Frail.Helpless.Weak.

День для Стайлза начался как нельзя лучше, потому что это было едва ли не первое утро за несколько недель, когда он проснулся и не почувствовал себя усталым сразу же. И именно поэтому у него было до ужаса прекрасное настроение. С самого утра почти все было идеально. И даже это самое «почти» стало уже настолько привычным, что нисколько не расстраивало Стилински. Стайлз давно понял, что от Дерека ему ничего не обломится, поэтому зависал по утрам, смотря в одну точку и мечтая о нем, уже не так долго. Наверное. Стайлз думал о Дереке постоянно, смотрел в потолок или на стену, мечтая. Он мечтал о прикосновениях Хейла, таких теплых и нежных, а может, и страстных, которыми тот одаривал эту свою Кейт. Стилински отчаянно желал, чтобы Дерек еще раз посмотрел на него, как тогда в раздевалке, но Хейл еще ни разу не обернулся на него. Больше всего на свете Стайлз мечтал о том, чтобы они просто поговорили. В его памяти еще свежи были воспоминания о том, как Хейл смотрел на него в раздевалке. Прямо на него, без просьб, без лишних слов. Сам захотел, просто поднял глаза, поздравил его, черт подери, заметил. Прикоснулся. Ох, черт возьми, Стайлз шел по опасной дорожке любви к нему, Стайлз проваливался в это чувство с каждой секундой еще сильнее, чем раньше, и это было, Господи Боже, больно. До ран в сердце, до сбитых о стену костяшек. Это было ужасно, ведь при каждом взгляде на Дерека, при каждом услышанном его слове издалека, при каждом упоминании этого придурка Стилински чувствовал, как медленно угасает надежда в его груди. Когда ладонь Дерека коснулась плеча Стайлза тогда, в раздевалке, парень иррационально и глупо в глубине души подумал, что у них все еще может быть нормально, что они еще каким-то боком смогут быть вместе. Но после того случая Хейл о нем даже не вспомнил. И это не было кощунством или издевательством. Это было жизнью, которая, тварь недоделанная, каждый день била Стилински все сильнее и сильнее, а он все подставлял под удары новую и новую щеку. Ему казалось, что вся его душа в синяках, а разум в ссадинах. Потому что так, черт подери, нельзя. Нельзя выворачивать чужую душу наизнанку, просто потому что ты есть, нельзя топтать кого-то своим равнодушием. Потому что Дерек Стайлза не терпеть не мог. Для Дерека Стайлза просто, черт возьми, не существовало. — Как это? — Стайлз смотрел в лицо Эллисон. В его сердце жгло, потому что она улыбалась, читая сообщения от Скотта, который сегодня не пришел — бросил Стайлза одного в этом святилище похоти и разврата под названием «школа», — ибо сдавал на права. — Ну. Любить кого-то, кто любит тебя? На самом деле, Стилински не нужен был ответ, он просто хотел, черт подери, сравнить. Что чувствуешь, когда тот, по кому твой разум так сходит с самого себя, ощущает в твою сторону то же самое. — Как будто каждый день праздник, — Арджент улыбнулась Стайлзу, а тому захотелось врезать ей, чтобы больше не могла улыбаться. К черту. Не ему. — Каждое утро вспоминаешь его и хочется улыбаться, жить дальше. Проводить время с ним, мечтать слышать его каждую минуту. Скучать каждую секунду, проведенную раздельно. В груди сразу салют, когда он тебя целует… — Хватит, — прошептал Стайлз, жмурясь и пытаясь сдержать подступившие чертовы слезы. Он не плачет, черт возьми, Стайлз Стилински не плачет. Даже если кто-то чувствует то, о чем он может исключительно мечтать. — Стайлз? Что с тобой? — взволнованно спросила Эллисон, касаясь его руки ладонью. В голове парня пролетело сравнение: ее руки не мускулистые, пальцы не твердые и намозоленные, прикосновение не теплое и такое нужное. Стайлз знал того, чьи руки подходили под то описание. Стайлз, черт подери, до разрыва сердца любил его. — Я влюблен, — выдавил из себя парень, пряча лицо в ладонях и тяжело дыша. — Что?.. Но это же хорошо! — Арджент искренне улыбнулась, будто бы верила в свои слова, за которые Стилински хотелось ее прибить к чертям собачьим. Он ненавидел это чувство, теплящееся в его груди, черт подери, он ненавидел Дерека, за то, что любил его так сильно, что аж в висках долбало его именем каждый день двадцать четыре на семь. — Это не хорошо! Совсем не хорошо! — выкрикнул Стайлз, шумно вдыхая и шмыгая носом. — Знаешь, как я себя чувствую? — яростно процедил сквозь зубы парень, наклоняясь к Эллисон, которая сидела на пару ступенек ниже. — Как будто медленно умираю. Я как будто люблю солнце, понимаешь? Девушка испуганно смотрела на Стилински, раскрыв рот. Стайлз уже хотел уйти, когда Арджент прервала повисшую тишину: — В смысле… обжигаешься? — предположила Эллисон. — Не бойся, так бывает… — Я не об этом! — вновь перебил Стайлз девушку, напрочь забыв о манерах и сбрасывая с плеча руку, которую Арджент туда положила, пытаясь его подбодрить. — Я о том, что я могу видеть его, смотреть, греться в лучах его славы. Но я не могу к нему прикоснуться. Да уж, в голове Стилински это звучало куда менее официально и пафосно. Когда он это сказал, создалось ощущение, что он своровал откуда-то цитату и придал ей еще больше «цитатного» вида. Серьезно. Как будто открыл страницу какой-нибудь ванильной девчушки и прочитал статус. — Стой, погоди… Его? — да уж, Эллисон должно было удивить многое, хотя бы то, что Стайлзу разонравилась Лидия, но, черт, она заострила внимание только на том, что его избранником стал кто-то мужского рода? Серьезно? — А ты гомофоб? — ответил вопросом на вопрос Стилински. — Если да, прости, что не оправдал твоих ожиданий, — Стайлз гневно сверкнул глазами, резко поднялся с места и пошел в сторону школы. — Нет, Стайлз, стой! — крикнула ему вслед Арджент. Стилински слышал, как она тоже вскочила и бросилась ему вдогонку. Наверное, он выглядел, как обиженная девочка. И раньше Стайлз бы сказал, что для него такое поведение несвойственно. Но в данный момент он уже не мог точно сказать ничего. Его сжигало изнутри это чувство, которое все почему-то зовут любовью. Стайлз бы назвал это чертовым ядом, текущим по всему телу. Потому что, черт подери, его надежды нещадно рвали, бросали на пол и топтали, топтали со всей силы, он почти физически ощущал, как его сердце вырывает из груди этот скупой и сухой взгляд Дерека мимо него, как его горло рвется от беззвучных криков каждый раз, когда Хейл целует Кейт прилюдно, черт подери, засасывает ее лицо нахрен, Стайлз едва ли не стонал каждый раз, когда в его мозгу проплывало это до боли врезавшееся в подкорку имя, приносящее одну лишь боль, черт возьми, чистейшую и ужаснейшую, болело все и болело ужасно, Дерек резал Стилински всеми теми словами, что говорил не ему, Стайлзу так не хотелось любить его, так хотелось знать, что он не любит Хейла, что он едва ли не срывался, когда видел юношу, едва ли не хватал его за грудки, не прижимал спиной к шкафчикам и не орал в лицо «Я не люблю тебя, не люблю, не люблю!», потому что, черт, он его ненавидел, ненавидел за то, что он был таким идеальным, прекрасным, за то, что этого чертова Хейла хотелось любить и почитать, Господи Боже, с ним хотелось проводить вечера, говорить, мечтать о чем-то, просто, мать твою, познакомиться, но это все было простыми желаниями, такими далекими и невозможными, что Стайлз медленно умирал от этого, серьезно, он чувствовал, как разлагается изнутри на молекулы из-за долбанного равнодушия одного-единственного человека. Кто же знал, что Дерек чувствовал почти то же самое? Стайлз даже представить себе не мог, что Хейл ночами стонал в подушку, потому что не мог смириться с тем, как он реагировал на этого подростка, который самого Хейла, к тому же, по его мнению, терпеть не мог. Стайлз любил пустоту, того, для кого его не было. Дерек же до одури был влюблен в того, для кого был кем-то, достойным лишь презрения. Черт, Хейлу так хотелось подойти к Стилински и мирно спросить, что же он сделал не так. Но по каким-то только ему одному понятным причинам он этого все еще не сделал. — Стайлз, я совсем не против того, чтобы ты влюблялся в парней… — начала было Эллисон, догнавшая Стайлза и попытавшаяся остановить его. — Круто, — бесстрастно перебил ее Стилински, даже не взглянув в ее сторону, и ускорил шаг, чтобы зайти внутрь школы и там уже скрыться от множества чужих взглядов в толпе. Хотя, было бы от чего скрываться. На него все равно никто не обращал внимания. Все его мысли занимали лишь Дерек и мысль о том, как, черт подери, избавиться от него. Хейл пробрался везде — он был в голове, по нему тосковала душа, а в сердце рядом с дырой после смерти матери медленно возникала вторая, с табличкой «любовь к Дереку Хейлу. Не подходить: опасно». Потому что любить кого-то вроде него всегда было опасно. Они популярны, им плевать на окружающих. Вертятся в своем кругу, получают от других тонну зависти и почитания, а сами внутри прогнившие ублюдки. Так Стайлз хотел думать. Так Стайлз думал о компании Дерека. Самого Дерека Стайлз считал гребанным божеством. Потому что он защитил его от Джексона — пусть Стилински этого не хотел, чтобы не казаться слабеньким мальчиком, это было до ужаса приятно, — потому что вспомнил о нем тогда, когда должен был думать исключительно о себе. В момент собственной славы. Черт подери, это было сложно. Стайлзу хотелось вырвать с корнем мысли о Хейле из своей головы и Хейла из своего сердца, но при этом он мечтал вновь взглянуть на него, поговорить с ним, прикоснуться, просто заслужить его взгляд. Черт, Стилински был влюблен в самого популярного ученика своей школы, как чертова девочка-подросток. Он чувствовал себя, как чертова девочка-подросток, если быть до конца честным. Вот только девочка-подросток не могла быть геем. От определения. А Стайлз мог и Стайлз был. И это было то, что сводило Стилински с ума вкупе с Дереком. Ему приходилось быть до ужаса осторожным, что никто не узнал, ведь если бы его ориентация стала достоянием общественности, ему пришлось бы терпеть не только любовь к Хейлу, который бы начал его презирать, но еще и нападки учеников его гомофобской до костей школы. Да уж. Секреты — не к Стайлзу, слишком болтлив. Кто знает, почему еще никто не знал о голубизне его ориентации. Возможно, потому что Стилински все еще дорожил своей более-менее спокойной жизнью. Именно поэтому Стайлз еще не подошел к Дереку. Он мечтал, думал и грезил об этом, в его голове уже назрела речь, которую бы он сказал Хейлу. Ты меня, скорее всего, не знаешь или не помнишь, но я Стайлз. И я люблю тебя, чтобы ты знал. Прости, если это тебя задевает. А уж сколько раз Стилински стирал этот текст из сообщения, которое хотел отправить Дереку… Он хотел. Серьезно. Но он боялся, что Хейл просто рассмеется ему в лицо. Что раскроет его позорный секрет ориентации. Что просто к чертям собачьим разобьет его и без того разломленное сердце. Стайлз не хотел смотреть в глаза отцу после того, как он бы узнал о том, что его сын по всем параметрам не оправдал его ожиданий. Что его сын не заведет отцу внуков. Что его сын не обзаведется нормальной семьей. Что род Стилински просто прекратится на Стайлзе, на самом слабом и глупом звене их родового дерева. Черт, Стилински слишком не хотел расстраивать отца, что был готов терпеть эту ноющую боль в сердце и сходить с ума. Лгать всю свою жизнь. Жить в страхе, что его тайна наконец раскроется. И при этом хотеть этого, чтобы тот, кого он до боли любил, хотя бы обратил на него внимание. Понимаете, что случилось бы, если бы Стайлз знал, о чем думал Дерек во время тренировок и уроков, да и вообще всегда? Стилински бы наверняка разорвался на части от того, сколько чувств бы его атаковало. Грусть о потраченном времени. Радость от новости. Стыд от собственной глупости. И еще многое-многое-многое… А Дерек только и строил в голове планы да писал сценарии их со Стайлзом будущей жизни. Общий дом, поцелуи на ночь, ласковые слова и прогулки за ручку, они одни посреди целого мира. Вдвоем. Лишь одно слово «мы», не «ты и я», нет. Только вот их общая нерешительность на корню убивала возможность возникновения этого самого «мы». Пары Стайлза и Дерека, а не их двоих по отдельности, ждущих чуда и жаждущих друг друга. А еще эту возможность убивало наличие у Хейла подружки, а у Стилински — приобретенной несколько месяцев назад ненависти к себе и уверенности в собственной никчемности. Стайлз видел себя уродливым. Его глаза казались ему слишком большими и оттого некрасивыми, но Дерек был готов вечность смотреть в них, пытаясь понять, какого же они цвета, такого чистого и бесконечно прекрасного цвета. Для Стилински губы были чем-то вроде уродливой тонкой полосы непонятного цвета, но, Господи, Хейл был без ума от этих губ, искусанных и блестящих, когда Стайлз их облизывал, Хейл просто до чертиков в голове мечтал впиться в эти губы своими. Худоба Стилински была для него самого чем-то страшным, болезненно выглядящим, как и бледная кожа с родинками, но Дереку было плевать на мнение самого Стайлза, он просто восхищался тонкими запястьями парня, мечтал ощутить вкус его прекрасной белоснежной кожи и посчитать все эти родинки на теле, лежа рядом. Черт, Хейл просто обожал образ Стилински, но также сильно он любил его личность, ибо наблюдал за парнем так часто, как мог. И как же сильно он мечтал выбить всю дурь из его головы и заставить перестать ненавидеть себя наконец. Потому что самобичевание Стайлза переходило всяческие границы. Вся-чес-ки-е. — Стайлз, ну не обижайся на меня. Не подумай, что я нетерпима к ге… — завела свою шарманку вновь Эллисон, пытаясь достучаться до Стилински, но тот был непреклонен. Просто шел вперед. — Да заткнись ты уже! — не выдержал парень, когда Арджент завела тему про геев вновь. — Ты можешь не говорить об этом в людном коридоре школы?! — прошипел Стайлз, сурово глядя на девушку. — Ты меня уже задолбала, Эллисон, хватит говорить со мной об этом, ты меня все равно никогда не поймешь. Вот вернется твой Скотт с экзамена на последние уроки — болтай с ним, сколько твоей душе угодно, люби его, восхищайся, целуй хоть взасос, ты же имеешь на это полное право, а от меня, будь добра, отвали со своими любовными разговорчиками. Да, это прозвучало грубо, и как только Стилински отошел быстрым шагом на пару метров вперед, тут же пожалел о том, что сказал. У него просто снесло крышу, ей-богу, перед глазами все темнело, пока он это говорил. Если честно, парень даже не собирался кричать на Эллисон, которая была его хорошей подругой, и даже на секунду побоялся, что она в отместку расскажет всем о его ориентации, но потом Стайлз понял, что Арджент — не такая, не выдаст его секрет из-за какой-то ссоры. Все равно извиниться перед девушкой стоило. Потому что Стилински вполне могло прилететь от Скотта за такое обращение с его любимой… Жаль самому Скотту не могло прилететь от Дерека за ругань с его любимым, потому что до Стайлза ему не было никакого дела. — Итак сегодня мы поговорим о… — начал тренер Финсток свой урок экономики, кажется, третий для класса Стилински по счету, и за спиной Стайлза уже сидел Скотт, вернувшийся с экзамена по вождению в хорошем настроении, что говорило о хорошей сдаче. Впрочем, Стилински на права не сдавал, а водил уж получше Скотта. — Простите, что прерываю урок, — внезапно раздалось в кабинете из-за раскрывшейся двери, — но мне нужно кое о чем у вас спросить. С первых звуков Стайлз узнал этот сексуальный слегка хриплый и низкий голос. До боли въевшийся в память, выбивающий воздух из груди. Стилински был уверен, что взгляд Скотта остановился на его затылке. Точно. Он почти ощущал, как сочувственно и обеспокоенно смотрит на него друг. Потому что в классе показался Дерек Хейл, гребанный Дерек Хейл, которому будто было нечего делать, кроме как разбивать Стайлза на куски снова и снова. Вот и сейчас. Хейл ведь не повернет свою забитую мыслями о популярности и Кейт Уилсон голову в сторону и не посмотрит на Стилински, который в свою очередь просто впивался глазами в Дерека, в футболку, совсем не скрывающую рельеф мышц, в жилы на шее и шевелящийся кадык, в недельную щетину Хейла, в идеальную укладку и идеальный стиль одежды. Кажется, в горле Стилински застрял ком, потому что ему стало сложно дышать. Он шумно вдохнул и закашлялся, нарушая повисшую тишину. И он уже не видел, как Дерек резко повернул голову, замирая на полуслове, и удивленно воззрился на Стайлза, сидящего в этом классе и кашляющего. Хейл едва поборол желание тут же подбежать и похлопать по спине, спросить, все ли в порядке. Или не поборол… Он сорвался с места, рванул к залившемуся кашлем подростку и присел рядом, обеспокоено глядя в его прекрасные большие глаза, блестящие от выступивших после долгого кашля слез. — Стайлз, все хорошо? — прошептал Дерек, проводя пальцем по его волосам и совсем не обращая внимания на удивленные взгляды вокруг. А Стилински поднял на него свой грустный взгляд и сдавленно кивнул, прочищая горло не в силах выдавить даже улыбку. — Все хорошо, — повторил Хейл, прижал Стайлза к себе и облегченно выдохнул, ощущая, как длинные и такие тонкие пальцы парня скользят по его спине… Молчание в классе затянулось, тишину лишь резал надрывный кашель Стилински, который, кажется, слишком перенервничал. Достаточно. Парень весь сжался и перестал издавать какие-либо звуки, потирая болящее горло. Все взгляды были направлены на Хейла, а Стайлз едва ли не обиделся на девушек из класса, ибо ревновал из-за их влюбленных взглядов. Ах да. Как же он мог забыть. В этой школе не только он любил Дерека. Но только он один, вероятно, сходил из-за этого с ума. — Чего ты хотел, Хейл? — прервал затянувшееся молчание тренер, и Хейлу пришлось отвернуться от Стилински. А он так хотел просто долго стоять на месте и разглядывать трепещущие ресницы, растянутую майку под не менее растянутой рубашкой, нервно дергающие воротник пальцы и, о мой бог, губы, эти чертовы губы Стайлза, которые он кусал, смотря в окно. К сожалению, Дерек не видел глаз парня, которые тут же поднялись на него, когда он уже отвернулся. Кажется, судьба совпадений сегодня — как и всегда — ненавидела этих двоих. — Мне нужно было поговорить насчет тренировок. Но если вы заняты, я зайду позже, — ответил юноша, делая шаг назад. Ему так не хотелось, чтобы Финсток спросил насчет того, не идет ли урок у самого Хейла. Шел. Но Дерека там не было. Прогуливал. Кейт прислала ему смс-ку, что по биологии будет важный тест, так что Хейл благоразумно спрятался от идущего на свой урок учителя в кабинете экономики, под предлогом разговора насчет тренировок. — Конечно, я занят, идиот! Обернись. У этого класса сейчас урок, а ты мешаешь мне его провести, так что развернулся и вон из моего кабинета! Для разговоров существуют перемены! — взорвался тренер, развернул Дерека и подтолкнул к выходу. Юноша удивленно воззрился на Финстока, но все-таки поправил рюкзак на плече и вышел из кабинета. Стайлз тяжело поднял глаза на дверь, за которой только что исчез парень, занявший все его мысли, и сглотнул все еще стоящий в горле ком. Ему казалось, что стало внезапно жарче, а еще самочувствие резко опустилось на уровень «наглотаться обезболивающего». Потому что мир вокруг темнел и крутился, Стилински зажмурился, но легче не стало. Желудок крутило, и это не были бабочки в животе, парня тошнило и хотелось стонать от боли в голове. Вдохнув побольше воздуха, Стайлз согнулся, прижимая к животу ладонь, но дышать вновь стало труднее. Ему было плохо, черт подери, очень плохо, и это не было связано с Дереком, не могло быть. Но это в любом случае не отменяло того, что Стилински боялся сблевать на парту или пол. Парень вскочил и бросился к выходу, на ходу сгорбившись и сжимая зубы, чтобы, если что, его не вырвало на чей-то портфель. На него смотрели, как на придурка, а Финсток еще даже не успел продолжить урок. Стайлз с грохотом захлопнул за собой дверь и остановился уже в коридоре, опираясь рукой на стену, согнувшись и тяжело дыша. — Я схожу за ним, — раздался из-за двери взволнованный голос Скотта и через несколько секунд дверь, видавшая виды после Стайлза, вновь распахнулась. Макколл подбежал к другу и аккуратно взял за плечо. — Ты в порядке? — Нет, — честно ответил Стилински сквозь сжатые зубы, едва дыша. — Мне плохо. — Стайлз, — выдохнул Скотт, и Стайлз почти слышал, как вновь закатывались его глаза. — Я понимаю, ты любишь его и… — Это не из-за Дерека! — прервал его Стайлз, делая шаг к туалету в конце коридора. Его громкий голос так резко контрастировал с тихим бормотанием Макколла, что парень даже удивился эху в коридоре. — Мне правда плохо. Я сейчас легкие выблюю. В подтверждение своих слов Стилински громко надрывно закашлял и согнулся пополам, едва держась на ногах. — Уведи меня отсюда, я не хочу блевать в коридоре, — простонал парень, всхлипывая и пытаясь пойти к туалету. — Давай помогу, Стайлз, — пробормотал Скотт, подхватил друга под мышками и потащил к туалетам. — Немного осталось. Как только Стилински оказался в туалете, он бросился к ближайщей кабинке, упал на колени и, обхватив унитаз руками, быстро избавился от содержимого своего желудка. Горло и желудок нещадно рвало болью, и Стайлз понятия не имел, какого черта с ним происходило. Он только хотел спросить у Скотта, присевшего рядом и держащего его за плечи, что он такого мог съесть, но новый рвотный позыв не дал Стилински ничего сказать. Он ведь даже не ел ничего с утра, так радовался хорошему самочувствию, поэтому блевать всего лишь желудочным соком приносило гораздо больше боли, чем могло бы. Стайлз пропустил момент, когда в рвотную массу, смешанную с водой в унитазе, начали капать еще и слезы. Нет, Стилински не знал, почему плакал, может, от боли, раздирающей желудок, либо же сердце, может, его организм решил избавиться от всей влаги в целом, а может, ему уже давно стоило проплакаться, чтобы так больно не было. Было. Не работало ни хрена. От слез Стайлз не стал меньше геем и не разлюбил Дерека. От слез Стайлза не стало рвать меньше, а его самочувствие не поднялось со дна, нет. Слезы — не лекарство. Так зачем Стайлз плакал? — Тише, Стайлз, все нормально, давай, не держи в себе, потом провожу тебя домой, — говорил что-то Скотт, но Стилински это не помогало. Ему хотелось разорвать лицо на лоскуты, потому что он был уродлив, как собачье дерьмо. Потому что не хотел, чтобы кто-то когда-либо видел его больше. Чтобы Скотту не приходилось заботиться о ком-то вроде него. Чтобы никто больше не чувствовал то, что чувствует он, чтобы он был последним человеком, любящим кого-то настолько недоступного настолько сильно. Да уж, Стайлзу точно нельзя было больше никогда так плохо себя чувствовать, иначе он вполне мог бы выйти в окно. Двенадцатого этажа. С него станется. — Можно мне… — Стилински закашлялся, — выблевать сердце? Пожалуйста. Чтобы не чувствовать это. И он не про физическую боль, нет. Про душевную, господи, как рвалось и ломалось его сердце, и без того нецелое после смерти мамы. Никто не заставлял его вообще смотреть в сторону Хейла, но как только тот внезапно взлетел в популярности, Стайлз не смог. Не смог заставить себя не смотреть на Дерека, не смог не влюбиться. И он до сих пор не мог понять, как такое могло случиться с ним. Как он променял Лидию Мартин, рыжеволосую красавицу, на этого придурка из команды по лакроссу? Вспомнил солнце — вот и лучик. Дверь туалета внезапно распахнулась, и внутрь едва ли не залетел Дерек мать его Хейл, захлопывая дверь за собой. Не так. Вспомнил говно — а вот и оно. Почему же это было так больно? Ах да, потому что испуганный взгляд Хейла замер точнехонько на блюющем Стайлзе, на текущих по его лицу слезах, на испачканных желудочным соком влажных приоткрытых губах, на напрягшихся от боли жилах, на судорожно дрожащих и сжимающих ободок унитаза пальцах. На слабом, униженном и растоптанном Стайлзе. Стилински медленно поднял взгляд на Дерека и вытер рот рукавом, всхлипывая вновь. Грудь парня ныла от того волнения и ужаса в глазах юноши. Ему было до ужаса неприятно, когда на него смотрели так. Как на сломанную игрушку. Как будто ему отсекло ноги. Как на беспомощного. Как будто ему было необходимо помочь. — Уйди отсюда! — крикну Стайлз, когда Хейл только попробовал шагнуть в его сторону. — Свали! Уходи вон! — парень взорвался и сурово смотрел на все более ужасающего Дерека. Он оторвался от унитаза и хотел пойти вытолкать юношу из туалета, но без сил уперся руками в пол и тяжело вздохнул. — Стайлз… — прошептал Хейл, развернулся под гневным взглядом парня и вышел из туалета, понимая, что нашел слишком стремное место, чтобы спрятаться от директора. — Свали из моей жизни! — прохрипел Стилински, упираясь лбом с пол и начиная рыдать. Он только что все испортил. Он только что накричал на того, кого любил, потому что тот просто ужаснулся блюющего человека. Но он не знал, что Дерек при этом еще больше уверился, что Стайлз его ненавидел. Если бы знал, то давно вышел бы из окна. На двенадцатом этаже.