Право на шанс

Прошло девять месяцев с тех пор, как я и мой муж помирились, решив жить вместе по-человечески. Граф по-прежнему не подпускал меня к кухне, ближе, чем на пушечный выстрел. Ну и пусть, всё равно он лучше меня готовит. Так что в этом нет ничего страшного. За исключением готовки, я старалась всё делать по дому сама. Зачем перекладывать на слуг то, что тебе самому по силам? Только слуги возмущались, соглашаясь с моим мужем по поводу того, что графине не пристало утруждать себя домашней работой. Тем более, на последнем месяце беременности. Да, я была беременна и находилась на девятом месяце. Видно, всё произошло в ту ночь любви, в «Красной голубятне»… Кстати, чувствовала я себя просто потрясающе и бессовестно счастливой, потому что ждала ребёнка от любимого мужчины. Даже сильная тошнота по утрам в первые три месяца беременности не могла омрачить моей радости предстоящего материнства. Все в имении поговаривали, что у меня и мужа родится мальчик. Причём свои прогнозы делали, глядя на меня и на то, что я обычно употребляю в качестве еды. Кислой, солёной и мясной пище я отдавала большее предпочтение. Отсюда люди и делали свои выводы. Я постоянно слышала комплименты в свой адрес. Каждый считал своим долгом сказать, как я похорошела. Существует примета, что если женщина во время беременности становится ещё красивее, то родится мальчик. А если у неё отекает лицо и выступают там же пигментные пятна, то родится девочка, поскольку девочки будто забирают красоту у матерей. А ещё, если даже на поздних сроках видна талия, будет мальчик. Да и походка у меня стала несколько неуклюжей, как у утки… Плюс меня охватила жажда активной деятельности. Пока Оливье был на службе у де Тревиля, а следом за мужем напросился и Джон, я отдала приказ о строительстве школы для местных крестьян. Надеюсь, идея с образованием для всех слоёв населения приживётся… А что? Всё равно делать нечего. Срок у меня уже приличный, не до путешествий. На кухню готовить меня не пускают, потому что я сущее стихийное кухонное бедствие. Прибирать в доме мне мешают, верхом ездить тоже нельзя. К интригам я охладела и больше их плести не хочу. Атос и Джон в Париже у де Тревиля… Что, спрашивается, делать бедной миледи? Вот и ставлю опыты в имении мужа. Но положительные моменты есть. Я подружилась со всеми нашими крестьянами и уже скоро помнила, как зовут каждого. От них я получала множество дельных советов о том, как правильно заботиться о детях. Несмотря на то, что мне уже доводилось рожать, я совсем не умела обращаться с маленькими детьми. Когда родился мой старший сын, я не имела возможности им заниматься, поэтому пришлось искать для него кормилицу. В то время я не могла себе позволить быть обычной женщиной и посвящать всю себя ребёнку. Да и моя служба у Ришелье не оставляла на это времени. Но теперь всё было иначе. Несмотря на то, что прошло уже девять месяцев, я должна была скоро родить и муж меня любил, я чувствовала себя, как в каком-то сне. Будто не своей жизнью я живу. Очень неприятное ощущение, что ты словно, без зазрения совести, пользуешься чужим счастьем, которое у кого-то украла. Мне до сих пор казалось, что моя нынешняя счастливая жизнь — всего лишь мираж, который рассеется, стоит мне протереть глаза. Как сон, который прекратится, едва я ущипну себя за руку… Не так-то просто изгонять из своей памяти и души призраков прошлого… Так вот я и жила в Берри после своего воссоединения с вновь обретённым супругом. Никаких приключений и риска. Никаких заговоров и интриг. Тихая и спокойная жизнь обыкновенной дворянки, которая счастлива в браке, любит и любима, сама занимается воспитанием и образованием своего сына. К тому же готовится к рождению второго ребёнка. Также я улаживала споры и разногласия между крестьянами, пока Оливье не было дома. Часто мне приходилось быть независимым экспертом в разбирательствах, касательно земельных участков и приданого, доводилось мирить родителей и детей. И, разумеется, судила неверных супругов. Но, вынося решения, я всегда руководствовалась правилом: «семь раз отмерь — один отрежь». Зная, каково становиться жертвой скорого и несправедливого суда, я всегда старалась разобраться в причинах поступков, не цепляясь к следствиям. Поэтому всех всё устраивало. Меня любили и мне доверяли, потому что знали: я никогда никого не буду судить, не разобравшись в проблеме, как следует. Ни у кого не возникали сомнения в том, что справедливость восторжествует и виновные будут нести ответственность, соразмерную с проступком. Оливье вполне разделял мои взгляды. Он, как и я, никогда не судил человека, не попытавшись вникнуть. Оливье бы простил крестьянина, который убил на его угодьях двух уток, чтобы накормить голодающую семью. Он бы даже ему денег дал, чтобы помочь в столь бедственном положении. Но он никогда не проявил бы снисхождения к браконьеру, который незаконно охотится на его земле, а добычу продаёт на рынке… Я тоже считала, что мой муж поступает более чем мудро. Оливье был очень доволен моей позицией. Постоянно говорил, как ему повезло с такой хорошей женой… Мне тоже повезло, что у меня такой замечательный муж. Любит меня, Джона и нашего будущего ребёнка. Верный, добрый, заботливый… Удивительно, как на людей отлично влияет счастье! В свою очередь, я делала всё, чтобы мой муж и сын мною гордились. Вела себя благопристойно, не перечила супругу (разве что мягко и не навязчиво убеждала в своей правоте). Хранила верность Оливье и была хорошей мамой сыну… Снизила налоги, чтобы облегчить жизнь крестьян. Они и работать стали охотнее, видя, что до них кому-то есть дело. Любой, кто знал меня в ту пору, когда я ещё была агентом кардинала Ришелье, сказал бы, что моя нынешняя жизнь однообразная и скучная. А мне и не надо острых ощущений. Зачем? Опять ставить под удар вновь обретённое счастье? Нет уж, премного благодарна! Лучше буду спокойно жить с мужем и сыном в его родовом замке и готовиться к рождению ребёнка! К тому же этих острых ощущений мне и дома хватало. Например, когда Джон изъявил желание уехать в Париж и пойти на службу к де Тревилю. Он потому и просился вместе с Атосом… «Ленивый мальчишка! Лишь бы от уроков отлынивать!» — думала я о сыне с ироничной досадой. Но меня брала и гордость за Джонни — по стопам отца идёт! Вот любит граф потакать сыну, ничего с этим не поделаешь! Я могла его понять: у него совсем недавно наладилась жизнь, он стал по-настоящему счастлив, у него есть сын и скоро родится второй ребёнок, да ещё и жена, которая пошла бы за ним пешком хоть на край света… Конечно, он стал намного добрее и мягче. Он всегда был таким, но сейчас это сильнее проявилось в нём. Ох, чует моя интуиция, он окончательно Джона избалует! А может быть, я ошибаюсь, и Джону уже вконец избаловаться не грозит? Да, вот и хвалёная мужская строгость в воспитании детишек, особенно сыновей! Но всё решилось само собой. Де Тревиль согласился принять Джона в свой корпус, где обучались военному делу дети мушкетёров, когда мальчику исполнится десять лет. Думаю, год наш сын потерпит, прежде чем исполнится его заветная мечта. Да и не особо-то мне хотелось, чтобы сын уехал от нас на несколько долгих лет учиться в Париж. Но, если уж Джон так пожелал, то я не буду препятствовать его счастью. Тем более, что его отец выбор сына всячески одобряет и поддерживает. Быстро спелись дуэтом, что я могу поделать… Так вот мы и жили. Без каких-либо приключений. В положенное время я родила мальчика. Красивого, здорового и крепкого. Как только я его увидела, то сразу поняла, что он мало походит на меня. Больше он похож на своего папу, графа де Ла Фер. Вот так всегда: вынашиваешь его долгих девять месяцев, рожаешь пять часов и мучаешься, а малыш изволил на папу быть похожим! Я вспомнила, как рожала своего старшенького восемь часов! Я думала тогда, что проще умереть. Две служанки и повитуха мне говорили, что с первым ребёнком всегда так, а со вторыми и третьими уже легче. В их словах есть смысл… Как только я родила, служанки подхватили маленький плачущий комочек, отмыли, нарядили, счастливому отцу показали и послали за кормилицей для крохи. Для Рауля де Ла Фер, как его назвал Оливье… Я хотела назвать мальчика Андре, но моему мужу больше нравилось имя Рауль. Чтобы в доме не было между мной и Оливье скандалов, назвали малыша Рауль-Андре. Почему-то считалось, что знатной даме вредно самой кормить ребёнка. Дескать, для здоровья вредно и грудь портит. Зачем напрягаться хрупкому тщедушному созданию, когда вокруг полно здоровых крестьянок, рожающих каждый год по ребёнку, которые смогут не то что одного, а троих выкормить? Если быть честной, меня такой образ мыслей приводил в недоумение. Ведь если я смогла благополучно выносить и родить ребёнка, из этого следует, что я и кормить его сама могу. Природа всё предусмотрела! Да и я, на второй день после рождения Рауля, уже была, более-менее бодренькая. Осложнений никаких не было. Не хочется казаться грубой, но меня ужасно бесило это кудахтанье нянечек, которые все в один голос утверждали: «мадам графиня, вы ещё так слабы и не оправились после родов! Вам очень вредно перенапрягаться, потому что роды отняли у вас много сил! Первое время вам лучше лежать в постели. Ни о каком самостоятельном кормлении не может быть и речи, пока вы не поправитесь и не встанете на ноги!» Кошмар! И это мне приходилось выслушивать даже на десятые сутки после родов! Вот именно такое отношение я и ненавидела, а также намерения нянек устроить мне постельный режим. Никогда не любила пассивность. Если я буду постоянно находиться в постели, то буду приходить в себя месяцами. Это тихий ужас! Мне приходилось буквально воевать за возможность самой кормить Рауля грудью! И вечно выслушивать кудахтанья (по-иному это назвать нельзя) о том, что я совсем не берегу своего здоровья и не слежу за собой. Хорошо, что хоть Оливье не примкнул к ним, а то бы мне вообще никакой жизни не было. — Делайте так, как моя жена вам говорит, — отдавал он распоряжение. — И не расстраивайте её. И тут же выслушивал всхлипы, охи-ахи-вздохи… И упрёки, что он «совсем не любит бедную графиню, не заботится о ней, хотя она ему уже второго сына родила»! Заботился мой муж обо мне и очень хорошо! Не перегибал палку, превращая свою заботу, любовь и внимание в удушающую чрезмерную опеку! В малыше Рауле не чаял души, старшему сыну с уроками помогал. А также вёл с ним разъяснительные беседы о том, что мама и папа его очень любят, и рождение второго ребёнка не говорит о том, что он перестал для нас существовать. Наоборот. Граф всячески внушал мальчику, что теперь он старший в семье после него, а также поддержка и опора для мамы, то есть для меня. Джон это прекрасно понимал и гордился. Раз у него появился младший брат, значит, он сам стал даже взрослее. Тем лучше. Два бесценных помощника тоже очень хорошо. Джон помогал мне с Раулем ничуть не хуже мужа. Мальчик рассказывал Раулю сказки о прекрасных принцах и принцессах, коварных злодеях, тёмных магах, драконах и эльфах с русалками и феями, о дальних неведомых странах и их жителях. Все сказки он выдумывал сам, в своей умной голове. Раулю они очень нравились, хотя он был ещё слишком мал, чтобы понимать смысл. А я советовала Джону записывать его сказки в тетрадках, чтобы из головы не вылетели, что он и делал. Я очень даже хорошо справлялась со своими материнскими обязанностями, которым была рада. Лучше самой заниматься своим ребёнком, чем ловить себя на мысли, что твой сын больше принадлежит мамкам-нянькам, чем тебе самой. Я хочу, чтобы первыми словами моего с Оливье сына были «мама» и «папа». Лично мне будет обидно, если первым словом у Рауля будет имя его няни. Да, я в этом отношении очень ревнивая. Уж такая, какая есть. Я искренне сожалела о том времени, когда не могла быть заботливой матерью Джону. Я не видела, как он растёт. Не я сидела возле его колыбельки, когда он болел; и не я успокаивала его, взяв на руки, когда у него прорезывались зубы. Я не видела, как он научился сидеть, ползать, ходить и говорить. Первым его словом было не «мама», а имя кормилицы, которая о нём заботилась и которую он считал мамой. Кормилицу, а не меня… Я помню, как однажды приехала, после очередного выполненного поручения Ришелье, навестить сына. Тогда мне было восемнадцать лет, а сыну два года. Встречать меня вышла его кормилица Виктория Сеймур, ведя Джона за ручку. Как сейчас помню эту сцену… — Миледи, как хорошо, что вы приехали! — восторженно приветствовала меня молодая женщина. — Виктория, я тоже этому очень рада, — ответила я на её приветствие. А потом подхватила сына на руки, прижимая к груди. — Мой хороший, как я по тебе соскучилась! Мой дорогой, мой ненаглядный! Джонни, я приехала, ты разве не рад? Но ребёнок расплакался прямо у меня на руках и принялся активно отталкивать меня своими маленькими, но сильными ручками. — Отпусти меня! Ты чужая тётя! Я к маме хочу! — кричал истошно Джон. Мне было больно, горько и обидно. Я не злилась на него. Он же пока совсем маленький и не понимает, как эти его слова рвут мне сердце на части. «… Ты чужая тётя! Я к маме хочу!» — Джон думал, что его мама Виктория, а не я. Перепуганная и потрясённая не меньше Виктории, я торопливо передала ей Джона. У Виктории он как-то сразу утих и перестал капризничать. — Виктория, он не узнал меня… — проговорила я едва ли не навзрыд. — Я чужая для него! Мой сын считает меня чужой женщиной! — Миледи, не расстраивайтесь, — подбадривала она меня. — Мальчик вас очень редко видит. Отвык, наверное. Но это не страшно. — Потом она принялась ласково разговаривать с Джоном: — Джонни, мой хороший, не бойся миледи Анну. Она твоя родная мама и очень тебя любит. Она так по тебе скучала, переживала за тебя. Ночей не спала и всё думала, как ты живёшь, хорошо ли тебе. Ты разве не помнишь маму? А она тебя ни на минуту не забывала. Будь ласковее с мамой, дружочек, хорошо? — Хорошо, — сказал ребёнок. — Так ты моя мама? — спросил он меня с любопытством. — Да, сынок, я твоя мама, — я робко подошла к Джону и пригладила его чёрные растрепавшиеся волосы, нежно и кротко улыбаясь ему. — Ты красивая, — Джон улыбнулся мне. — Мама, а почему тебя так долго не было? — Я работала, мой милый. Я должна была улаживать кое-какие дела своего банка, а это очень ответственная работа. Я хотела раньше к тебе вырваться, но у меня не получалось. — Почему не получалось? — спрашивал Джон. — Эти дела требовали моего участия, поэтому и не получалось. — Джон, — обратилась Виктория к ребёнку, — твоя мама проделала очень долгий и трудный путь, чтобы с тобой увидеться. Ты её даже не обнимешь? Виктория передала мне сына, а тот обхватил ручками мою шею. Держа на руках Джонни, я вошла в дом вместе с Викторией. Немного неприятно возвращаться к этому моменту даже сейчас. Именно поэтому я и отстаивала своё право самой заботиться о Рауле. Воевать пришлось даже за право поставить колыбельку Рауля в родительской спальне! Не хочу, чтобы он, когда станет постарше, потом считал меня чужой женщиной…