Понедельник семнадцатого

«Как странно знать, что мы не в ссоре, Болтать, не вспоминая ни о чем. В моих глазах уже не видно боли, Но ты и счастья след в них не прочел.»

Е. С. Пустовецкая.

Следующую неделю они разговаривали только по делу, по счастливой случайности дежурили в разные смены и не пили кофе в обществе друг друга. Они не ругались, а были лояльны и перестали цепляться за слова, соглашались. Избегали уединений: боялись, несмотря на воцарившийся «мир». — Мрачный ты какой-то. — Нормальный я. Эти изменения заметили окружающие. Ну правда, Брагин угомонился, был вежлив, а Нарочинская меньше язвила и не звала в пару его. Но мало кто из коллег заметил их ментальные диалоги: с губ срывались одни слова, совсем не означающие что-нибудь большее, — в глазах читалось другое. Молчания в операционных по началу заставляли персонал чувствовать дискомфорт: Олег прежде не замолкал, Марина стала еще более задумчивой, сдержанной. — Вероятно, мы поторопились. — Верно, надо было делать лапаротомию. Да и с разговорами во время курения на крыльце либо в помещении пришлось затянуть, вопреки тому, что они стали столь привычными. Если и прибегали к сигаретам, то молча. — Как ты? — Хорошо. — Как операция? — Тоже хорошо. «Дежурные» вопросы и «дежурные» ответы, столь нужные и, казалось бы, правильные. Но для чего они? — Чего задумался? — Нин, вот скажи мне: для чего я живу? Но зато появилось время подумать: нужен ли именно он, второй человек?

* * *

Марина вышла из ординаторской, потирая ноющую поясницу после операции, и, заметив около центральной стойки Олега, стремительно направилась к нему. Ее смена началась еще утром, все было обычно: приход, больной. Уже вблизи Олега, разговаривающего с регистратором, машинально завернула в сторону кофейного автомата, а после продолжила путь, заданный ранее. — Привет, — поздоровалась она, нарочно проведя рукой по его локтю, и облокотилась на стойку, поставив горячий стакан на поверхность. — Здравствуй, давно не виделись, — оторвавшись от наскучившей беседы, он поднял на нее взгляд. Мягкие пряди волос выбивались из прически после операции и спадали на лицо; темные тени во внешнем уголке подчеркивали ледяную, но теплую синеву глаз, делая их более глубокими. Олег остановил взгляд на них, и ему показалось, что у подошедшей есть вопросы к нему. — Слушай, Брагин, у меня плановая наклевывается, жутко интересная. Поможешь? — Хорошо. Сейчас вернусь, — Олег отошел, но, проверив карманы, понял, что мелочь кончилась. — Купить тебе? — ее голос заставил его обернуться и потупить взгляд. Она быстрым движением набрала и протянула ему нужную сумму. Он подошел к ней и вновь оказался слишком близко. Склонив голову на бок, стал всматриваться в ее лицо, словно пытаясь уловить двойной смысл. Не ожидал, что через неделю «соседка» подойдет к нему и свободно будет разговаривать. — Дай мне свой, — осторожная фраза заставила теперь Нарочинскую задуматься. Сказанное им воспринимается волнительно, словно разрешение. Точно ли Брагин имеет в виду только кофе? Марина опустила руку с мелочью, а другой осторожно передала стакан. — Ну, Нарочинская, расскажи, как ты? Давненько тебя не слушал. — Нормально. Ты как поживаешь? — усмехнувшись, скрестила руки на груди и ответила в той же манере. — Я? Я хорошо: работаю, по ночам сплю, не напиваюсь. — Слышала, что операцию на сердце успешно провел, поздравляю. — Спасибо. — Почему меня не позвал? — ей на самом деле несколько дней интересна причина: в тот момент она была свободна, делала обход, а Брагин всегда звал ее на сложные случаи. — Сказали, что ты занята, — соврал. — Ну-ну, избегаешь? — Марин, не начинай, — поморщился от ее фразы: она отчасти права. Олег специально попросил второго ассистента из другого отделения под предлогом, мол, вовсе не ее профиль, зная, что у нее возможность подойти есть. Несмотря на это, другие причины у него тоже были: — Операция была сложная и долгая, а ты и так почти сутки в тот день отработала, я подумал, что тебя явно не понравится простоять еще полдня в операционной, — легким движением руки он заправил ее прядь за ухо. — Я хотел позаботиться о тебе. Марина смотрела на проходящих мимо коллег, будто не слыша его объяснений случившегося, вертела папку бумаг в руках, ощущая в них какую-то опору. Вздохнув, она отстраненно ответила: — Забота проявляется не в этом. Доверие не заключается в ключах. Жизнь проходит. Я хотела, чтобы ты меня убедил, что все тот же. Но Олег, которого я знала, никогда бы не оставил лодку плыть по течению, он бы всеми силами направлял ее. — Ты сама не знаешь, чего хочешь, а я должен догадываться? Притянешь, оттолкнешь и по новой. Марина, которую я любил, не ходила вокруг да около: знала, что ей надо и что хочет. Она бы ни за что не сомневалась, в чью лодку сесть.

* * *

— Ты с Маринкой-то поговорил? — на ее плечах лежал плед, в чашке налит горячий чай. Нина заметила, что в Олеге что-то поменялось: как бы странно то не было, но в апреле Брагин реже уходил с женщинами под ручку из больницы, чаще говорил о том, что нужно взрослеть, и постоянно упоминал прямо или косвенно Нарочинскую. — Поговорил, — закинув ноги на соседний стул, буркнул он. Ну как поговорил? Расставшись на  фразах, брошенных друг другу почти вдогонку, считается «разговором»? — И что? — Нормально все, Нин! — повысил голос, но не потому что Дубровская раздражала его своим «любопытным носом». Ему не нравилась вся эта нелепая ситуация с ней. Выдержав паузу, продолжил: — Не буду же я перед Нарочинской клоуном скакать, как перед другими, если она мне не верит. Вот скажи мне: почему вы, женщины, первым делом начинаете трепаться о мужиках? « — Да и почти все отделения говорят о твоих похождениях, Брагин, а я все еще надеюсь создать семью и родить ребенка. — И что? И что, Нарочинская? Пусть, хочется им, ну на здоровье! Ты готова слушать остальных?» — Сам виноват, думать надо было, когда по бабам ходил. Друг мой, а точно ли стоит портить жизнь Марине? Ты же всегда в своем репертуаре: увидел, захотел, а после, извини, томление прошло. — Вот именно, что оно-то осталось. Они сидели еще следующие полчаса, в приемном отделении все спокойно: никто не падал, не сходил с ума от неразделенной любви и не пробовал обманывать пост ГАИ. Марина направлялась с результатами пациента в ординаторскую. Она успешно договорилась по поводу операции с бригадой врачей на назначенный срок, что не могло не радовать. Ей нравились искренние улыбки пациентов, перенесших хирургическое вмешательство: именно в эти моменты люди понимают, что в жизни важна сама жизнь и тратить ее на пустоту не стоит. Да, это ее работа, но нельзя быть хорошим доктором без человечности и толерантности. — Марина Владимировна, присядьте, пожалуйста. Вам очень ранимый мужчина хочет сказать нечто важное.

* * *

Неделя завершалась, а значит, настал день операции. Врачи согласились вступить в борьбу с внутримозговой гематомой — к ним заранее обратилась за помощью Марина. — Ты план хорошо изучил? Я оставляла его на столе еще в среду, — встречая его около входа в опер. блок больницы, первым делом поинтересовалась Нарочинская. — Конечно, еще спрашиваешь. У меня только один вопрос: ты сама эту методику написала? — придержал дверь, пропуская ее вперед. — Когда я работала в Штатах, у нас был похожий случай, благодаря ему и появился план. Они находились в предбаннике операционной и готовились к работе: мыли руки, надевали шапочки. Остальные коллеги ожидали за стеклянными дверьми, наблюдая за тем, как анестезиолог Константин вводит пациента в состояние наркоза, а сам лежащий считает в обратном порядке. — И да, одним из создателей его, как ты уже догадался, являюсь я, другим — мой муж… Бывший, — думала, что короткого объяснения будет достаточно, но все-таки сказала лишнее. — Ты была замужем? — казалось, что все остальное его вовсе не интересовало. — Ну и ты, Брагин, был женат когда-то, — не уступала ему. — А поподробнее? — Позже.

* * *

Инструменты глухо задевали друг друга; тела устало ныли от многочасовой нагрузки; на лбах постоянно, вопреки действиям мед. сестер, выступали испарины. Вне плана по ходу работы возникли осложнения — время операции затянулось. Врачи начинали заметно нервничать, особенно Марина. Она уже около получаса жалела о том, что не пошла по классической схеме устранения гематом, а выбрала свою методику. Казалось бы, все хорошо, но, конечно же, чему-то нужно посыпаться и нарушить собранную «конструкцию». «Асистолия. Все от стола.» Голос анестезиолога резанул уши, заглушая мысли одним словом. «Марина Владимировна, Вы меня слышите?» Она не оторвалась: ставила зажим. «Марин, это все.» Звонкий шепот Олега над ней заставил вернуться. Нарочинская не верила в неудачу. Так не должно быть, не сегодня, не здесь, не на плановой. Стянув перчатки и кинув их в урну, она включила кран и посмотрела в зеркало. — Ошибки не было. Организм так среагировал, нашей вины нет. Ты и без меня знаешь, что шансы делятся пятьдесят к пятидесяти, — смотря на ее отражение, Олег объяснял ей очевидные вещи. Марина присела на тумбу: вступившие слезы застилали глаза. — Что же теперь будет? Я же всех подставила.