Хорошие дети попадают в Нарнию

      Незадолго до дня Х ко мне всё-таки пришёл Джерард. Был выходной, и медсёстры в виде исключения разрешили нам встретиться в холле на первом этаже. Когда я увидел его, то сначала не узнал: Джерард ужасно похудел, вытянулся и выглядел очень бледным и подавленным. Он был одет как обычно, в серую худи и старые джинсы. И голубую накидку. От его вида у меня что-то защемило в сердце, но я постарался вести себя как можно непринуждённее: — Привет, Джи! — мы поприветствовали друг друга и обнялись, — выглядишь не очень. — Привет, — он пропустил мимо ушей моё замечание; видимо, тут всё должно быть и так понятно, — как ты вообще? — Да… Ничего, — из головы вдруг всё совершенно вылетело, — ничего. Жить можно. Ты как? Джерард как-то натянуто улыбнулся: — Да вроде тоже. Линдси уехала в Европу учиться по обмену. Года на два, вроде. Так что я теперь один, и без тебя непривычно, — тут он поджал губы и крепко схватил мою руку, — мать приходила недавно, сказала, что собирается покупать себе новую квартиру, и мы будем теперь жить одни. Перепишет на меня.       Мда, конечно, я ожидал от неё любого выкрутаса, но только не этого. Я неизлечимо болен, мне предстоит операция, длительные курсы химиотерапии и дорогостоящего лечения, к концу жизни, может, вообще стану лежачим больным, потом и вовсе отъеду. А родная мамаша бросает нас и взваливает меня на плечи бедного Джерарда, у которого впереди ещё вся жизнь, а ему придётся угробить на это свои лучшие годы. Меня аж передёрнуло от такой «перспективы». — Майки, — сказал Джерард, — я скучал. Мне вдруг стало ужасно жалко его. Бедный братан, он уже и так весь на нервах, и даже не представляет, что ему ещё предстоит. И я понял, что херовее, чем болеть раком, может быть только иметь близкого человека, который болеет раком. Мы не виделись, казалось, целую вечность. Но говорить было совершенно не о чем. Просто держались за руки и смотрели друг на друга. Наконец я не выдержал и произнёс слова, которые просто обязан был произнести: — Слушай, Джи… Прости меня. — Ты о чём? — он шире открыл глаза и отбросил с лица прядь волос. — Ты ни в чём… — Послушай, это неважно. Просто прости меня за то… что есть. И что будет. Ведь я прекрасно понимал, в чём кроется причина синяков под глазами моего брата, его худоба, бледность и бессонные ночи. Кажется, он тоже меня понял. Джерард немного смутился, улыбнулся и перевёл разговор на другую тему: — Чувак, крепись. Ты ДОЛЖЕН поправиться. По крайней мере, на данном этапе. И возвращайся домой, у меня для тебя есть сюрприз. Что за сюрприз, я спрашивать не стал, это было бы слишком глупо. Чувства к брату заиграли в душе с новой силой. И тут он как будто прочитал мои мысли: — Слушай, Майки. Я тебя люблю, — и опять до боли сжал мою руку, видимо, желая, чтобы я понял, что речь идёт не просто о братской любви. Хотя откуда мне знать? От неожиданности я покраснел, как мак. Голова нудно, противно заболела — наверное, волнение. Не дожидаясь ответа, Джерард сгрёб меня в охапку, и мы пошли в какой-то тёмный угол возле лифта, подальше от посторонних глаз. Кажется, люди начали на нас оглядываться с излишним любопытством. — Я тебя тоже, Джи, — тихо ответил я, когда мы спрятались. И тут он поцеловал меня в губы. Сперва я немного охуел, но потом что-то сказало во мне: «Неужели это не то, чего ты так хотел?» Да, это было то. Но не так же внезапно. Наверное, я остолбенел от удивления, потому что Джи виновато посмотрел на меня и сказал: — Прости, я не… Короче, забей. Но теперь ты — самое важное, что есть в моей жизни, и даже не представляешь, насколько. Я буду жить ради тебя. Я буду делать всё, что от меня зависит, чтобы помочь тебе. Ты только держись… Ладно, извини, давай не будем о грустном, — и поправил свои красные волосы.       Я смотрел на него и не верил своим глазам. Куда подевался тот дерзкий, слегка циничный, гордый, харизматичный Джерард? Передо мной стоял самый обычный мальчишка — сконфуженный, растерянный, с грустными глазами и подтёкшей тушью вокруг них. Может, я последний раз его вижу — всё-таки разные случаи бывают, особенно на операциях. А он меня совершенно точно последний раз видит таким. От этих мыслей в горле встал шерстяной комок, и, по-видимому, недовольное этим фактом новообразование в моей голове заныло с новой силой. Хотелось зареветь от боли и жалости то ли к себе, то ли к брату, но я решил, что соплей на сегодня уже хватит, и раздумал. Поэтому просто крепко, насколько мог, обнял Джерарда и уткнулся ему в плечо. Его куртка пахла крепкими сигаретами, кофе, мужским одеколоном и почему-то корицей. Лучший в мире запах. Через пару секунд его руки уже лежали на моей талии, наши губы опять сплелись, но на сей раз уже вдвое крепче. Он прижал меня к себе и начал гладить по спине, слегка царапая, а потом всё сильнее впиваясь ногтями в кожу. Я чувствовал, как он облизывает мои губы, целует их и слегка покусывает, словно пробуя на вкус. Одна рука Джерарда продолжала обнимать меня за талию, а другой он вцепился в мою кисть и сжал её до хруста пальцев. Я ещё не совсем понимал, что происходит, но тоже обнимал его в ответ, гладил по голове и целовал тонкие, слегка обветренные губы. По телу разливалась какая-то приятная теплота, даже боль как будто исчезла. Блин… это было невероятно. Сейчас мне меньше всего хотелось думать о каких-то там онкологиях и операциях. Я просто прижимался к Джи всем телом, отвечая на его глубокий, горячий, но всё равно какой-то робкий поцелуй. Так прошло минут пять, пока кто-то не вышел из лифта. Мы решили не палиться и снова вышли в коридор, но не размыкая рук. Я смотрел на брата, любовался каждой чертой, каждым сантиметром его лица, и не смог удержаться, чтобы не потрепать его мягкую щёчку. Глаза Джерарда блестели, брови поднялись домиком, красные волосы растрепались, щёки зарумянились. Он мило улыбнулся, обнажая свои маленькие белоснежные зубы, и мне показалось, что в этот момент он был счастлив. Я не мог думать ни о чём другом, кроме как о поцелуе с парнем, чёрт возьми, моей мечты, как бы странно это ни звучало. — Всё будет хорошо, малыш. Всегда продолжай бороться, — шепнул он мне на прощанье.       Мне много раз приходилось слышать подобные фразы-пожелания от моих знакомых, которые узнали, что я болен раком и решили поддержать меня. Но от них я не чувствовал никакой энергии, настоящей поддержки; они говорили это как-то пусто, машинально. Хотя все их речи, которые должны были «зажечь во мне огонь», состояли из одной этой фразы, произнесённой разными способами и на разные лады. Джерард же сказал мне это в первый раз, но в неё было вложено столько любви, столько души, что опять захотелось плакать.

***

      — Доброе утро, Майкл! — Паркс и ещё какая-то медсестра разбудили меня, когда за окном чуть брезжил рассвет. Они дали мне переодеться в операционную рубашку. Затем Паркс промыла мне катетер и вставила туда тоненький шланг от капельницы. Доктор Махендра в марлевой повязке забежал в палату с какой-то толстой папкой. Он пытался выглядеть бодрым и даже подбодрить меня, но получилось плохо. Я же не мог ни о чём думать, кроме того, что было вчера, хотя следовало бы сосредоточиться перед операцией. Кто знает, что случится потом, после неё, если вообще случится?.. Поцелуй Джерарда до сих пор горел на губах. Но вскоре и мысли стали мешаться — в капельнице было какое-то сильное успокаивающее лекарство. Или снотворное. В голове откуда ни возьмись начали всплывать эпизоды из разных книг и фильмов, причём все и сразу (наверное, сейчас бы мне позавидовал даже самый опытный фикрайтер). Глаза затягивала серая дымка, но, в принципе, я ещё мог видеть, слышать какой-то шум, разговоры вокруг себя. На грудь прикрепили присоски от кардиоприбора и маленькие датчики. Наконец, меня переложили на каталку и повезли куда-то (хм, интересно, куда же меня могут везти в день операции? п.с. сарказм)). Надо мной по потолку проплывали узкие, ослепительно-яркие полоски люминесцентных ламп, мимо проходили врачи и пациенты, провожая каталку какими-то странными взглядами. В глазах двоилось, поэтому они были больше похожи на пришельцев, которых мой брат часто рисовал в своих комиксах, чем на людей. Мои глаза, видимо, решили, что теперь можно пожить своей жизнью, и самовольно скосились вбок. Там, за стеклом, за многочисленными корпусами больницы, должно быть, кипела жизнь, по которой я уже успел соскучиться.       Потом грохот грузового лифта, болезненно стучащий по ушам. Потом опять какие-то совершенно белые коридоры, идеально прокварцованные и простерилизованные. И свет. Буря электрического света, хотя ламп нигде не было видно. Я попытался пошевелиться, но тело уже, по ходу, не подчинялось мне, да и мозг совсем затуманился. Вот и операционная — как будто из-под воды послышался чей-то голос: «Приехали!» Надо мной висели огромные бестеневые лампы, похожие на макеты космических станций. Относительную тишину нарушил уже почти неслышный, но противный писк кардиоприбора. Ко мне подошла незнакомая операционная медсестра с белой папкой в руках и начала что-то читать вполголоса — наверное, историю болезни. Затем она улыбнулась, отложила папку, взяла в руки то ли насадку для шприца, то ли иглу и произнесла: «Ну что ж, удачи, Майкл Джеймс!» и сменила мешок для капельницы. Тут в операционную вошли несколько человек; среди них я узнал своего доктора Махендру, какого-то профессора из нашей больницы, а остальные, наверное, были интернами или практикантами. Практически совсем вырубаясь, я почувствовал, что по моей башке возят чем-то холодным. Последнее, что мне запомнилось — анестезиолог, который подошёл ко мне с победно поднятым вверх шприцем, нащупал вену и с жутковатой улыбкой сказал: «Спокойной ночи!». И плавно вколол мне в вену лекарство. Перед глазами тут же пошли круги, щёки почему-то нестерпимо защипало, в лоб как будто воткнулись тысячи нано-иголочек. Показалось, что гравитация исчезла, или что меня высадили без должной экипировки где-нибудь на Плутоне, и я теперь улетаю в бескрайнее космическое пространство. Я попытался заорать, не знаю, правда, получилось или нет. Но всё это длилось около доли секунды, а дальше — сплошная чернота.