нее свой взгляд.       — Вы… я вас где-то видела, — изумленно едва слышно прошептала она.       — Это твоя… ваша сестра, миледи, — кисло отозвалась директриса приюта. Василиса же не отрывала взгляда от Николь, впитывая этот хрупкий образ. — Она приехала, чтобы забрать вас домой.       — Что… Но вы, должно быть, шутите… — а потом Николь вдруг как-то болезненно охнула и вновь внимательно вгляделась в демонессу. — В-Василиса…       Василиса хотела было рвануть прямиком к Николь, крепко-крепко обнять Николь, прижать к себе и не отпускать ни за что. Вновь посмотрела на сидящую за столом директрису приюта.       Поджала губы.       Нельзя показывать свои эмоции на публике. Это она усвоила еще давно.       — Почему моя сестра одета в такую легкую одежду и обута в столь тонкую и старую обувь? Здесь отнюдь не тепло. Почему у наследницы насморк, а еще она трясется в истерике при виде вас? — Василиса говорила и смотрела холодно, впилась ногтями в ладонь Маара, отстраненно подумав, что у него останутся ранки. — Я недолго буду размышлять над вашей судьбой и судьбой этого заведения, запомните мои слова. Приют закроют с позором, а при увольнении о вас напишут таку-у-ую хорошую рекомендацию, что самые слабые даэвы будут жить лучше вас, — Василиса дрожала от негодования. Ведь… если бы не Марта, она могла бы оказаться в подобном месте. Бояться каждого скрипа и шороха, непрерывно болеть и голодать, донашивать старую, протертую одежду и обувь за кем-то. Стоять в очереди в душ иной раз всю ночь, засыпать под отчаянный писк крыс.       Черт, бедная Николь. Черт.       Черт-черт-черт.       Они вышли из приюта в молчании. В молчании же прошли несколько шагов до ожидавшей из кареты с белоснежными лошадьми, чья грива на свету отливала алым, а глаза были чернильно-черными, как ночь.       Как только они отъехали на приличное расстояние от приюта, Василиса сжала Николь в объятиях, дрожа отчаянно. Опять ноги подкашивались и внутри все болело, будто ее разорвали на кусочки, а потом на живую крепко и криво сшивали, постоянно тыкая тупыми проржавелыми иглами. От таких больнее всего.       Николь была разбитой такой, потрескавшейся, отчаянной и испуганной. Слабой-слабой, неуверенной и непрерывно дрожащей. С холодными ладонями и горячими слезами, от которых мок свитер Василисы, потому что мантию она сняла и накинула на узкие, угловатые детские плечи.       Николь была удивительно высокой, одного роста с ней почти. Тонкой и нежной, хрупкой, что обнимаешь бережно, боясь сломать.       Маар улыбался Василисе с противоположного мягкого диванчика кареты. Рядом с ними лежал пакет с немногочисленной одеждой десятилетней девчонки, что сжимала Василису в своих объятиях.       Она заглянула ей в глаза чуть затуманенным светло-серым взором.       — Т-ты бросила меня, забыла обо мне.       — Прости меня, Никки. Прости-прости-прости, — Василиса сжала ее почти до хруста. — Я обязательно объясню тебе все, что произошло, обязательно, хоть и знаю, что даже при всем произошедшем, прощения мне нет. Мне так бесконечно жаль.       — Спасибо, что забрала меня, — тихо произнесла Николь. — Но ты права, я тебя вряд ли простить смогу.       Глаза ее полыхали чем-то Василисе незнакомым, таким теплым и трепетным, но притом откровенно грустным, так что ломаешься-теряешься-разбиваешься под этой лавиной. И она задохнулась.       Николь Огнева смотрела на нее глазами отца.

* * *

      Василиса сидела, поджав ноги под себя и читая очередной приказ, принятый во время правления ее отца. Скинуть все к чертям, стереть многолетнюю пыль, скопившуюся на полках, и разложить все точно-точно, уложить в голове так, чтобы не запутаться и с ума не сойти.       Воздух был нестерпимо горячим, но Василисе все равно было холодно. Где-то внутри, где-то под кровавой корочкой, которой покрылось ее сердце от многочисленных ран.       Николь заперлась в отведенной для нее комнате и не выходила из нее больше четырех недель. Подпускала к себе только Фэша почему-то, что приносил ей подносы с едой и занимался историей, письмом и математикой.       А Василиса училась заново скрадывать эмоции за полуулыбкой, за пропитанной безразличием маской, заплетать такие прически, в которых удобно прятать оружие. Иглы, пропитанные различными ядами, несколько острозаточенных ножей и раскладное копье, например. Василиса заново училась жить в Преисподней, училась политике и отчаянно забывала про обещание, данное отцу, — найти в его покоях хранилище с его воспоминаниями и просмотреть их.       Боялась этого до безумия, боялась встретиться с ним глазами, вновь увидеть и позволить себе представить, что он жив. Подумать об этом хоть секунду, представить это всего на мгновение.       Ведь.       Папа.       Мертв.       Она не любила его, до сих пор до искр перед глазами ненавидела иной раз, терялась-терялась-терялась при мыслях о нем, при этом жужжащем бешенстве где-то под лопатками.       Она не любила его.       Но называться папой он был достоин.       Хотя бы после смерти.       Почерк у него был аккуратный, разборчивый, и Василиса привыкла по вечерам, чтобы заглушить постоянно сверлящую затылок боль, усаживаться на кресло у окна, прислоняться к еще теплой, нагретой солнцем за день поверхности, глотать крепкий зеленый чай без сахара и провожать взглядом ровные строчки, иногда даже водя по ним пальцем.       Так папа еще был рядом. Хоть кто-то из родных людей был рядом.       Иногда, когда появлялось стойкое ощущение, что вот они, возьми да протяни руку, Марта и отец, Лешка и Инга, Захарра и Мари, Джейкоб, наконец, боль усиливалась до того, что Василиса теряла контроль над собой. Впивалась зубами в одеяло, тряслась мелко-мелко в агонии и прокусывала губы до крови.       Выцарапывала, выскребала их имена на спинке кровати, орошая ее слезами, разбивалась и разбивалась сотни раз. Уничтожалась, стачивалась, стиралась где-то под этими эмоциями, под этими «последствиями потусторонней магии», как говорил Маар.       Умирала и умирала.       Василисы Огневой не существовало уже давно. Одна лишь жалкая оболочка, которая отчаянно тянется к свету, как жалкий мотылек, мечтает-мечтает исцелиться в огне, как феникс, но боится обжечься. Снова обжечься, только теперь вот так, насовсем, сгорев и превратившись в пепел.       Вдруг раздался несмелый стук и через приоткрытую дверь скользнула маленькая тонкая ручка.       Василиса сквозь слезы улыбнулась, шмыгнула носом, вытерла одеялом мокрые щеки и покрасневшие глаза и положила на тумбочку недочитанную стопку документов.       — Входи, если хочешь, — голос, несмотря на старания, все равно сдал ее с потрохами: тихий, терпкий и хриплый, словно только-только с мороза.       — Привет, — Николь подняла на нее взгляд и несмело подошла к кровати. Села, прищурившись на мгновение.       — Ты можешь не стучать, если хочешь прийти. Тебе можно, — Василиса робко улыбнулась, подвинувшись, освободив Николь больше пространства.       Та несмело заползла с босыми ногами на кровати, придвинулась к демонессе и облокотилась на ее плечо. Ее пшеничные косички растрепались, и некоторые прядки сползли на плечи. Темно-синее платье чуть примялось и задралось, когда Николь согнула одну ногу в колене и подтянула к груди, обняв тонкими маленькими ручонками.       — Я не могу уснуть, — тихо пробормотала Николь. — Расскажи мне сказку.       Василиса почувствовала, как отчаяние немного притупляется, как отступает на время боль, как картинка перед глазами прекращает расплываться, а руки — дрожать.       — Ну, мой друг недавно подарил мне одну интересную книгу сказок, — протянула Василиса и потянулась к своей тумбочке у кровати, один из ящиков которой полностью занимала огромная тяжелая книга в кожаной обложке и с ярко-ярко синим камнем на застежке.       Под цвет ее глаз будто бы.       На ней были точно серебром прописаны слова на языке, который Маар назвал яванским, — «Легенды Высших». Книгу принес как раз Нечеловек, в один из тех дней, когда дышать было практически невозможно, а она то и дело падала в обморок. Руки и ноги тогда судорогой сводило, а изнутри разрывала непрерывная боль. И только одна мысль в голове — больно-больно-больно-больно.       До отчаяния, до звезд перед глазами, до истерики.       А потом ее ладони соприкоснулись с мягкой обложкой, и — отпустило. Все отпустило, стало дышать легче, и даже голова не кружилась больше. Книга эта была чем-то родным, чем-то привычным, чем-то из того мира, где у нее действительно будет место. Где тоже семья.       — А что здесь написано?       Василиса даже забыла, что Николь-то посвящение еще не прошла, она-то еще не могла понимать каждый из когда-либо существовавших языков.       — «Легенды Высших».       — А кто такие Высшие? — Николь подняла на нее не по-детски умный взгляд серебристых глаз.       И откуда берутся такие? Ярко-выраженные, стальные серые, едва припорошенные снегом, и в ту же минуту — туманные-туманные, неимоверно задумчивые, дымчатые, а на дне лед. О который бьешься почти случайно, почти удивленно, а потом подняться пытаешься — ноги разъезжаются.       Мысли тоже.       Николь была… была. Просто была.       Таких описать нельзя. Только шепотом или криком, но не пером.       Такие въедаются-въедаются. Николь въедалась. В самое сердце. Ощущалась кем-то настолько родным, что практически на одном уровне с Мартой. Ощущалась кем-то даже более.       Демонесса вновь виновато сморщилась — и этого прекрасного ребенка она бросила, предала буквально и неблагополучно забыла на чертовых пять лет.       — Ну, — Василиса задумалась, а потом вздохнула и решила сказать правду, ведь Николь — семья. Решила рассказать все то, что сама вычитала в этой огромной книге про Высших существ. — Высшие — это те, кто намного сильнее и ангелов, и демонов, и, тем более, обычных людей. У них есть свой собственный мир, куда чужим хода нет. У него нет названия, но древние племена, с которыми когда-то общались некоторые из Высших, дали ему свое название — Иман, что значит «вера». Высшие когда-то очень-очень давно путешествовали в другие миры, помогали тем, кому нужна была помощь, но люди начали завидовать им. Однажды они даже попытались убить их, веря, что так смогут забрать себе их силу. И Высшие разгневались. Они навсегда запечатали от людей свой мир, наградив каждого, как они того заслужили. Тех, кто помог им защититься, став живым щитом, они вылечили и даровали им множество возможностей. Тогда все люди обладали магией, Николь, слабой, конечно, по сравнению с магией Высших, но обладали. Но те добрые люди получили в подарок возможность понимать любой из языков, настоящие крылья и такое бессмертие, при котором человек мог сам решать, когда ему умереть. Он мог стареть, когда сам считал нужным. Таких людей прозвали ангелами. Те же, кто хотел смерти Высшим, лишились всех своих сил и памяти. Их изгнали в другой мир без возможности возвращения.       Василиса погладила засыпающую девчонку по голове, принявшись расплетать ее спутавшиеся волосы, водя по ним пятерней, а потом и мягкой щеткой, что лежала рядом, на тумбочке.       — А что с ними произошло потом?       Василиса улыбнулась.       — Как я и говорила, Высшие покарали своих обидчиков и вознаградили достойных, — волосы у Николь были мягкие, шелковистые. Они пахли медом и вереском, а еще чем-то сладким-сладким, как и должны пахнуть ее волосы. — А сами ушли в свой мир, навсегда закрыв дорогу туда для ангелов и обычных людей. А потом однажды, во время тяжелого мора в мире людей один ангел возжелал помочь им, но у него было недостаточно сил для этого. И он захотел стать равным по силе тому Высшему, что наградил когда-то ангелов и покарал неугодных. Ты наверняка хотя бы раз слышала его имя — его называют Богом во многих религиях. А тот ангел, Люцифер, пошел против ангелов и их безграничной преданности миру Высших. Он совершил много плохих поступков, как он считал, во благо и… Бог жестоко наказал его, лишив ангельских крыльев. И Люцифер пал. Он исчез, о нем больше ничего не слышали. Но он затаил свою обиду. Он нашел способ с помощью одного проклятого камня наделять обыкновенных людей невероятными силами, доступными лишь ангелам. У них даже были крылья, в отличие от самого Люцифера, но за них они платили ужасную цену — они становились бессмертными, но притом никогда не могли взрослеть, навсегда застывая в том возрасте, в котором превратились в ангелоподобных. Они стали называться демонами. Так Люцифер создал свою семью, свой мир, свою преданную армию. Этот мир прятался от глаз тех людей, что не пожелали следовать за ним, и от глаз ангелов, с которыми он с тех пор почти непрерывно вел ужасные кровавые войны. Так и появились три этих мира: Земля, Рай и Ад. Сейчас память о том, как все создавалось, уже стерлась. Теперь о Высших не знает почти никто.       — А Люцифер… кто он?       — Существует еще одна легенда, по которой Люцифер мог после каждого смертельного ранения в бою перерождаться в телах своих предков. Поэтому Люцифер — это наш отец был, а до того его отец, и так далее. А теперь это можешь быть ты, или, если верить словам директрисы приюта, в котором ты жила, — Василиса и Николь одинаково поморщились, вспомнив это ужасное холодное здание и противную демонессу, заведовавшую им. — Кто-то из тех двух родственников, о которых нам пока ничего неизвестно.       — А почему не ты? — спросила Николь сонно, стягивая с себя платье и оставаясь лишь в тонкой белой маечке и нижнем белье. Она скользнула под одеяло на подушку Василисы, а та принесла себе подушку с кресла с улыбкой.       — Ну, — Василиса вздохнула, понимая, что Николь должна знать и это. Потому что если она однажды вдруг исчезнет, ее сестра обязательно должна знать, для чего и куда. Чтобы не получилось снова так, что она ее бросила. Василиса просто не может себе позволить бросить эту маленькую девчонку со взрослым взглядом серебристых глаз и немного грустной улыбкой. — Потому что наш папа был Люцифером, а моя мама, Лисса Сияющая, ангелом. Такая, как я, вообще не должна была никогда родиться, — Василиса грустно усмехнулась. Так горько и терпко, но с кусочком сахара. Правда, таким маленьким, что растворился он за несколько секунд. — Но мое рождение предсказал кто-то еще больше ста лет назад. И назвал Антихристом, существом, в котором соединились две противоположные силы, в сумме равные силе Высшего. Мне предрекли уничтожить один из трех миров. Странно, что еще все целы. Ну почти.       Это было действительно так. Со слов Маара Василиса знала, что значительно ослабила силы ангелов, но не уничтожила их. И с демонами сделала что-то, словно усилила их и… что-то еще, пока неясное никому из них.       — И… я Высшая. Как и мой друг, с которым я поехала тебя забирать. Его зовут Маар… и, в какой-то степени, он мой старший брат, — Василиса улыбнулась, улегшись рядом с Николь.       — А ты когда-нибудь уйдешь на этот ваш Иман, да? Бросишь меня, Фэшика, своих подданных? Я читала в одной книжке, что хорошие принцессы должны всегда заботиться о своих подданных. А ты обязана быть хорошей принцессой!       Василиса рассмеялась, почувствовав вдруг ту самую радость, и обняла Николь крепко-крепко. Потому что та была замечательным ребенком. Родным таким. Въедливым.       Василиса чувствовала, как внутри, от самого желудка поднимаются пузырьки и искристо лопаются о сердце, ощущаясь чем-то вроде шампанского. Лопались они оглушительно как-то даже, вызывая тряску. От этого почему-то не было неприятно.       Василиса смеялась-смеялась. Взахлеб даже.       — Я буду хорошей принцессой, — важно кивнула она с мягкой улыбкой. — А если и уйду, то ненадолго, только чтобы увидеть свою семью, а потом вернусь обязательно-обязательно. Ведь родилась я на Земле, полюбила ее и нашу Преисподнюю, и ни за что никого здесь не брошу.       — Твоя семья — мы, — Николь слабо пихнула ее кулачком, выцепив из контекста только одно слово.       — Мы? — Василиса заулыбалась, одной рукой схватив ее за руку, а другой крепко-крепко обняв.       — Я и Фэшик, конечно!       Улыбка почти исчезла с ее лица, но Василиса посильно удержала ее ради Николь. Сердце стянула сеточка боли, пропитанная змеиным ядом, но она стала столь привычной, что демонесса почти не обратила на нее внимания.       Это так привычно и вырезано, что даже не ощущается почти. Обыкновенное состояние леди Огневой.       — Фэшик… А он в курсе, как ты его называешь?       — Конечно! Он сам мне разрешил. А еще сказал, что я могу называть тебя Лиской, правда, я не поняла, зачем… у тебя ведь и так такое понятное и простое имя! А еще красивое…       — Ну, — Василиса едва не фыркнула от нового ощущения. Оно было такое шипучее, едкое и соленое, похожее на ненависть, но разбавленное чем-то, помягче, как ненависть с тремя кубиками сахара. Не ядовитая, но отвратительно соленая злость. Пропитанная слезами и обидой немного, такая острая-острая, но вроде бы с мягкими краями, как разбавленный колой виски.       Василиса даже нос наморщила, но предпочла не показать Николь своей злости на черноволосого демона, решив высказаться о нем простыми и понятными словами Николаса:       — Ну, конкретный же вы… мм-м, демон, Фэшиар Драгоций!       И улыбнулась даже. Притянула Николь в объятия и уснула.       Уснула легко, просто так в мир Морфея провалилась, даже не задумываясь. Почти впервые. Почти так легко, как когда-то давно-давно, когда была подростком, был Лешка и была жизнь, которую хотелось прожить.       Но она открыла ту чертову дверь. Дернуло же ее, перекосило. Покорежило.       И ведь знала, что — но нет. Открыла, потерялась в новых непривычных ощущениях, даже в чудо поверила немножко, так чуть-чуть в любовь вмазалась и вписалась в новые грани дружбы. Так немного срослась, приросла к этому миру, пока не выкорчевало, пока не разжевало и не примяло.       И только потом сбежала почти позорно, пытаясь склеить острые осколки того позабытого прошлого, которое хотелось прожить. Когда-то.       Этого не было? Она не хотела этого?       Было.       Хотела.       А теперь училась засыпать спокойно, училась чувствовать и жить. Училась-училась-училась.       Все. Пора.       Отдохнула за пять лет непрерывной боли.       А теперь отчеты и целый мир на ее плечах. Не сломаться как бы.       Сломалась один раз ведь уже. А теперь…       А теперь вот так. Спокойной ночи тебе, Василиса. Давай учиться жить.

* * *

      — Фэшик?..       — Ага. Николь сидела и слушала меня, представляешь? Как же я скучала по ней, даже не понимала этого раньше, — выдохнула Василиса в холодный экран. Зашипело в ухо — с другого конца также синхронно вздохнули.       В коридоре Призрачного замка было прохладно только вот так, по ночам.       Утром, днем и вечером было удушающе душно и жарко, а все охлаждающие заклятия слетали уже через несколько минут. Виски непрерывно сдавливала кислая тяжесть, а в нервах скрежетало — июль пах спелыми ягодами, которые каждый день из кухни таскала она зачем-то на пару с Николь, хотя обе знали — попроси, и на обед и ужин будет одна зелень.       На завтрак еще каша положена.       Июль также пах хлорированной водой бассейна, установленного в Кровавом замке — все-таки, в замке, где решается все будущее Преисподней как-то не положено. Неприлично.       Еще июль пах типографией и синими чернилами, пел сверчками и удушливым одиночеством, потому что Василиса с головой нырнула в отцовские документы и политику, иногда выныривая ради Николь и Маара, который с помощью все той же потусторонней магии нашел лазейку в границе между мирами.       Теперь хотя бы не так тоскливо было. Были голоса Инги и Лешки, чередующиеся между собой. Иногда даже Фэш был.       Пока не исчез вдруг внезапно, оставив в Нижней канцелярии отчет за последнюю неделю и запрос на временный отпуск, который Василиса подписала с закрытыми глазами. Так ведь проще было. Ну, без него.       В этой тишине по вечерам, когда не слышно смеха Николь, потому что не над чем больше смеяться, потому что Василиса шутить не любит или не умеет. Фэш умел.       Так Василиса и потерялась бы в этом круговороте, если бы не разговоры с Ингой по нескольку часов.       — Мы по тебе так же скучаем. Ты там как, не болеешь?       — Не болею. Даже легче становится. А еще я смогла почувствовать злость, представляешь? Я, кажется, этого тебе еще не рассказывала.       — Молодец, осталось еще немного — две с лишним сотни эмоций, — оптимистично влез в разговор Лешка, судя по шорохам, отобрав у Инги телефон и поставив на громкую связь. Шуршало-скрежетало еще какое-то время, шипело немного, а потом все стихло. — Ты нам фотографии присылай. И вашего серебряного снега, и красного солнца, и всего-всего-всего. Будет, что потом внукам рассказать и показать.       — Ага, еще и книгу написать можно, — влился голос Инги.       — Ну и напиши.       — А чего и нет? Напишу. Под четким руководством Василисы, да? А назовем…       Инга замолкла, а Василиса прислонилась лбом к чуть прохладному стеклу. Оконная рама врезалась промеж лопаток, а подоконник был не настолько большим, чтобы можно было вытянуть ноги.       Было почти тихо, а сухие, скрипящие вот уже несколько дней веки смазывали горячие слезы, струившиеся по щекам, вот так, к подбородку и за ворот блузки. Волосы надоедливо прилипали к вискам, лбу и шее. Длинные, огненные-огненные.       Ее визитная карточка, видимо.       — А назовем… А пока никак не назовем! История ведь еще не закончилась, правда? Еще никаких «долго и счастливо». Ты какие истории любишь, Лисенок? — послышался звон посуды — Инга, видимо, вытирала помытые тарелки. — Розово-сопливые или грустные, которые все равно заканчиваются хорошо?       — Я люблю те, которые не заканчиваются, — Василиса откинула голову на оконное стекло, прикрытое сверху тяжелой шторой, и подумала, что сорвет ее сейчас к чертям, потому что слишком сильно облокачивается.       По крайней мере, дома всегда так и получалось. А потом Марта ругалась громко и тщательно, отвешивая заботливый подзатыльник любящего родителя. Она во все привносила сладкий налет кошмара.       Родная такая. Искренняя и чистая, откровенно заботливая.       Марта.       Надо бы навестить ее, только поинтересоваться у Маара, где похоронить могли. Потому что ну не по-человечески это — Марта с ней всю сознательную жизнь, Марта лучше и дороже родных родителей, Марта всегда заботилась о ней.       Теперь ее очередь.       — Это верно, — хмыкнул Лешка прямо в динамик. — А у нас здесь рядовые-бытовые проблемы. Совсем скукотища без тебя.       — Эй, Рознев, я ведь могу не только приревновать, но и обидеться. А обижаюсь я сильно — с моей легкой руки сковорода бьется больно.       — А ты?       — Что я, Рознев?       — Хочешь стать Розневой?       Василиса как-то надломлено, чуть скомкано рассмеялась. С кусочком горечи, с капелькой притворства, с легким налетом боли. Обыденно так, по-своему.       — Так, ребята, думаю, я здесь уже третья лишняя, а вам, судя по всему, не помешает побыть наедине и здоровый… гм, сон.       — Ага, спокойной ночи, Лисенок, — донеслось до нее сквозь скрип и шипение. Кажется, посуда так и останется ждать рассвета у мойки.       Василиса сползла на пол, чуть качнулась — перед глазами все немного расплывалось, боль каленым железом жгла, но притом глаза слипались даже слишком отчаянно. Прямо тут уснуть бы.       А что? В коридоре прохладно и даже почти удобно.       Ну да. Повелительница Преисподней и подоконники. Хорошая история.       Василиса пошла, опираясь на стену. Плыло все так красиво, аккуратно, точно размывая контуры. И голову словно расковыривали скальпелем.       Так и упасть недолго.       И Василиса упала — осторожно вписалась лицом в чужое плечо, не скрытое мантией, покачнулась и начала заваливаться набок. Мысли утекали куда-то сквозь дырявую, как решето, голову. Казалось, что под ногами чавкает кровь. И вновь, и вновь это море трупов, эта умытая алым земля.       И опять тяжело, как впервые.       Чужие руки словили, точно бабочку, сжав между ладоней, что едва-едва видно свет, пробивающийся сквозь щели.       — Повелительница, — послышался знакомый голос, но у Василисы не было сил.       Ни отталкивать.       Ни сдерживать боль.       У Высших была еще одна легенда. О бескрылой фее, что всегда мечтала парить над облаками, дышать чистым кислородом и пропадать в воздушных ямах, цепляясь за рваное синее-синее. Иной раз — голубое блеклое.       И она полетела. Просто поверила однажды, что сможет, и полетела. Думала — разобьется сейчас, столкнется с землей в острых объятиях. Разбилась, да.       Но летала. Искренне, чисто и с любовью. Недолго, на один сладкий миг, но летала. Парила над миром, возвышалась над остальными, что — глупые-глупые — боялись смерти. А она ее не боялась.       Боялась только не исполнить свою мечту.       Сильная-сильная, не умная — мудрая.       Василиса не такая. Она глупая, маленький слепой котенок, что тыкается в каждый угол в попытке спастись. Который ничего еще не умеет и не знает, беззащитный и бесконечно несчастный.       Василиса слабая.       А как хочется взлететь.       — Василиса, что с тобой? — как-то испуганно произнес Фэш, подхватывая ее под коленки и неся, кажется, в сторону ее покоев. — Повелительница, Василиса, черт, самоубийца! Как тебе помочь?       Он еще шипел, что-то про лечебные травы и целительские заклятия, но перед глазами только звезды были, и кометы шумели в голове, проносясь мимо них. И не было почти ничего больше.       Только руки Фэша и звезды.       И мир померк перед глазами окончательно.       Василиса вздохнула, трепыхнулась и поникла.       Взлетела, кажется.

* * *

      — Да уж, нельзя больше медлить, сестренка. Как только тебе станет еще чуть лучше, дорога на Иман нас ждет.       У Маара были красивые зеленые глаза, что вобрали в себя все оттенки флоры, такие наполненные ярким-ярким солнечным светом, что в нем задохнуться впору. Кошачий разрез глаз и — Василиса могла поклясться — вертикальные зрачки, когда плетет вязь заклятий.       — И… я увижу, да? И старейшин, и сады, от которых голова кружится, и всех-всех Высших, как ты и рассказывал?       — Конечно, сестренка. Как только — так сразу.       Подушки в больничном крыле Призрачного замка были мягкие-мягкие, белые, как снег на Земле, и пахли чем-то горько-терпким. Медикаментами.       Василиса зарывалась в нее лицом, чувствуя сквозь прозрачную, но не пропускающую звук дверь острый взгляд Фэшиара Драгоция, дырявящий затылок.       — Кстати… а почему Фэш вернулся? Время отпуска ведь еще не истекло.       — Потому что на Кровавый и Лунный замки было совершенно несколько нападений. Демонами, — произнес сам Драгоций, входя в палату. Наверное, услышал ее слова, открывая стеклянную дверь.       Он был весь в черном, такой антрацитовый, чернильное пятно на белом платье, засохшая кровь на лацкане пиджака, прилитые на пергамент чернила. Притягивающий взгляды и вытягивающий свет из всего, что окружает. Мрачный, изломанный, истасканный, неимоверно уставший, словно…       Словно не в отпуске был, а на войне.       — Что?..       Сердце забилось пойманной птицей в клетке из ребер.       — Что происходит, лорд Драгоций?       Фэш хмыкнул, кидая ей в руки свежий номер газеты, что еще пах непросохшими чернилами и улицей.       — Это охота, леди Огнева.       Перед глазами — Фэш и звезды. И в ушах опять шумит.       — Охота на вас.