This could be the end of everything

Возводя в культ частную жизнь, независимость и самостоятельность человека, англичанине обрекают себя на замкнутость и, стало быть, на одиночество.

В. Овчинников

— Папа! — огибая медсестру, гордо шествующую с капельницей по ярко освещенному коридору, завопил Альфред и с распростертыми руками кинулся к французу, что в спешке натягивал белый халат и взглядом ощупывал каждого проходящего мимо работника больницы. — О, боже, Альфред, — на полувыдохе прохрипел Француз и, опустившись на одно колено, дрожащими руками обнял своего до онемения перепуганного мальчика. — Ты в порядке? — Он взглянул ребёнку в глаза и, по инерции зачесав ему чёлку чуть назад, вздрогнул от одного только вида стремительного назревающего и тянущегося от левого глаза до самой его скулы синяка. — Болит, — тихонько пожаловался Альфред, пальцем указав на расползшуюся бледно-алую припухлость в районе своего лица. — Заживёт, сладкий мой. Не в первый раз, — нежно успокоил француз и с гигантским булыжником на сердце погладил сына по его растрепанной светловолосой макушке. Язык всё еще не поворачивался спросить… — Альфред! — на удивление громко прогремел показавшийся из-за угла Мэттью, тут же бросившись обнимать своего едва слышно шмыгающего носом брата со спины. — Альфред, где папа? Что с вами случилось? — Альфред, кто разрешил тебе выходить? — растерянным шепотом пожурила медсестра и, заправив прилипший к вспотевшему лбу каштановый локон под белоснежную шапочку, в три шага преодолела расстояние от палаты до запаниковавшего от столь неожиданного разоблачения мальчика. — Я же просила тебя вернуться сразу же, как только ты позвонишь своей маме. Франциск заступился за сына: — Всё в порядке. Я его отец. Медсестра вскинула брови и озадаченно покосилась в сторону палаты в самом конце коридора. — А там… кто? — Тоже папа! Я же тебе говорил, глупая! — огрызнулся надутый от раздражения Альфред, и француз шикнул, нервно зажав сыну рот. — А… — протянула женщина, застыв с таким видом, словно в голове у нее со скрипом переворачивалась вся её застрявшая ещё где-то в семидесятых вселенная. Франциск поднялся на ноги, и Мэтти, воспользовавшись расфокусированным вниманием взрослых, ловко смешался с толпой спешащей проведать свою захворавшую бабулю семейки, после чего без единого колебания ринулся в палату, где, по идее, должен был лежать его отец. — Э… А чего вы, собственно, так удивляетесь? — Франциск театрально закатил глаза. — Ей богу, мы в какой стране живём? — Действительно! — не без раздражения подметила медсестра и, шагнув к заваленному грудой разноцветных папок ресепшну, каким-то экстрасенсорным образом сразу же вытащила нужный им листочек с клеточками для подписей. — Вот, заполните это. — Протянув бумагу отцу ребёнка, она раскрыла рот, намереваясь, видимо, добавить что-то еще, но раздавшийся телефонный звонок бестактно сбил её с мысли. — Погодите, а что… — хотел было спросить о своем… всё еще муже Франциск, но тут же осекся, вспомнив, что уже больше пяти минут не наблюдал Мэттью в поле своей видимости. — Минутку, а где… — Пап, — скромно окликнул Альфред и, потерев болезненно пульсирующую скулу, громко шмыгнул носом. — Это я во всем виноват. — Как только отец наклонился, глаза мальчика заслезились. — Папа прав. Я эгоист и неблагодарная выскочка. — Альфред, ты что такое говоришь… — Франциск уместил ладони на щеках мальчика и, попытавшись заглянуть ему в глаза, почувствовал мокрые дорожки слёз, просачивающиеся сквозь его пальцы и тоненькими ниточками-струйками сползающие к ушибленному детскому подбородку. Француз никогда не видел, чтобы Альфред так горько плакал и так лихорадочно трясся в его руках. Это что… Артур так назвал его? За что? За то, что он умолял его вернуть ему брата? За то, что хрупкое и искренне любящее сердце ребенка не может пережить потерю одного из родителей? Как он мог… Как мог так поступить… Альфред ведь никогда не желал ему зла. — Ну, малыш, не плачь, — ласково шептал блондин, ладонью поглаживая сына по спине. — Ты у меня самый лучший. — Он горько выдохнул мальчику в макушку. — Я тебя люблю, слышишь? Ну, Альфред, тише… — Как только дыхание Альфреда выровнялось, Франциск, хотя и знал, что ему снова придется его успокаивать, все-таки поспешил остудить полыхающий где-то у самой глотки комок умерших нервных клеток. — Милый, расскажи, что случилось. Что с твоим папой?.. — Мы… мы… — пытался выдавить слова Ал и, набрав в легкие побольше воздуха, тут же затараторил: — Мы ехали в сторону дома, он сказал, что нам надо забрать вещи, там был туман и много машин, я сказал, что не хочу уезжать от папы, он сказал, что я ничего не понимаю, а я сказал, что всё равно убегу, потом он сказал, что мы уедем в другой штат, а потом мы начали ругаться — очень сильно, и я случайно сказал, что ненавижу его, он разозлился, сказал, что я эгоист и неблагодарная выскочка, мне стало очень обидно и я захотел его напугать, как будто хочу открыть дверь на ходу, и он занервничал, позвал меня, потом потянулся, попытался схватить меня за руку, потом, потом, потом попросил прощения, и я закричал, а потом машина свернула, и в нас что-то врезалось и… и… больно… — Альфред снова заплакал и голос его лихорадочно задрожал: — Это я во всем виноват, зачем я так плохо себя повел… — О, Господи… — Француз зажал себе рот ладонью. Неужели… сама судьба приложила свой холодный меч во славу сохранения союза тех, кого она так отчаянно мучила на пути к слиянию заранее предначертанных и извилистых, словно паучьи сети, тропинок? Нет, он никогда особо не верил в то, что люди, живущие по разные стороны Ла-Манша, могут быть созданы друг для друга, но, может, это какой-то знак? Может, это он виноват? Может, нужно было остановить Артура, прицепить его к трубе в подвале и сказать, что его не выпустят, пока он не затушит своё извечное стремление к независимости душевной?.. В конце концов, позвать маму, чтобы она дала ему леща, ведь ни он, ни Мэтти так и не осмелились сказать, что за сатану выплясывает её любимый зятёк. Ведь он мог остановить его, мог, если бы не сорвался. Он знал, что Артур никогда не уступит, если поднять на него голос и, ни дай боже, — руку. Если бы только можно было всё вернуть… Если бы только можно было узнать, осталась ли у Артура хоть крупица нежности и теплоты к нему… — Господи, Альфред… — Прости… — Мальчик прижался к отцу, как бы боясь, что теперь он перестанет его любить. — Тётя медсестра сказала, что всё будет хорошо, но папа не слышит, когда я прошу прощения… — Он всхлипнул. — Я его не ненавижу. Мой папа самый хороший. Это я плохой! Я! И в этот самый момент эта самая «тётя» закончила трепотню по телефону. — Простите, можно вас на пару слов, — тихо окликнув француза, она зачем-то вырвала у него из рук толком даже и не просмотренный бланк. Франциск обернулся, и медсестра, вздохнув, виновато пробормотала: — С вашим, я так понимаю, супругом, да?.. В общем, ничего смертельного: ему очень повезло — он отделался всего лишь ушибом и вывихом правой кисти руки. Хотя… как сказать, малец ваш оказался куда более живучим… — Можно к делу, — отчасти раздраженно перебил блондин, и женщина чуть было не подпрыгнула на месте. — Да-да, в общем, он пока не в сознании — только не переживайте, мы всего лишь дали ему снотворное, чтобы больная рука сильно не беспокоила. Ему нужно побыть под нашим присмотром примерно несколько дней, сделать ещё один рентген, убедиться, что нет сотрясения мозга, а вот мальчик… ну, разве что синяк заработал. Думаю, нам нет особого смысла держать его здесь. Вы родитель, так что можете забрать его домой, только, пожалуйста, можно ваш паспорт, мне нужно кое-что заполнить… Выдохнув тонну раскаленного воздуха из лёгких, Франциск механично протянул медсестре документы и, чуть сощурившись, на ватных ногах отправился к Артуру в палату.

***

— Мать твою, да что за кретин поставил сюда эту дуру, — выругался Артур, чуть было не споткнувшись о стоявшую на пороге коробку с новой обувью, и как можно тише захлопнул за собой дверь. Голова гудела так, словно внутри нее недели так две безустанно проводили военные парады — и один из неосторожно запущенных фейерверков все-таки проломил дыру в его и без того треснувшем черепе. Англичанин помассировал виски, как бы пальцами разгоняя бешено пульсирующую в них кровь, и, ладонью нащупав перила, осторожно шагнул в темноту. — Арти?.. — послышался перепуганный голос француза, и Кёркленд, старательно пытаясь заглушить звенящее эхо голосов в черепушке, вымученно натянул одеяло на голову. Тон супруга вдруг насытился гневом: — Артур, ты совсем охерел? Я звонил тебе раз триста — где тебя, блять, носило? — Черт… — пьяно прохрипел Артур и, сообразив высунуться из-под одеяла, почти умоляюще протянул: — Солнце, давай лучше завтра поругаемся: мне кажется, я сейчас подохну. Франциск стиснул зубы, но все-таки не стал повышать голос. — Нет уж, Артур, или ты сейчас рассказываешь, какого хуя ты не брал трубку, или… — Я же написал тебе, что мой испанский приятель переезжает в другой штат и мы решили в последний раз пообщаться. — Пообщаться?! — На этот раз француз не сдержался, и Артур, схватившись за лоб, болезненно съежился. — Сейчас четыре, мать его, утра! В последний раз ты написал мне в пять вечера! Я думал, что-то случилось, я… — Ну выпили мы немного… То есть, много… — заплетающимся языком мямлил англичанин. — У меня телефон разрядился, наверное. И еще там шумно было… Ох, черт, прошу тебя, давай ты завтра будешь на меня орать. Спустя минуту тишины Кёркленд почувствовал, как парень встаёт с кровати и, забрав свою подушку, с едва слышным «Да пошёл ты» уходит из комнаты. Подняв голову, Артур заметил, что всё это время его француз был одет. Наутро англичанину пришлось буквально отшкрябывать себя от кровати: и с первой же секунды всё стало казаться «слишком»… Слишком крутая лестница, яркий свет из окон, громкий шепот малышни, горькая зубная паста, навязчивый запах поджарившихся тостов, скользкие пуговицы, слипающиеся глаза… — Мэтти, где папа? — хрипло поинтересовался Кёркленд, как бы мимоходом зайдя в кухню и принявшись трясущимися руками намазывать себе тост джемом. Воспоминания о вчерашнем дне всплывали примерно так же содержательно, как обычно бывает в небольшом флешбэке перед новым сезоном сериала. В предыдущих сериях: первая бутылка, вторая, какая-то пьяная мадам станцевала стриптиз на барной стойке, третья, Антонио пристаёт к своему почти трезвому итальянцу, какая-то ругань, дым невыносимо терпкой сигареты, Антонио снова шутит про его сережку и пиратов, грозится, что тоже проколет себе ухо, пьяный итальянец разбивает бутылку, снова какая-то брань, мутный свет, Антонио предлагает заказать такси, пожимает руку, дверь, лестница… Разгневанный Франциск… Ужасно… Ужасно стыдно. «Милый, я так сильно виноват перед тобой… Прости, что обидел… Прости, я не хотел… Пожалуйста, можно мне тебя обнять?» — Почему это только в мыслях? Почему язык не поворачивается? Почему вдруг… стало так наплевать на его чувства? Я. хотел его обидеть?.. Но почему?.. Почему, черт возьми?! Я ведь жить без него не могу! — Папа сегодня рано ушел по делам. — Мэтт пожал плечами и пристально взглянул на своего потрепанного отца. — С тобой… всё в порядке? Всё было более чем в порядке: не в первый раз он уже так нажирается. Впрочем, его шестилетний сын мог бы и сам догадаться. — Подбросить вас с Альфредом до ваших дошкольных классов? — Кёркленд резко переменил тему. Мальчик помотал головой. — Папа сказал не садиться с тобой в машину: он приедет и сам нас довезет. — Чё это вдруг? — Артур, конечно, предполагал, что потеряет доверие своего супруга, но не впадать же в такие крайности. — Он сказал, что ты плохо себя чувствуешь и тебе лучше вообще никуда не ехать, — всё так же невинно лепетал Мэттью, и Артур невольно стиснул зубы. — Не слушай его, я в порядке, — отмахнулся он и, залпом осушив стакан с соком — а точнее, три, — второпях помчался обуваться. — Скажи Альфреду, чтобы собирался. Со мной поедете. — Не получится! — дразняще выкрикнул Альфред из комнаты. — Альфред, мне некогда с тобой играться! — Кёркленд с трудом напялил куртку и собрался было уже отчаливать, как вдруг неподвижно стоящий посреди прихожей Мэтт сразу же заставил его заподозрить что-то неладное. Он нахмурился и как бы невзначай пошарил в карманах куртки. И тут же лицо его погодно переменилось. — Это что за… — Папа забрал ключи от твоей машины. — Мэтт невинно взглянул на потолок, и Артур мог Богом поклясться, что он ухмыльнулся. — Ах вот оно, значит, как. — Англичанин не сдержал язвительного смешка. — Сговорились, значит? — И он ещё думал, что Франциск позволит себе роскошь смолчать и не проучить его? — Ну-ну. Удачи вам. — Артур открыл дверь и подмигнул разочарованно поджавшему губы Мэтти. — Передай своему смекалистому папаше, что я уехал на метро, а ключами своими пусть подавится. Кёркленд никогда не понимал, почему он так любил бросать вызов своему французу: забавно, ведь ни с друзьями, ни с братьями, ни даже с детьми он никогда себя так не вел. Впрочем, на этот раз очевидно было только одно: он проиграл ему. Проиграл ещё с той самой секунды, как покинул порог своего дома. — Папа, лови! — раздалось за миллиардную сотую мгновения до того, как его чуть было не сбил с ног прямоугольный мяч для американского футбола. Каким-то чудом он впечатался прямо в руки. — Крууууто! — с горящими от нездорового фанатизма глазами протянул Альфред и ринулся навстречу ошарашенному отцу. — У тебя талант! Научи меня так ловить! — Черт возьми, ты меня чуть вместе с дверью не вышиб, — отойдя от замыкания в нервах, выдавил англичанин, но, не успел он опомниться, как Альфред отобрал у него своё оружие массового поражения и вприпрыжку ретировался на улицу к ждущим его у забора и поголовно наряженным в измазанные уличной грязью ветровки мальчишкам. Артур мысленно спросил себя, стоит ли ему погнаться за сыном, но тут же забыл, о чем думал: взгляд его намертво впился в бежевый плащ француза. Он взглотнул и заторможено шагнул в сторону зала. Блондин сидел на диване — с включенной в качестве фонового шума передачей об успешных американских миллиардерах и какой-то книгой в ярко-красной обложке. Его блондинистые локоны, по какой-то странной причине, были частично перевязаны переливающейся в тусклом свете лампы голубой лентой. Язык перестал синхронизироваться с мозгом — всё, на что его хватило, так это выдавить едва слышное: — Привет… Франциск не ответил, и сердце, болезненно вздрогнув, без какой-либо предварительной раскачки рухнуло прямо под рёбра. Артур знал, что ужасно обидел его, но, черт возьми… Почему чем дольше они вместе, тем тяжелее ему признать вину и, поджав хвост, первым заскулить о прощении? Он в волнении задержал дыхание и, подойдя к дивану, по-кошачьи тихо прильнул к опершемуся на спинку дивана и деловито перелистнувшему страницу французу. Слова всё еще бесформенным комом роились на языке, поэтому он лишь в демонстративном жесте прикрыл ладонью текст, что с отсутствующим видом буравил его возлюбленный. Той самой ладонью, с которой ещё никогда не снимался символ их до безумия искренней, но одновременно с этим до горечи мятежной любви. — Может, отдашь мне ключи? — вкрадчиво начал Артур, как бы невзначай уместив голову у блондина на плече. Франциск старательно игнорировал до тошноты неумелые попытки супруга замять инцидент, однако при очередной попытке англичанина отобрать у него книгу всё-таки процедил: — Если это то, что тебе нужно, можешь забрать их из кармана моего плаща. Артур лишь сдавленно выдохнул и устало прикрыл глаза. Они сидели в натянутой тишине — если, конечно, не считать вещающих на почти беззвучном режиме журналистов с экрана — добрые минут пять, пока язык Кёркленда не соизволил странслировать хоть какие-то намеки на адекватную речь: — Тебе не обязательно было проучивать меня, чтобы я чувствовал себя виноватым. — Ладонь англичанина будто бы по собственной воле потянулась к аккуратно завязанной ленточке у супруга в волосах. Он тепло улыбнулся собственным мыслям и снова прижался к молчаливому французу. — Красивая… — Дети играли в парикмахеров, — проконстатировал парень и, хотя и пытался не поддаваться, блаженно прикрыл глаза в ответ на ласковые поглаживая по аккуратно уложенным волосам. Артур запустил пальцы в его волосы и, улыбнувшись чуть шире, с отборной нежностью принялся перебирать мягкие светлые прядки. — Ты прямо как котёнок, — шепнул он французу на ухо и, все-таки выхватив книгу у него из рук, почти сразу же уселся уже отчасти приготовившемуся поднять белый флаг Франциску на ноги. Француз лишь расслабленно улыбнулся в ответ, и Артур тут же воспользовался его минутной слабостью: — Пойдем в постельку? — завлекающе предложил он, на что парень со свойственной ему театральностью капризно протянул: — Ну даже не знаю, Арти. У меня плохое настроение. Кёркленд закатил глаза. — Ох, да что ты говоришь. — Уместив руки по обе стороны головы супруга, англичанин добавил: — Пойдем, я тебе его подниму. Франциск вызывающе усмехнулся и приобнял Артура за пояс. — Учти, я не буду с тобой нежен. — А когда это ты был нежен? Что-то не припомню, — скептически подметил Кёркленд. — Эй, я почти всегда нежен с тобой! — Француз шуточно возмутился. Артур снова закатил глаза. — Ох, ну конечно! Поначалу, может, и нежен. А потом трахаешь так, что я имя своё забываю. Франциск все-таки рассмеялся. — Ну и зачем тебе твоё имя в постели? — взглянув супругу в глаза и уместив ладонь на его покрасневшей щеке, сыронизировал парень. — Ты так сладко стонешь моё… — Ах, черт с тобой. — Артур вскочил на ноги и требовательно потянул француза за руку. — Идём, пока дети не пришли. — Артур, я не шучу, — с наигранной пасмурностью заверил Франциск и не без удовольствия позволил англичанину завладеть ситуацией. Тогда… Артур не скупился на попытки склеивать трескающееся доверие и чувства своего француза подобным образом. Однако чем больше времени проходило, тем меньше он придавал значения своим откровенно эгоистичным поступкам — конечно, ведь Франциск всегда так легко прощал его: всего-то стоило затащить его в постель и позволить взять себя больше, чем один раз за ночь. Но однажды французу попросту надоело подыгрывать, и после одного из десятка проступков своего супруга он лишь по нескольку дней игнорировал его — до тех самых пор, пока тот не соизволит по-человечески извиниться. Франциск отказался мириться постелью один, два, три раза… и Артур допустил мысль, что, по-видимому, супруг элементарным образом остывает к нему. И да, в общей кипе семейных ссор и проблем это до боли в желудке сводило его с ума. Он перестал приходить сам, потерял интерес и даже подумать боялся, что, если все-таки придет, француз снова ему откажет. Так странно, ведь раньше достаточно было только намекнуть… И через два месяца — когда, казалось бы, все было так хорошо — Франциск посетовал на то, что у них давно не было секса, Артур с горяча ляпнул, что не собирается давать ему только тогда, когда он «снизойдет» обратить на него внимание. Франциск не понял, почему его супруг столь взбалмошно отреагировал на обычную и естественную попытку подарить ему ласку, но и настаивать на близость не стал — мало ли, может, Арти опять на него обиделся… Так проходил месяц за месяцем, пока рассудок Кёркленда не затянула всепоглощающая и душащая каждый раскаленный нерв его организма ревность: если француз не хочет его, значит, у него наверняка есть кто-то ещё, с кем можно «коротать вечерки», ведь это просто немыслимо, чтобы он так долго держался без секса. И вместо того, чтобы сесть и без лишних эмоций всё обсудить, Артур начал придираться, обвинять супруга в несуществующих изменах и накручивать себя на самые грязные выводы о человеке, которого он, без сомнений, всегда любил и вряд ли когда-нибудь сможет погасить в себе чувства. И Франциск, что было крайне свойственно его характеру, недолго позволял себе отмалчиваться — если Артур хотел скандала, он его получал. Без промедлений. Всё это время англичанин обвинял Франциска и попросту отказывался понимать, что они оба безустанно топят друг друга в желчи. Он чувствовал себя преданным и униженным, и каждое «я люблю тебя», сказанное супругом, имело для него не больше правды, чем бесконечное «ведь у нас — демократия!», заявленное политиками с тошнотворных американских конференций. Это была обида, о которой он умалчивал. Умалчивал до тех пор, пока паранойя не въелась в его сердце настолько, что он сам решил, будто они с Франциском больше друг друга не любят. Он сказал это, думая, что тем самым избавит его от бремени признаваться первым, но по существу лишь только разбил ему сердце. Вдребезги. Настолько, что тогда… он не стал его останавливать. Просто позволил ему уйти. И Артур подумал, что все его подозрения оказались правдой. Как странно. Осознание вины обрушилось на него лишь только тогда, когда он понял, что потерял управление и через несколько секунд может расстаться с жизнью. Яркий свет, эхо и внезапная тишина… И он только сейчас… захотел попросить прощения.

***

Артур очнулся и, здоровой рукой схватившись за горло, жадно втянул воздух. Повернутый к нему спиной и стоящий около окна белокурый силуэт яркой кляксой расплывался перед глазами. — Франциск? — хрипло окликнул он, но светящийся кто-то не отозвался. Артур помотал головой, как бы пытаясь отойти от своего мертвецки крепкого сна, и ещё раз сфокусировал взгляд на уже менее плывущем силуэте. — Мэтти?.. — Кёркленд в буквально смысле почувствовал пламя на языке. Оно щиплет и заставляет глаза слезиться. — Мэтти, ты меня слышишь? — Слышу, — тихо отозвался мальчик, все так же не оборачиваясь и, по-видимому, облокачиваясь на подоконник. — Мэтти, я так рад тебя видеть… — признался Артур и, зажмурившись, попытался подавить в себе предательски сдавливающие душу эмоции. Мэттью лишь промолчал в ответ. Кёркленд хотел было что-то сказать, но мальчик, едва слышно выдохнув, перебил его: — Папа Артур, я знаю, что ты не любишь меня… — Голос его звучал так надломлено и тихо, что у англичанина спёрло дыхание. Это странно, но… сейчас он не казался ему ребёнком. — Скажи, ты все еще любишь папу? Ну, хотя бы немножко… — Он снова замолчал, как бы давая возможность отцу высказаться, но, ничего не услышав, продолжил обращаться к стеклу: — Папа больше не шутит и даже не улыбается… — И в этот момент тембр его голоса почти поглотила тишина. — Знаешь, я… очень скучаю по нему. — Мэтти… — только и смог выдавить Артур, но кислород вдруг сделался слишком горячим, чтобы вдохнуть и позволить себе произнести хоть слово. — Папа говорил, что всех любить невозможно, поэтому, если ты хочешь, то можешь не любить меня. — Мэтт, что ты такое говоришь!.. — Теперь и влага в глазах начала щипать. — Не знаю, плохо ли тебе, но папа очень переживает. Если ты вернешься, он тебя обязательно простит. — Мальчик шмыгнул носом и ладошкой потер глаза. — Я хочу, чтобы он был счастлив. Мне так плохо, когда ему грустно. — Мэтт, прошу тебя, прекрати. — Дрожа всем телом, Артур спрятал лицо в ладони и изо всех сил попытался не впасть в истерику. — Прости меня, умоляю. Прости, что не приходил к тебе — клянусь, это не потому, что я тебя не люблю. Я… Я просто не хотел, чтобы ты привязывался. Я… Черт подери… — Но слёзы начали душить. — Да что я за отец такой… Франциск тем временем в немом оцепенении наблюдал за стоящим у окна Мэтти и эмоционально разбитым Кёрклендом. Артур не мог его видеть — кровать стояла прямо рядом с дверью, но Мэтт каким-то странным образом почувствовал его присутствие: он обернулся, вздрогнул и, отойдя от подоконника, в растерянности застыл посреди палаты. Отец жестом приказал ему выйти, и мальчик в одно мгновение испарился в коридор. — Эй, Арти… — шепотом окликнул француз и присел на край кровати, уже настроившись терпеливо ждать, когда Артур перестанет прятать слезы и хотя бы на секунду попробует отдышаться. — Ты как?.. — Франциск… — Англичанин обнял себя руками и всё еще влажными глазами взглянул на супруга. — Спасибо, что пришел… — Он на какое-то мгновение отвел взгляд, но тут же собрался с мыслями. — Пожалуйста, забери Альфреда к себе домой. Не хочу, чтобы он меня таким видел. — К себе?.. — Тихо переспросил француз и почти сразу же поджал губы. Странно… он не ожидал, что их разговор начнется с такой очевидной формальности. Конечно, черт возьми, он его заберет: даже если его супруг упрётся рогом. — Заберу, куда же я денусь — я ведь всё еще несу за него ответственность. — Спасибо, — едва слышно пробормотал Кёркленд и, ладонью потерев глаза, на несколько мучительно долгих для Франциска секунд проглотил язык. Парень в неком разочаровании прикрыл глаза и с поразительно натянутой любезностью в тоне выдал: — Ладно, Арти, ты… Поправляйся. Звони, если что понадобится. Я рад, что вы с Альфредом в порядке. — Он хотел было улыбнуться, но тут же запаниковал от одного только вида, как Артура накрывает очередная волна истерики. — Черт, Арти, нет, ну ты чего. Все хорошо, все живы. Эй, ну прошу тебя… — Он до боли в конечностях хотел обнять своего маленького англичанина, но… — Франциск, — прохрипел Кёркленд и, подтянувшись к спинке кровати, обнял себя за прикрытые одеялом колени. — Лучше бы ты врезал мне. И не раз. Глаза француза расширились, и он хотел было что-то ответить, но англичанин не дал ему слова: — Знаешь, о чем я подумал, когда понял, что вот-вот окажусь по ту сторону?.. — Артур взглянул в выразительные голубые глаза супруга и заметил, как резко они посинели: синева… цвета мёртвого моря. — Что я бы хотел обнять тебя и за всё… попросить прощения. Голос Франциска дрогнул: — За всё?.. — Я всем испортил жизнь… Крошка Мэтти никогда меня не простит и… — Парень зажмурился и ему показалось, будто с плеч его падает бетонная глыба. Теплые слёзы потекли к подбородку. — Мне жаль… Прости… Прошу тебя… Клянусь, даже сейчас… Ты лучшее, что у меня есть… Артур почувствовал, как напряженные ладони супруга ложатся ему на плечи и, черт возьми… Так странно было снова слышать биение его сердца. И нежный… До дрожи любимый шепот: — Да-да, Арти… Я тоже тебя люблю.

***

Через несколько дней Франциск снова услышал виновато-дрожащий голос англичанина. Он позвонил и сказал: — Слушай, меня тут выписывают… Блондин вздрогнул, уже даже не ожидая услышать ничего хорошего. — Я рад за тебя. Всё зажило?.. Было слышно, как звякает проезжающая мимо Артура капельница. — Ты… можешь отвезти меня домой?.. — Да, конечно… — Француз в буквальном смысле ощущал, как кровь в его ногах густеет до состояния бетона. — Альфреда сразу взять или… потом привезти?.. Он спит, так не хочется его будить. — Ну и пусть себе спит, кто ему мешает? — раздраженно пробубнил англичанин, и его супруг невольно улыбнулся в динамик. — Тот дом, о котором я думаю?.. Кёркленд какую-то секунду выдерживал паузу, и француз мог сердце своё поставить на то, что он тоже улыбнулся. — Ты ведь лучше любого знаешь, кто я, о чем мечтаю, кто мои родители… — …И где твой дом, — закончил Франциск и, облегченно выдохнув, взглянул куда-то сквозь потолок. Спустя секунду умиротворенного молчания в трубку он все-таки не сдержался и подсолил Артуру всю романтику: — Кстати, милый, я уже придумал для тебя наказание. Да-да, очень жестокое. Через неделю пойдёшь со мной к семейному психологу. И нет. — Тон его голоса сразу же сделался серьезным. — Это не обсуждается.