Хорошие дети попадают в Нарнию

      Дни в палате интенсивной терапии шли в высшей степени скучно. Хотя и до этого они не блистали особым разнообразием. Мне делали кучу каких-то процедур, раз в несколько дней водили на КТ и проверяли анализы. Пару раз в день забегал доктор Махендра (иногда с ним приходили ассистенты или другие врачи), спрашивал о самочувствии и потом долго что-то объяснял, не скупясь на всякие заумные термины и определения. Вообще я заметил, что молодые специалисты не стремятся рассказать все пациенту доступным языком, чтобы его поняли, а как будто хотят выебнуться, мол, смотрите, какие я слова знаю. И им совершенно плевать, что перед ними- простой смертный, а не экзаменационная комиссия из строгих доцентов и профессоров. И всё-таки скука была смертная. Конечно, мне разрешили взять с собой любимые книги, но от долгого чтения начинало рябить в глазах и наступало быстрое утомление. С фильмами та же фигня. Вообще было нежелательно взаимодействовать со всякими там приборами, испускающими электромагнитное излучение, так как оно способствует развитию раковых опухолей. Но этого не избежать, ведь весь наш современный мир буквально пронизан разного рода мутагенами. Даже когда я очень долго слушал музыку, в голове как будто начинали стучать сотни маленьких противных молоточков. Но просто скучать целыми сутками было невыносимо. Я не заводил себе друзей среди других пациентов и не общался ни с кем, кроме врачей и медсестёр. Почему? Ну, во-первых, я социофоб, и если вы-таки дочитали до этого места, до должны меня понять. Таким людям очень сложно заводить знакомых, находиться среди большого количества людей, общаться с незнакомыми. Чёрт, мне страшно было даже позвонить и заказать себе пиццу, записаться к врачу на приём или вызвать такси. Из-за этого надо мной часто подшучивали, обзывали. Но, если честно, мне было плевать. Чувство обиды присутствовало только поначалу, а потом стало как-то…привычнее. Из-за того, что я практически не выходил из палаты, медсестры и врачи считали, что у меня началась депрессия. Мне прописывали какие-то таблетки, водили к местному психологу (мда, везде есть эти психологи), но на самом деле я был в норме. Просто во внутреннем вымышленном мире, который я сам себе придумал, было намного комфортнее. В деталях описывать его не собираюсь — это всё-таки слишком личное для меня. А во-вторых — просто не хотелось. Мне было хорошо и одному, и с Джерардом, хоть его и не было рядом.       Я много думал о том, что со мной будет. Операция пройдёт более-менее удачно, меня через какое-то время отпустят домой. В школу я, скорее всего, не буду ходить, ибо теперь для организма опасна любая инфекция, так как иммунитет ослаблен. Скорее всего, сердобольные психологи заставят меня посещать какое-нибудь «общество поддержки», где собираются больные или экс-больные раком и обсуждают свои болезни, пытаются поддерживать друг друга. Но при этом призывают «прожить этот день как самый лучший» и «доказать миру, что ты сильный, что ты сможешь»… Что именно ты сможешь, не уточняется. Выжить? Это не зависит от человека. Это происходит по воле судьбы, а ты должен просто пытаться жить, принимать лекарства, проходить курсы химиотерапии и не рыпаться, а то получишь по ушам. Я не пессимист, просто таков закон жизни. Однако врачи считают общества поддержки своего рода психологической помощью для онкологически больных подростков. Хотя нет там никакой помощи, сплошной вынос мозга и давление на психику. Откуда я это знаю? Однажды я стоял в очереди в кабинет, а передо мной была одна девчонка. От нечего делать мы познакомились; её зовут Бриджит, ей пятнадцать лет, и у неё рак лёгких (ввсе общем-то, всё, что достаточно знать о человеке в онкодиспансере). Она болеет уже больше года, за это время ей делали операции, она впадала в кому, проходила химиотерапию. А пока она жила дома, то ей надо было ходить в общество поддержки. Это общество собиралось несколько раз в неделю в каком-то маленьком клубе недалеко от церкви, располагавшейся в нескольких километрах от городка, где жила Бриджит. Собираются подростки где-то с половины штата, садятся в кружок и начинают по очереди говорить имя, возраст и болезнь. Потом рассказывают о том, как они борются с раком посредством своих хобби, обсуждают прочитанные книги, просмотренные фильмы и прочие мелочи. А ещё там есть главный — ну, кто-то вроде председателя. Да, конечно, там иногда бывает интересно, заводишь себе друзей и так далее. Если честно, она чем-то похожа на меня. Наверное, своим отношением к жизни: такая же грубоватая, саркастичная, любит язвить, реалистка до мозга костей (хотя почему-то другие люди называют нас пессимистами). Правда, по поводу общества поддержки — это лишь её стороннее мнение, которое может и не совпасть с моим, но почему-то я ей верил.       Ещё я очень скучал по брату. Просто безумно скучал. Мне не хватало его сексуального голоса, красных волос, пахнущих ароматным шампунем, тонких, но сильных рук с проступающими венами, старых толстовок, убитых конверсов, которые он имел привычку носить до тех пор, пока они не начнут разваливаться. Мне ужасно не хватало обнимашек с ним и этих очешуенных моментов, когда он шептал мне на ухо: «Я люблю тебя, бро». Нет, конечно, Джерард не забыл меня: мы каждый день переписывались, созванивались, он присылал мне всякие видео, картинки, фото из своей жизни. Когда мы говорили по скайпу, он играл мне на гитаре и пел (он охуенно поёт), показывал свои рисунки и даже (!) читал мне вслух интересные комиксы. Но я хотел видеть живого Джерарда, а не тупое, хоть и двигающееся, изображение на экране. Он покупал мне книги, новые наушники, всякие вкусняшки, всякие мелочи, один раз купил эмо-подводку, как у него, и передавал всё это через санитарок. Не знаю, зачем это было мне, но от этого всегда становилось очень радостно и тепло на душе. Чёрт. Похоже, я влюбился в своего брата.       Когда я лежал ещё в обычной палате, приходила мать. Джерард сидел у меня часами, мы болтали, держались за руки, обсуждали всё подряд. А она заглянула только один раз. Похудевшая, осунувшаяся, постаревшая. Она даже почти не разговаривала со мной. Долго что-то обсуждала с мистером Махендрой и, вроде бы, подписала согласие на операцию.