Frail.Helpless.Weak.

— Он ненавидит меня! — в отчаянии крикнул Стайлз, ударяя кулаком стену и зарываясь пальцами в волосы. — Я все порчу, я все испортил, опять и снова, со мной все всегда плохо, Скотт! Почему я не могу просто проснуться и перестать все портить?! По его лицу текли горькие слезы, и он даже не пытался их скрыть. Глаза опухли и покраснели, зрачки, казалось, расширились до самого края радужки, а взгляд был чем-то враждебным. К такому Стайлзу, который был одновременно разъяренным и опустошенным, опечаленным и обозленным, Скотт боялся делать даже шаг, чтобы поддержать. Макколл не мог понять, почему Стилински одновременно злился до чертиков в глазах и разбивался от печали и боли. Такое же невозможно... наверное. Но Стайлз мог. И Скотту это не нравилось, потому что раньше его лучший друг таким не был. Потому что Стайлз не был раздражительным, зацикленным на определенной цели настолько, не был разбит на мелкие кусочки из-за влюбленности. А еще ему не нравилось не знать, являются ли они лучшими друзьями все еще. Да, Стайлз позвонил именно ему и сейчас именно он присутствовал при таком жестоком по отношению к мебели и костяшкам на руке проявлении эмоций, но все равно, та их незримая связь — она исчезала с каждым днем. Скотт отдалялся от Стилински из-за Эллисон. Стилински отдалялся от Скотта из-за Дерека. Наверное. Или, возможно, из-за ненависти к себе и изнуряющих тренировок с Тео. Они расходились каждый по своему пути, и ни одному из них это совсем не нравилось. — Не глупи, Стайлз, — вздохнул Скотт, осторожно подходя к Стилински, который прислонился спиной к стене и сполз по ней на пол, закрывая лицо ладонями. — Он тебя не ненавидит, вам просто нужно прояснить все, поговорить, обсудить... — Нам нечего обсуждать, — прошептал Стайлз, прерывая слова Макколла и громко всхлипнул, сжимая в пальцах рукава худи. — Он сказал все мне прямо в лицо. Он сказал, что это из-за меня. Он решил, что я недостаточно вежливый, чтобы прийти и попросить прощения самому, Скотт. Он накричал на меня и просто выгнал. Просто выгнал! От вида такого разбитого лучшего друга в груди Макколла что-то перевернулось. Он почувствовал подступающую к голове ненависть, он ненавидел Дерека всей душой за то, что он сотворил с улыбающимся и счастливым парнем по имени Стайлз. — Ты уже рассказывал мне все это, Стайлз, помнишь? — как можно ласковее и успокаивающе проговорил Скотт, присаживаясь рядом с другом и кладя руку ему на плечо. — Успокойся, прошу тебя. Все будет хорошо... — Не будет ничего хорошо! — взорвался Стайлз, вскочил на ноги и схватил со стола свою любимую кружку, со всей силы швыряя ее в стену. Осколки бедной кружки, которую всего пару часов назад Стилински защищал бы собственной грудью, а сейчас сам кинул в стену, разлетелись по комнате, задевая самого Стайлза и царапая его кожу и предметы мебели. Скотту еще повезло, что он был защищен шкафом, рядом с которым все еще сидел. Под глаз Стайлзу прилетел осколок, оставив царапину, из которой медленно потекла струйка крови. Руки Стилински, костяшки которых и так были сбиты об стены, нещадно потрепало осколками, так как он стоял поразительно близко к стене, но парню, кажется, было плевать. Его глаза горели ненавистью и болью. И Скотт почему-то был полностью уверен, что сердце Стайлза было разбито на малейшие осколочки, как и эта чертова кружка, которой Стилински уже шестнадцать лет дорожил. — Все будет очень и очень плохо! — закричал Стайлз и упал на колени, сжимая в пальцах волосы и натягивая их до боли. — Я все испортил! Я испортил то, чего даже не было! — Стайлз, пожалуйста, — взмолился Скотт, но Стилински резко повернулся к нему, сжимая кулаки, и слова, которые Макколл хотел сказать, застряли в его горле. — Зачем ты здесь? — прошипел парень не своим голосом, оглядывая друга злобным взглядом. — Поиздеваться? Зачем? Уйди. Скотт, свали отсюда. Может быть, после этого их "вечная братская любовь" раскололась на части. Макколл не знал. Он просто шокированно смотрел на Стайлза, который потерялся во тьме чувств и борьбы с самим собой, и не понимал, как и в какой момент их жизнь повернула не туда настолько, что они оказались здесь. В этой ситуации. Когда один смотрел с жалостью и страхом на второго, сидящего на коленях посреди комнаты, по которой разбросаны вещи и осколки любимой кружки, всего исцарапанного и разбитого, такого одинокого и ненавидящего себя, как никогда раньше не было. Что должно было такого случиться в их жизни, чтобы она завернулась настолько сложным узлом, который теперь хрен распутаешь? — Стайлз, не надо, — с мольбой в голосе прошептал Скотт, протягивая другу руку помощи. — Я хочу помочь тебе. — Ты не можешь! Никто не может! — отмахнулся от предложенной руки Стилински и вскочил на ноги. Подойдя к Макколлу, он толкнул его в грудь ближе к выходу, дважды, трижды, пока Скотт не начал невольно отходить назад. — Убирайся! Иди к своей Эллисон, она же тебя любит, зачем тебе друг, которого ненавидят все, даже он сам?! И в голосе Стайлза столько злости, в его взгляде столько искреннего желания остаться одному, что Макколл развернулся и убежал из его дома, забыв экипировку для тренировок по лакроссу. В тот момент в Стилински что-то действительно надломилось: лучший друг просто сбежал, пусть даже он хотел и просил того, он взял и свалил. Это казалось Стайлзу предательством. Но он был рад, что Скотт ушел, потому что мог спокойно упасть лицом в пол и разрыдаться, пока отец не придет и не поднимет его с пола, заключая в объятия, их которых Стилински не найдет сил и желания выбраться. В его груди словно прорвало сквозную дыру на том месте, где предполагалось местоположение сердца. Он ведь, мать вашу, все еще любил Дерека, до дрожи в коленях и хаоса в мыслях, сходил с ума, едва только парню стоило появиться в поле зрения. Хейл ходил с Кейт за руку, сосался по углам и все время позволял ей лапать себя за причинные места, и каждый раз видя это, Стайлз разрушался все больше и больше. Хейл был популярным, и вся его жизнь состояла из вечеринок, спорта и выпивки с друзьями, его любили все, и он им не отказывал в улыбке, приветственной "пять" и комплименте по поводу новой прически. Стайлза же Хейл будто в упор не видел. И это выводило его из себя очень, очень сильно, хотелось кричать и забиться в угол, хотелось биться головой об стену и сдирать об нее кожу на пальцах, расцарапывая обои. Хотелось умереть. Стилински подошел к зеркалу, вытирая мокрое лицо засаленным рукавом изодранной кофты, и его сердце (было бы оно у него) едва не остановилось от того ужаса, что Стайлз увидел в отражении. Да кому он такой нужен? Синяки под опухшими красными глазами, мокрое и раскрасневшееся от слез лицо, тонкие и чересчур красные губы, уродливая ямочка на перегородке носа, неаккуратные всегда засаленные, сколько ни мой, волосы и непонятного, но такого ужасного цвета глаза. Да на кой черт он кому-либо сдался? Выпирающие кости, тончайшие запястья и бледная до болезненного кожа, царапины и синяки, сбитые костяшки, безобразно худые ноги, что видно даже в мешковатых штанах, длинные и уродливо кривые пальцы, а еще эта чертова угловатость тела. Да кто на него вообще без отвращения посмотрит? Простонав из-за бессилия перед своей уродливостью, Стайлз сорвал с себя кофту вместе с футболкой, тяжело дыша. Красная натянутая кожа по бокам бугристых шрамов, белесые полосы поперек тела, неоспоримое доказательство того, что он слаб, он беспомощен, он хрупок до невозможности. Да кому он сдался? Стайлз почувствовал, как легкие болели от нескончаемой ярости и слез. Он не мог оторвать глаз от того ужаса, в который превратилось его тело за какие-то несколько месяцев. Ему хотелось избавиться от этого, стереть те ужасные недели из своей жизни и просто вернуть себя в то состояние, каким он был год назад. Он улыбался, надеялся на лучшее и все еще уверял Скотта в том, что в конце концов, они с Дереком пойдут под венец еще раньше самого Макколла с Арджент. Но эти чертовы надежда и вера умерли в нем, как и счастье, как и "детскость", то, что делало его Стайлзом Стилински, а не его безликой серой тенью, которой он стал сейчас. Он перестал улыбаться. Он хотел стать лучше, но ему становилось хуже с каждым днем. Да, Стайлз вырос в спорте и учебе, но стоило ли это потраченных нервов — вряд ли. Каждый раз, когда видел Дерека, он все еще вздрагивал, как осина на ветру, он дрожал и трепетал, словно листья, которые вот-вот оторвутся от ветки, когда тот улыбался кому-то рядом с ним, потому что почти мог надеяться на то, что и ему достанется улыбка. Но ему так ничего и не досталось. Нужно было просто вернуться назад. Нужно было просто стать тем, кем он был, и стараться лучше направить жизнь в то русло, в которое она должна была идти. Не сюда, не должен он был стать тем, кем он стал. Стайлз резко провел ногтями по груди, пытаясь содрать с нее шрамы, яростно и гневно царапал кожу, как будто она стала бы от этого чище, а его воспоминания о том ужасном инциденте стерлись бы. Он драл и драл грудь уже сломанными ногтями, до крови, до боли. Он кричал. Он сдавался, опускал руки, в его голове было пусто. Он все еще ненавидел себя. Дико, необузданно, бесконечно сильно. Сильнее его ненависти к себе была лишь любовь к Дереку, все. Ничего больше. Два самых сильных чувства в нем были лишь любовь и ненависть, и это разрывало его на части, потому что хотелось одновременно умереть на месте и прожить с Хейлом длинную радостную жизнь. Но смотреть на себя все еще было выше сил Стайлза. Смотреть на слабое хрупкое тело и ощущать себя внутри него еще более слабым и хрупким... Это казалось пыткой. Как бы он ни старался, его состояние благополучно скатывалось в бездну, и никто не мог ничего с этим поделать. Никто не мог ему помочь и остановить это. Никто. В конце концов Стилински превратился бы в чертову ходячую тень, и наверняка умер бы. Но это если он опустит руки. Стайлз не хотел опускать руки. Он старался и тратил время да силы последний месяц не для того, чтобы в один момент сдаться. Но он сдавался. Медленно. Верно. Падал в бездну, из которой его никто, кроме одного парня, который его теперь ненавидел, не мог вытащить. А тот самый парень и не собирался. Поэтому когда телефон зазвенел, а на экране высветилось имя Лидии, которой, вероятно, уже все рассказал Скотт, в надежде, что она, как и раньше, возымеет влияние над Стайлзом, но она уже не могла, Стилински просто откинул мобильник в сторону, даже не отклоняя вызов. Уже плевать было. Лидия не могла помочь ему. В принципе, даже он сам не мог себе помочь. Только совесть и жадность по потраченному времени, которое ушло на тренировки и учебу, а могло бы пойти на достижение Дерека. Или еще что-нибудь. На обычную повседневную рутину, например. Наверное, мир скатывался в бездну вместе с самочувствием, Стайлз не знал. Он просто прокручивал в голове момент в больнице и каждый раз все острее ощущал, как сердце сжималось в тиски. Остатки от разбитого сердца, если точнее. Как будто в его груди поселился маньяк с садистскими наклонностями и медленно протыкал все его органы ножом, наслаждаясь болью обычного подростка. Ребра давили на легкие, и казалось, что тяжело дышать. Ему всегда было тяжело дышать, когда было настолько душевно больно. Интересно, а мог ли Дерек понять, насколько Стайлзу больно? Да, Хейл довольно-таки сильно долбанулся на поле, но шло ли это в сравнение с тем, что он потом сотворил с сердцем Стилински? Он будто сжал его в своих сильных руках, разбил, а потом проткнул ножом, медленно-медленно поворачивая. Кажется, у маньяка-садиста появилось имя, и имя ему было Дерек. Стайлз не переставал глотать слезы, уже даже не вытирая их, когда подходил к шкафу отца, чтобы начать глотать уже что-то покрепче. Даже если он шесть лет кряду умолял шерифа не пить и уничтожал все найденные бутылки, после того, что случилось летом, Стилински смысла не видел отговаривать отца топить волнение в алкоголе. Его сын стал другим человеком, и теперь даже считал себя и свою никчемность достойным поводом напиться, потому что только так Джон мог бы забыть о том, насколько дерьмовый у него сын. Он просто достал первую попавшуюся бутылку из-за книг в нижнем ящике трюмо — да, Стайлз имел понятие об этом тайнике уже с пару недель, но даже не думал закатывать отцу скандал — и, откупорив, прижал губы к горлышку, вливая в себя сжигающую внутренности жидкость. То ли это был виски, то ли коньяк, черт, Стилински даже не читал этикетку, а раньше он даже не напивался. Алкоголь нещадно жег горло, но Стайлз даже не останавливался, просто глотал льющуюся в горло жидкость, даже не поперхнувшись. Слезы все также катились по щекам, но уже не было понятно, из-за боли в сердце или желчи во рту. Да, Стилински не нравился ужасный вкус этого напитка, да, он знал, что завтра очнется в жутком похмелье, потому что для его возраста и опыта в распитии алкоголя было достаточно и маленькой рюмашки, чтобы опьянеть, а тут он, кажется, залпом выпьет всю бутылку, но даже несмотря на это, он продолжал, потому что надеялся завтра проснуться, не помня, почему пил. Не помня Дерека и чувств к нему. Хотя бы пару минут. Хотя бы пару минут чистого сознания и облегчения, с болью в голове и тошнотой от выпитого, а не с болью в разбитом сердце и тошнотой от слишком огромного количества чувств, испытываемых к Хейлу. Разве он так много просил? *** На следующий день Стайлз очнулся в постели, под одеялом, с таблеткой аспирина и стаканом воды на тумбочке возле кровати. Его голова словно сжалась раза в два, учитывая, как на нее изнутри давил мозг. Его тошнило, а мир кружился вокруг с самого мгновения, как он открыл глаза. Отец позаботился о нем, когда нашел на полу в своем кабинете с бутылкой виски в руке. Только младший Стилински не помнил этого. Он медленно сел в кровати, стараясь не делать резких движений, попытался унять головокружение и тошноту, но у него вышло только наполовину, потому что в следующее же мгновение он помчался со всех ног в туалет, сдерживая рвотные позывы до самого заветного "белого друга". Вместе с содержимым своего многострадального желудка, Стайлз пытался выпустить из себя страдания и что-то еще, что стучало на задворках мозга, но он не мог вспомнить, что это. Ему было иррационально больно и пусто в районе груди. Но он все равно не хотел вспоминать почему. Не сейчас, когда его мысли были заняты тем, как бы побыстрее выблевать всю желчь и вернуться в теплую удобную постель, а также наглотаться аспирина, не было ему дела до того, чего это он по пьяни забыл. Ну забыл и забыл. Потом вспомнит. А потом он вспомнил. Когда уже лежал в кровати, предусмотрительно подтащив к ней тазик, и завернулся в одеяло. Когда глядел в потолок и думал о том, как хорошо одному в тишине. Его пустую болящую голову, словно чертовы боеголовки, атаковали воспоминания и чувства, эмоции и переживания. И ему захотелось напиться вновь, даже если последствия он как раз переживал, и ему категорически не нравилось. Нет, Стайлз не напился. Он просто позволил себе три дня безвылазно проваляться в кровати, иногда проливая слезы в подушку и избивая ту же самую подушку в приступах едва контролируемой ярости. Отец иногда заглядывал к нему, но в такие моменты парень притворялся спящим, чтобы не разговаривать с Джоном и не выслушивать его нотаций, ибо только их ему в той ситуации и не хватало. Стайлз ел редко и ел мало — в основном то, что отец принесет. Даже не в основном, он в принципе ел то, что ему приносил отец, потому что сам не выходил из комнаты. Ни разу. Он не открыл дверь Скотту, который пришел пятнадцатого числа, он не отвечал на звонки и сообщения и просто смотрел в потолок, думая о Дереке. О том, что из-за него тот оказался в больнице. О том, что его выпишут числа эдак двадцатого, если не позже — а это почти неделя. О том, что мысли о Дереке приносили ему жуткую боль в области сердца. Душевную боль можно было заглушить только физической, и после того самого вечера, когда он напился, Стайлз это прекрасно понял. Он мог бы напиться снова, но отец выбросил все бутылки в окно — Стилински слышал мат и печальные вздохи Джона — во имя профилактики. Оставалось лишь причинение себе вреда, и Стайлз прекрасно знал, у какой девочки в школе он мог бы достать лезвия, но он определенно был против такого. Потому что знал, насколько ужасно выглядят шрамы. Боль, на самом деле, имела вкус крови и ужасный вид в воплощении уродливых шрамов. И он никому и никогда не желал такого. Он ненавидел себя только из-за шрамов на теле, которые делали его уродливым и служили доказательством собственного ничтожества, так что, уж простите, новых таких же на теле он не желал. Так что вместо какого-либо причинения самому себе физических страданий, Стайлз лежал и смотрел в потолок, уничтожая себя еще сильнее. Он вспоминал каждый из сотен раз, когда он видел поцелуи Дерека с Кейт, и с болью представлял себя на месте этой девушки. Стилински просто прекрасно понимал, что никогда и ни за что не понравится такому, как Хейл, ну просто потому что он парень. А еще он в принципе не мог никому понравиться, потому что был, во-первых, уродливым, во-вторых, неуклюжим и долговязым, в-третьих, прослыл по школе сумасшедшим гиперактивным мальчиком, в-четвертых, считал себя слабым и не хотел никого к себе подпускать, потому что не желал слухов о никчемности парня по имени Стайлз Стилински. А через три дня, семнадцатого числа, Стайлз вернулся в школу. И, вроде бы, ничего не поменялось, никто не смотрел на него в коридоре и никто не оборачивался в кабинетах, но все равно, Стилински чувствовал себя глупым, лишним, ненужным. Нигде не было Дерека, и Стайлз понял, что его еще не выписали, потому что Кейт стояла в коридоре без него. Где-то в груди проскользнуло удовлетворение, но потом Стилински увидел, что девушка даже не волновалась за своего кавалера, и вся радость от лицезрения ее одинокой сошла на нет. На парня налетела Лидия, обнимая его, и схватила за руку, чтобы отвести к Скотту. Стайлз не хотел, но повиновался девушке, потому что она оказывала на него жуткое влияние еще с третьего класса. Наверное, Стилински выглядел невзрачной тучей, но он был рад, что Дерек не видел его, потому что такой парень показался бы ему только помехой. Если бы Хейл увидел его сейчас — Стайлз был уверен, — то начал бы ненавидеть еще больше. Потому что кому нравятся тощие разбитые мальчики? Никому не нравятся тощие разбитые мальчики. Особенно прекрасным, мускулистым и популярным парням. Лидия лишь вела его по коридору, а Стайлз уже слышал голос Скотта, который что-то говорил Эллисон. Он видел это. И слышал то, что говорил его друг. — ...Он поменялся. Он стал таким... одиноким, Эл, я не могу ничего с этим сделать! Стайлз просто теряется у меня на глазах, я не хочу его отпускать, — и сердце парня пропустило пару ударов, потому что это было до ужаса приятно. Но потом Скотт продолжил, — но, черт, я так не могу. Он выводит меня из себя своими закидонами, слушай, правда. Его раздражительность иногда пугает, а одержимость Дереком сводит с ума... И Стайлз ворвался в их с Эллисон идиллию воркующих голубков, толкая Скотта в шкафчики. Ярость овладела его разумом, и даже слабость отошла на второй план. Скотт не мог говорить о Дереке в таком тоне, потому что Дерек не был виноват, ясно?! Это все Стайлз. Это все он. Но Стайлз же не виноват, что такой никчемный. И вовсе это не были закидоны, это просто... просто Скотт не мог его понять. — Что ты только что сказал, Макколл? — процедил сквозь зубы Стилински, вжимая друга в шкафчики. — Я просто рассказывал ей о твоих проблемах! — попытался оправдаться Скотт и отталкивал Стайлза от себя. — У меня нет проблем! — крикнул Стайлз, еще сильнее толкая Макколла в шкафчик. — Да как же! — почти выплюнул ему в лицо Скотт, как чертово оскорбление. — Ты стал нервным, тебя рвет без причины, ты теряешься в пространстве на тренировках и вообще в принципе ты изменился! Ты не наркоман часом, Стайлз?! И в тот самый момент Стилински задохнулся воздухом от возмущения. Скотт не мог так говорить, не его лучший друг, кто угодно! Эллисон пыталась их разнять, и у нее получилось с первой попытки, потому что разочарованного Стайлза уже ничего не держало. Ярость только росла в груди, но при этом слабость как-то вытесняла гнев, потому что именно слабость чувствовалась после такого предательства от Скотта. — Иди к черту, — пробормотал Стилински и быстрым шагом удалился, чувствуя себя действительно никчемным. Ему хотелось уйти, сбежать, спрятаться. Вместо этого он просто выбежал на парковку к джипу, чтобы забрать оттуда вещи Скотта. Они всегда лежали в багажнике. И это всегда казалось чем-то правильным. Но теперь Стайлз вытащил их оттуда и захотел кинуть Скотту в лицо. Стоя на парковке у джипа и глядя на вещи когда-то лучшего друга, Стилински никак не мог понять, что такого они сделали, чтобы заслужить это. Он раньше никогда не думал, что прекратит считать Макколла своим братом, но, видимо, так должно было случиться. От ярости и отчаяния, Стайлз ударил кулаком по стеклу джипа, оставляя трещины, и теперь это не было чем-то странным. Раньше Стилински бы душу продал за свой джип. Теперь он сам разбил стекло, которое с любовью и обожанием вставлял год назад. Что-то менялось. И это пугало Стайлза. Но вместо того, чтобы задумываться, почему ему достался такой друг и безответная влюбленность, Стилински развернулся и пошел в школу, комкая в руках одежду Скотта и не оборачиваясь. Если бы он обернулся, он бы увидел что-то, что могло бы ему помочь потом. Он бы мог увидеть, как Тео смотрел на него и ухмылялся, провожая довольным взглядом. Но он не обернулся.