Frail.Helpless.Weak.

Стайлзу было плохо. В голове копошились мысли, одна за другой, но ни одна из них не могла перекричать главную: Дерек в больнице из-за него. Дерек в больнице из-за него. Дерек в больнице из-за него. Черт подери, Стилински казалось, что мир кружился перед глазами. Он бежал слегка позади, задыхаясь, пока Хейла на носилках несли в палату. Дерек стонал и сжимал зубы, пока не вырубился. А потом едва не вырубился Стайлз, глядя на закрытую дверь палаты и шатаясь из стороны в сторону. Ему казалось, что мир перевернулся, потому что, черт подери, он только что покалечил Дерека Хейла. Вся команда была в больнице, в приемном покое валялась форма, стики и шлемы, потому что ребята забыли все это снять по дороге. Стилински едва не закатил истерику, потому что его отказывались брать с собой в больницу, а теперь он один стоял и дежурил у палаты, кусая пальцы. К Дереку не пускали до следующего утра. И если вся команда разошлась по домам, Стайлз остался там. Во-первых, он жутко волновался. Во-вторых, ему нужно было извиниться. В-третьих, он — влюбленный по уши дурак — не мог оставить Дерека в такой момент. Стилински не спал этой ночью, совсем. Наверное. Может, самую малость подремал на стульях. Он в любом случае не обратил никакого внимания за чертовыми мыслями и волнением на то, что его разбудила уборщица, что он ударился лбом о подлокотник, когда резко вскакивал, и что его спина болела так жутко, как будто он долбанулся на спину этажа с двадцатого. С утра к нему заскочила Лидия, обняла — у Стайлза было жуткое предчувствие и ощущение того, что она в курсе его любовной Санта-Барбары с чертовым Хейлом — сильно-сильно и также быстро убежала, пожелав ему сил и пообещав вечером закинуть домашнее задание, если он не придет в школу. Стайлз не собирался в школу. А вот Скотт всего лишь написал смс-ку, причем Стилински прекрасно понимал, что все дело было в гребанной Эллисон, но он не мог винить друга во влюбленности. Сам страдал. Если бы он осуждал друга за любовь, не было бы это двуличностью? Крепись, мужик:) хх И вот это чертово сообщение пялилось на Стайлза с экрана новенького, но уже разбитого мобильника. Стилински чувствовал издевку, идущую от двух слов и пары символов, а два икса в конце добивали его окончательно. Как будто Скотт не знал, что Стайлзу нужна была тройная доза кофеина, крепкие объятья — желательно того, кто сейчас лежал в палате — и пара таблеток аддерола. Или обезболивающего. Очень много обезболивающего для его ноющей спины и болящей совести. Хотя, черт, совесть таблетками на заешь. Стайлз чувствовал себя побитой псиной и он знал, что именно этого и заслуживал. Вчерашняя тренировка, которая начиналась так чертовски хорошо, закончилась сущим ночным кошмаром, и в этом Стилински мог винить исключительно самого себя, собственную неуклюжесть и желание показать всем величину собственной чести и достоинства. Теперь же Стайлзу казалось, что ни чести, ни достоинства у него не осталось. Он оказался полнейшим дерьмом, раз перед самыми важными играми турнира вывел лучшего игрока — и лучшего человека в этой чертовой Вселенной — из игры. А теперь он еще и сидел в больнице второй день, дожидаясь момента, когда ему разрешать пойти к Дереку, чтобы он высказал все извинения, которых в его голове за часы ожидания скопилось Бог знает, сколько, возможно, постоял на коленях и поумолял его простить, и это значило лишь то, что чувства собственного достоинства у Стайлза не было и в помине. А потом дверь палаты открылась, и оттуда вышел врач. Стайлз не помнил совсем, как туда кто-то заходил. Он почти сорвался с места и подбежал к нему, слезно умоляя впустить к Дереку, потому что мне нужно извиниться перед ним, вы себе даже не представляете, как я провинился, это не просто обида или пролитый на него кофе, я почти сломал ему этот учебный год, ему же нужно тренироваться и выигрывать этот турнир, чтобы его взяли в спортивный универ со стипендией, а я так позорно все испортил, и это была просто чертова тренировка, даже не игра, я просто так загляделся на свое невозможное хорошее будущее, что и забыл об остальных, прошу вас, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, мне нужно сказать ему всего пару слов,, но к доктору подошла Кейт, что лишило Стайлза права попасть к Дереку первым, но также и оберегло его от холодного отказа врача. Он знал, что у Хейла никого не осталось. Только Кейт — его девушка. А Стилински ему никто. И если бы он сказал я его парень, возможно, может быть, будущий, но он обо мне знать не знает и еще натурал до мозга костей, его бы вышвырнули отсюда, как дворнягу, которая забрела в поисках крошки еды в богатый двор. А Стайлз не хотел, чтобы его бессонная — угу, кошмары на скамейке в зале ожидания сном не считались — ночь оказалось напрасной, так что приумерил свой пыл и осел обратно на стул, дуясь и совсем глупо ревнуя. Он ревновал парня, который о нем не знал почти ничего, к его собственной девушке. Стайлз был Дереку никем, разве что, они играли за одну команду и он был парнем, который загнал его на больничную койку, а это уж было совсем не то, что давало Стилински право считать Хейла своим. Ни одна чертова частичка Дерека не принадлежала ему, а он так мечтал иметь право на Хейла в безраздельное владение. И это ощущение было сродни тому, как если бы он бухался в обморок при каждом шаге, как чертова инфантильная принцесса в платьишке со стразами. Это была беспомощность. Сухая, как обветренные стайлзовы губы. Горькая, как шоколад, которым он заедал свое горе, как кофе, которым он запивал бессонницу. Почти осязаемая, как и его любовь к Дереку, такая же больно бьющая, словно хлыст, и твердая, сильная, громкая. Стайлз не знал, сколько времени прошло, его собственные внутренние часы твердили, что не час и не два, а вот механические, висящие над регистратурой, куда Стилински за тем, чтобы посмотреть время, и пошел, опровергали его теорию, говоря, что Кейт вошла в палату к своему парню Дереку всего-то горькие четыре минуты назад. — Эй, Стайлз? — раздался внезапно до боли знакомый голос со стороны регистратуры. Вынырнув из омута мыслей, Стилински попытался вспомнить, кому принадлежал такой мягкий женский голос… Первой мыслью еще не до конца опомнившегося сознания было «Мама…», но потом Стайлз понял, что это была Мелисса. Что же, он был не так далеко — женщина почти заменила ему мать, и какое-то время назад Стилински всерьез задумывался заняться сводничеством, чтобы стать сводным братом Скотти. Сейчас все это казалось таким далеким и глупым… Детским. Жалким. Впрочем, его нынешняя любовь к занятому парню и отношения Скотта с Эллисон, конечно, больше походили на нечто более взрослое, чем желание породниться с лучшим другом путем сведения их одиноких мамы и папы, но все равно это было глупо, так по-подростковому и скупо. — Ты в порядке? — добавила женщина, снимая с шеи стетоскоп и подходя к Стайлзу чуть ближе. Стилински чувствовал ее заботу через барьер из воздуха между ними. — Я… не знаю, — честно ответил он, мотая головой по сторонам, пытаясь зацепиться за ускользающие мысли. Выглядел он, вероятно, совсем неважно, особенно когда еще и провел в больнице целую ночь. — Наверное… наверное, нет. Кажется, он не сказал отцу, где он пропал ночью, но Стилински надеялся, что его неугомонный Макколл догадался ответить шерифу, если тот звонил, что Стайлз остался у него. Когда команда уходила, Скотт остался на пару минут дольше, чтобы пожелать другу побольше сил пережить все это дерьмо, и ушел, оставив после себя лишь образ парнишки с перекошенной челюстью и ободряющей улыбкой. Стайлза тошнило. Кажется. Или, наверное, он просто хотел прилечь. Кейт все еще была в палате Дерека — о Боже, да, Стайлз знал, что прошло пять минут, — и это становилось невыносимым. Что ей там вообще понадобилось делать целых пять минут?! Он даже не заметил, как запаниковал. Может быть. Вполне себе запаниковал, потому то дышать стало сложнее, а видеть — и подавно. Под четкими указаниями Мелиссы, кажется, просящей его сесть и подождать пару минут, пока она сбегает за успокоительным или бумажным пакетом — на самом деле Стайлз просто не слушал ее, черт знает, чего она просила от него, — парень опустился на стул и спрятал лицо в ладонях, шумно дыша. Просто потому что его Дерек принадлежал другой. Просто потому что ему не светило ничего, кроме задней точки этой чертовой проказницы-судьбы, и этой гребанной задней точке Стайлз бы, не стесняясь, вдарил так, что она бы ни к кому больше никогда не подумала ею поворачиваться. Стилински не знал, что это было, но, кажется, он упал в обморок. Возможно. Его нервы шатались, как антенны под ураганом, и никакие колеса не спасали. Подростковый возраст вкупе с этой ненавистной черт подери ее влюбленностью и желанием побороть свое же тело сотворили со Стайлзом непоправимые вещи, и парню не казалось, что был прогресс. Это был регресс. Стайлз знал. Он медленно скатывался в бездну и убивал сам себя. Закидывался таблетками с названием Дерек, резался затупившимся за года Хейлом, обворачивал удавкой вокруг шеи чертовы шикарные мускулы и спускал курок забитого по самое не могу сексуальным голосом вместо патронов пистолета, дуло направив себе в висок, чтобы выбить из головы чертовы воспоминания. Стайлз все еще помнил, так отчетливо, черт возьми, помнил, как Дерек касался его тогда на поле, как Дерек улыбался ему в раздевалке после игры и как Дерек стоял позади него полностью голый. Стайлз помнил. Стайлз жил этими воспоминаниями, которые полностью перечеркнул множеством разрезов вчерашний день. А еще он бегал, тренировался, тягал железки и просто пытался быть примерным учеником Тео Рейкена, но казалось, что у него ни-хе-ра не получится. А еще он по ночам учил конспекты и стирал пальцы в кровь об клавиши и страницы книг в поисках информации. Все-таки Стайлзу казалось, что проще эвтаназия, чем его переходный возраст. Проще пулю в лоб, чем Дерека в сердце. — Вот, Стайлз, — Мелииса присела на корточки рядом с ним, протягивая две белые таблетки и стакан воды. Стайлз недоверчиво посмотрел на миссис Макколл, не понимая, что происходит. — Снотворное. Тебе нужно поспать. Я понимаю, что тут не очень удобное место для этого, но ты выглядишь, как будто не спишь неделю, а у нас нет свободных палат. Так что… подумай над этим, если собираешься и дальше тут сидеть. Стилински кивнул и сжал таблетки в одной руке, а стакан в другой. Он встал, слегка пошатываясь, и медленно побрел в другой конец коридора, где стояла большая длинная скамейка, на которой еще более-менее можно было устроиться. И нет, Стайлз не был виноват, что дверь в палату Дерека была прямо по пути. И нет, Стайлз не был виноват, что заглянул внутрь. И нет, Стайлз не был виноват, что ему захотелось убивать и плакать одновременно. В палате Хейл ожесточенно и страстно целовал Кейт, а та сидела на его бедрах, перекинув через него ногу. Внутри Стилински все резко перевернулось и оборвалось, а он так и застыл на месте, чудом не роняя таблетки и стакан с водой. Сродни мазохизму — Стайлз, не отрываясь, смотрел на то, как Уилсон едва ли не поедала Дерека, а он отвечал ей с чуть меньшим энтузиазмом. Стилински скинул такое поведение Хейла на наркоз и травмы. Совсем не на глупую поселившуюся внутри надежду, что ему просто не нравилась Кейт. Транс не проходил, а Стайлз все продолжал сквозь стекло в открытую пялиться на этих двоих. Хотелось заплакать почти до дрожи в пальцах, в носу щипало очень и очень сильно, но Стилински держался. Он медленно сделал пару шагов к стене, больно врезаясь в нее лопатками, и скатился по ней на пол, отставляя стакан на пол и роняя таблетки. Ему казалось, что мир замер. Только две таблетки катились по чистому стерильному полу. Даже через ткань кед было видно, как тряслись его ноги, и Стайлз на мгновение позволил себе слабость, положил руки на колено, притянув одно поближе к себе, и зарылся лицом в ткань рукава. Он не будет плакать. Не будет. Но ему хотелось. Где-то в груди, кажется, у него появилась дыра. Темная и пугающе глубокая дыра, в которой, по идее, должно было находиться сердце. Стайлз недоверчиво повернул голову, чтобы заглянуть в палату через стеклянную дверь снова, надеясь, что ему просто показалось, но нет — Дерек все так же целовался с Кейт, как будто это был последний раз, когда они видятся. Дерзко. Рьяно. Страстно. Стилински очень, очень хотел бы также. Но у него не было длинных шикарных ног — длинные были, но сухие и слишком тонкие, — осиной талии — у него была только чертова болезненная худоба, — блестящих красивых волос — его взлохмаченные черные патлы и в сравнение не шли со светлой укладкой Уилсон — и чертовой груди — только бугорок на штанах. Он не был девушкой, а наступал такой момент, когда от отчаянья он хотел ею стать. Только так у него был бы хоть какой-то мизерный шанс. Рассудив, что вряд ли процесс поглощения губ друг друга у Хейла и Кейт продлится еще достаточно долгое время, Стайлз потянулся за укатившимися таблетками и разом закинул их в рот, не особо заботясь о том, что поднял их с пола — даже если он благополучно просрал «правило пяти секунд», по идее, пол был стерильно чист, но даже если бы и не был, Стилински гигиеничность была до лампочки. Так и оставив опустошенный стакан на полу, Стайлз едва ли не подполз к стоящей в паре метров скамейке и лег, глядя на светлый потолок. Когда к нему через пару минут подошел смущенный лечащий врач Дерека — небось тоже в дверь заглянул — и спросил, все ли в порядке, Стилински ответил кивком и попросил разбудить, когда Кейт уйдет. Доктор понимающе кивнул и пообещал, что разбудит, но, раз Стайлз не родственник (Кейт тоже не родственник), у него будет лишь пять минут на разговор с Дереком. И в тот момент Стилински лишь слабо улыбнулся и прикрыл глаза, проваливаясь в сон без каких-либо сновидений. Так проще. Лежать в темноте, не думать, просто лежать и не делать ничего, это время все равно пройдет, как мгновение, но пройдет же. Время. Не раны внутри — раны не пройдут. Мимо Стайлза проходили люди, удивленно и сочувственно глядя на его хмурое выражение лица даже во сне, а потом, минут через двадцать, мимо него, кинув хитрый и самовлюбленный взгляд, прошла Кейт, поправляя свои волосы и набирая сообщение в телефоне. Доктор лишь проводил ее взглядом, подошел к спящему на скамейке подростку и с ноткой жалости с минуту смотрел на него, пока не потрепал за плечо. Этот мальчишка с синяками под раскрасневшимися глазами в растянутой худи поверх спортивной формы и почему-то такими длинными пальцами и неуклюжими жестами импонировал врачу гораздо больше, чем напыщенная расфуфыренная вся из себя Кейт, и если бы Стайлз подбежал раньше — а доктор видел, как тот поднимался с кресла полчаса назад, — то он бы всеми силами задерживал девушку в коридоре, пока Стилинки не наговорился бы. — Эй, парень, — громко проговорил доктор, стараясь не приносить парнишке неудобств. — Я тут тебя разбудить пытаюсь. Будь добр открыть свои глазенки, ну или хотя бы потом не ругайся на меня, если не проснешься, я ведь тебя будил. Из побуждений совести доктор потряс Стайлза за плечо еще с пару минут, и вот когда парень уже причмокнул губами и медленно открыл глаза, морщась от боли в затекшей спине, врач улыбнулся ему и ушел к лифту, потому что ему нужно было сходить за лекарствами для Хейла. А сам же Хейл лежал на койке, стараясь унять головокружение, ибо с сотрясением мозга даже под обезболивающим не в кайф настолько страстно целоваться, и только на силе воли Дерек продержался до конца, когда Кейт от него все-таки отлипла. Ему казалось, что его вырвет, но его не рвало, и пока это было хорошо. Наверное. Может, ему бы полегчало немного. Но его вывихнутому запястью легчать точно не могло. Дерек смотрел в потолок и тяжело дышал, не зная, что делать. Ему почему-то хотелось, чтобы вместо такой надоевшей уже Кейт к нему пришла семья, мама бы поглаживала его по голове, отец хмуро стоял бы рядом и обдумывал план по уничтожению Стайлза, Лора держала за руку бы и утирала слезинки, потому что всегда ненавидела смотреть на искалеченного брата и чертовы больницы, а все его младшие братья и сестры сидели бы в палате и успокаивали, что все будет хорошо. Но они не могли прийти. Мама бы смогла его упокоить. Она каким-то неведомым ему способом умела забирать его боль. Даже душевную. Она просто садилась, брала за руку и говорила: «Расслабься, Дерек. И боль пропадет.» И боль пропадала. А теперь мамы нет, никого из его семьи нет, и Дерек отдал бы целый мир — кроме Стайлза — за то, чтобы хоть раз еще встретить даже несносного дядю Питера, которого он так не любил, будучи ребенком, пусть между ними было всего-то несколько лет разницы. Он все бы отдал, лишь бы сходить с Корой и Лорой на их чертову мелодраму, на которую они собирались три года назад его затащить. Он все бы отдал, лишь бы еще раз сходить с отцом на рыбалку, как они хотели за пару дней до ужасной катастрофы. Он все бы отдал, чтобы поступить в тот же институт, что и выбрала Лора, а потом посвящать в братство еще и Кору, когда он был бы уже на четвертом курсе, а Лора давно работала бы где-нибудь в их компании. Но ему не суждено было. Ничего из этого. Никакие мечты и планы, связанные с семьей. Возможно, Дерек во внезапно свалившейся популярности отдушину — пьянки, спорт, любовь школьниц, все это помогало. А теперь все вернулось, потому что Стайлз. Потому что он просто был. Мелькал перед носом со своим шикарным стилем — только недавно началось, — идеальным лицом и тонким телом. Как будто издевался. Давал надежду, а потом так резко забирал, и Хейлу только и оставалось, что смотреть ему вслед. Но Дерек был гордым. И почему-то вчера стало последней каплей. Он любил Стайлза, до дрожи в коленках любил, но теперь не понимал смысла. Стайлзу было плевать на него с высокой елки раньше, а теперь он будто специально искалечил его, чтобы подняться в команде. И Дереку казалось, что так и было — что Стилински был алчным до славы, эгоистичным и хитрым, словно лис. Наверное, именно поэтому Дерек опешил, когда увидел Стайлза, заходящего внутрь. — Не спишь? — тихий голос, любимый голос, боже. Как будто Стайлз не знал, что после таких поцелуев так быстро не засыпают. — Как видишь, — хмуро отозвался Дерек, не повернув головы. — Кейт решила, что мне будет в кайф сосаться с ней, будучи с сотрясением мозга и под еще не сошедшим наркозом. Я, конечно, понимаю, что сильный, но вчера ты меня довольно-таки сильно покалечил. — Кстати об этом, — говоря еще тише и смущаясь еще больше, продолжил Стилински. — Я пришел извиниться. — Мм, правда что ли? — дерзко вскинулся Хейл, стараясь не делать резких движений. В груди закипала ярость. — Как думаешь, извинения мне помогут? Тем более, я почти уверен, что тебя прислал тренер, чтобы ты не выглядел невежливым, но я понимаю все, так что вали. Он не смотрел на Стайлза, да и не хотел сейчас. Ему было плевать, кто прислал Стайлза извиняться — тренер или его закадычный бро Скотт, — главное, что Стилински не сделал бы это сам. Не додумался бы, не взглянул бы на Дерека с вершин своего тщеславия и желания выйти в верхушку по чужим головам. — Нет… — лишь сказал Стайлз, и Хейл не стал додумывать, был ли это ответ на какой-либо из вопросов или отрицание предположения о тренере. — Ты в порядке? — Ты серьезно?! — почти крикнул Дерек. — В порядке ли я? Ничего, что я лежу в больнице и мне очень херово? Ничего, что это из-за тебя я здесь, Стайлз? Ничего, что я пропущу минимум две игры, а максимум — все игры до финала, просижу штаны на скамейке, глядя, как ты там пыжишься забиваешь? Если ты, конечно, не возомнил себя еще и великим гением помимо великого спортсмена, и не придумал псевдонаучный способ лечить вывихи и сотрясения за три минуты! И вообще-то я сказал тебе валить, забыл? О да, Хейл знал, что перебарщивал, но уже не мог остановиться. Ему так и хотелось крикнуть: «Я влюблен в тебя, Стайлз! Я тебя до боли боготворю, ты себе представить не можешь — ты даже подумать об этом не хочешь, — сколько раз я спасал твою болтливую застенчивую на вид, а на самом деле до того черствую задницу, сколько раз отговаривал товарищей в последний момент не причинять тебе вреда, и вот это то, чем ты мне платишь?! Это и есть то, чего я заслужил от тебя, Стайлз?!», но он замолчал, потому что не хотел выдавать Стилински еще и этого. Не нужны ему слава гея или игры на болевых точках. Не нужны. — Прости, Де… — попытался начать вновь Стайлз, но Дерек его перебил: — Свали ты уже наконец! Он не хотел видеть Стилински. Не хотел смотреть на его ухмылку или азарт в глазах, ибо он вывел лучшего игрока из строя. Но он поднял взгляд на Стайлза и в тот самый момент, когда тот почти выбегал из его палаты, путаясь в ногах, он увидел слезы. Он услышал всхлип и почти ощутил дрожь в ногах Стилински. И Дерек не знал, что это значит. Он все еще был зол, но уже не знал, на кого. На Стайлза за вчерашнее? На себя за то, что довел Стайлза до слез? Хейл не знал. Он просто внезапно решил, что все поступки и действия Стилински подходили под его гипотезу — Стайлз просто старался и хотел быть лучшим, вот только он не стремался для этого ломать жизни других. И Дерек даже не думал, что что-то может быть по-другому. Вот только Стайлз знал, что на самом-то деле все было определенно по-другому. Ему казалось, что каждое слово Дерека проделывало в нем на одну сквозную дыру больше. Наверное, если бы Хейл говорил чуть дольше, Стилински убежал бы сам, чтобы юноша не видел его слез. Ну или просто разрыдался бы прямо там, падая на колени. Плевать. Его било словами Дерека, как плетью, и это было на самом деле больно. Очень, мученически больно. Стайлз мог бы с уверенностью сказать, что ему было также больно, как Хейлу вчера после падения, если не больнее. Стайлз бежал, почти падая, к выходу, задыхался и не обратил внимания на взволнованный крик Мелиссы. Он выбежал из больницы и тут же ударился спиной о стену, сползая на пол и позволяя слезам, которые до этого он старательно вытирал рукавом, литься из глаз. Трясясь и всхлипывая, Стилински сидел у выхода и старался выглядеть как можно более незаметным, чтобы никто не спросил «Мальчик, чего ты плачешь?» Люди шли мимо и, наверное, думали, что у него кто-то умер сегодня. Они были правы. У Стайлза умерла Надежда, которая и так давно страдала и даже пару раз впадала в кому. А лечащий доктор Дерека, проводив Стилински взглядом, только помотал головой и зашел в палату к пациенту. — Дерек Хейл, чего ты такого наговорил бедному мальчику, что он убежал отсюда в слезах? — укоризненно посмотрев на Хейла, спросил доктор, подходя к парню и протирая его руку, чтобы сделать укол. В груди Дерека что-то с грохотом оборвалось, и пусть он уже знал, что Стайлз плакал. Он надеялся, что показалось. — Сказал ему правду, — хмуро буркнул Хейл. — Это он, вообще-то, вчера меня сюда загнал. — Я думаю, он приходил извиниться, — ответил доктор, вводя иглу в вену Дерека и надавливая на поршень. — Тебе стоило быть повежливее. Он, в конце концов, всю ночь и утро тут просидел, дожидался, пока ты очнешься. В тот момент Хейлу показалось, будто его огрели по и без того нездоровой голове. — Ч-что? — переспросил он, чувствуя, как сердце ушло в пятки. — Парень этот, говорю, волновался жутко. Ты бы видел его с утра. Не спал ведь почти, ходил, сам не свой, все спрашивал, можно ли к тебе. Мне кажется, он бормотал даже что-то про то, что на коленях будет прощение вымаливать, если придется, — пожал плечами врач, как будто его слова ничего не значили такого, убрал использованный шприц и похлопал Дерека по плечу. — Так что ты у нас, Дерек, первоклассный разрушитель мальчишеских сердец. Он к тебе со всей душой, здоровьем жертвует, хотя на его месте здоровьем я бы не рисковал, ты мешки под его глазами видел? Так вот. Поосторожней со словами, малец. Я думаю, тебе стоило бы извиниться. Он это сделал. Я надеюсь. Ты же дал ему сказать? Нет, он не дал ему даже двух слов произнести. И тогда Хейл понял, что на самом деле он бесчувственный мудак. Что ему стоило бы перестать накручивать на себя эти чертовы теории и просто смириться с тем, что Стайлзу он до лампочки. Пора перестать винить во всем именно этого ни в чем не повинного парня, что Дерек и делал последние несколько часов. Скидывал вину на Стайлза. Правда. Все, что он делал, это в собственной голове жаловался на Стилински, придумал ему роль злодея в этой до ужаса реальной истории и успокоился, поверил сам в свои бредни. А это было стыдно. Дерек почти провалился под землю, осознавая это, и, кажется, по его лбу потекла капля холодного пота паники. Ему захотелось сжаться и спрятаться от чужих глаз, исчезнуть, никогда не возвращаться больше. Потому что он только что оскорблял во всех возможных ему эпитетах, выгнал из палаты и оклеветал того, кого бесконечно любил. Это, наверное, было чем-то вроде сумасшествия на почве влюбленности. — Не надо. Меня. Учить. — Вместо какого-то внятного ответа произнес Дерек, сжимая руки в кулаки. — Как знаешь, — обреченно выдохнул врач и ушел из палаты. — Я разочарован, если хочешь знать. Как только дверь за доктором — который был чертовски прав — закрылась, Хейл громко простонал и спрятал лицо в ладонях, дрожа от стыда. Он тяжело вдохнул и прошептал, понимая, что ему минутная слабость, когда он так выместил на Стайлзе свою злость по поводу неудачи на тренировке, дорого обойдется: — Я все испортил.