Frail.Helpless.Weak.

Стайлз чувствовал себя обессиленным с самого утра и до вечера, когда возвращался уже второй день подряд в убитом состоянии и падал лицом в подушку, сразу же засыпая, чтобы через два часа проснуться от кошмара. Уроки делались поздно ночью, тренировки проходили через силу и на последнем издыхании, когда Стилински лишь на морально-волевых делал еще подход, ощущая себя выжатым, как лимон в руках опытного кулинара. Или тряпка в ладонях поломойки — вообще без разницы. Изменения в парне замечали все — Тео старался облегчить его тренировочную программу, но Стайлз упорно стирал руки в кровь о стик, отражая броски, писал до боли в зажатых мышцах руки и зачитывался учебниками до боли в глазах. Ему было плохо просто физически, его тошнило, голова кружилась, болела и темнело перед глазами, Стилински все время находился в полуобморочном состоянии, и почему-то его раздражало абсолютно все от некогда любимых песен на рингтонах одноклассников до простых разговоров о собаках. У Стайлза вызывало проблемы даже просто осознать, что от него хотели и о чем спрашивали, так что, да, он был не в порядке. А ситуация с Дереком просто добивала парня. Пусть Хейл накричал на него, выставил виноватым и выгнал из палаты, пусть он никогда не обращал на Стилински должного внимания и игнорировал целиком и полностью, пусть их точкой пересечения интересов и жизненных путей были лишь школа и лакросс — ничто не мешало Стайлзу утопать в любви к этому куску мускул. И еще в вине за то, что случилось. Стилински целиком и полностью винил себя во всех своих бедах, и, по-хорошему, ему стоило бы сходить в больницу или на крайний случай хотя бы позволить себе пару дней отдыха — три дня в обнимку с подушкой, когда он эмоционально истощал себя и, наверное, где-то в душе чувствовал, как умирала в нем сила воли. Ему не хотелось поднимать по утрам, хотелось лишь, чтобы все произошедшее оказалось лишь плохим (ужасным, невообразимо чудовищным) сном и однажды открыв глаза, он проснулся в июне без шрамов через все тело и с прекрасным самочувствием. Проснулся прежним Стайлзом, который не боялся прогулять уроки, широко улыбался при друзьях, но немного стеснялся общественности, носил очки и был занозой в заднице тех, кто его знал. Но надо было произойти всему тому, что произошло, и, наверное, это было невероятно, как столько дерьма могло случиться с одним подростком шестнадцати лет. Во-первых, его угораздило получить самую болезненную неразделенную любовь во все времена, во-вторых, здоровье совсем расклеилось, в-третьих, нечто странное происходило в принципе с Бейкон Хиллс и в частности с его друзьями, ну а в-четвертых, Стайлза доконала ситуация еще и с Тео, который то проявлял заботу, то забывал о нем на несколько дней, который смотрел на него с каким-то восторгом, но при этом все его действия и слова сквозили фальшью, и, наверное, именно этот гвоздь будет последним в крышке гроба Стилински. В любом случае, Стайлз все еще не собирался сдаваться. Верите в это? Он тоже не верил, пока не встал через силу с кровати утром и не дошел до школы. Уже стоя на пороге учебного заведения и глядя в глаза удивленному Скотту с выражением вселенского извинения на лице, Стилински понял, что сумел дойти до школы, не упав по дороге в обморок. Это можно считать достижением? Так или иначе, Стайлз постарался как можно менее вынужденно и более обнадеживающе улыбнуться Скотту, хотя больше всего ему хотелось пройти мимо с обиженным выражением лица и потребовать извинений. Пусть даже он уже и не обижался на Макколла. Да, не признавал того, что зря сорвался на друге, но и не обижался больше на слова Скотта. Будь как будет, но Стайлз остановился возле друга, как бы намекая, что сегодня Макколлу предстоит долгий день с лучшим другом, а не девушкой, ибо Стилински требовалась поддержка в плане эмоциональном и физическом. В конце концов, сегодня была запланированная общекомандная тренировка, так что Стайлзу предстояло либо умереть до нее, либо уже во время, перетерпев ужасающий позор и слишком тяжелые для него физические нагрузки. Стилински выбрал бы первое, но Скотт, кажется, не планировал давать другу умирать. По крайней мере, пока. — Стайлз, Боже, ты меня напугал, — заключая Стилински в объятия, пробормотал Макколл. Немного помешкав, Стайлз обхватил друга руками в ответ и уткнулся носом ему в плечо, вздрагивая от внезапно охватившего тепла. Как он скучал по этому. По Скотту. По дружеским объятиям, бессонным ночам за очередным марафоном какого-нибудь сериала или Людей-Икс, по безоговорочному доверию и вечной дружбе, когда один зовет второго гулять в три часа ночи, а тот не имеет права отказаться, даже если на носу важный тест. Просто за эти два месяца это все отошло на второй план, ведь у Скотта появилась Эллисон, а у Стайлза — тренировки, учеба и неожиданно обострившаяся болезнь под названием "Дерек Хейл". Ладно, возможно, Стилински себя накручивал, но ему и правда было плохо из-за ситуации с Хейлом, который теперь его вряд ли когда-нибудь примет во внимание как человека, не то, что как парня. — Я... не знаю, что это было, правда. Прости, — сбивчиво прошептал Стайлз, впиваясь пальцами в ткань свитера Скотта и прижимаясь к нему сильнее. Все-таки, Скотт всегда мог его поддержать, и Стилински нужно было лишь вспомнить, какого это — иметь такого идеального друга, как Макколл. — Слушай, я не ожидал, что это тебя так заденет, — принялся извиняться Скотт. — Я не думал, что Дерек оказывает на тебя такое сильное влияние. — А по моим предыдущим словам и действиям не было понятно, что он оказывает на меня сильное влияние? — разом насупился при упоминания до боли знакомого имени Стайлз и отпрянул от друга, сурово окидывая его взглядом. — Хей-хей-хей, я не об этом! Это было действительно очевидно, бро, — сразу же отнекался Макколл, похлопывая Стайлза по плечу. — Дерек тоже слишком слеп, чтобы заметить настолько очевидную влюбленность в него с твоей стороны, — проговорил Скотт, позиционируя это, как шутку. Вот только Стилински не смог правильно понять тон друга и нахмурился. — То есть ты думаешь... — начал было Стайлз, уже опасаясь, что на самом деле Дерек все знал и про влюбленность, и про все эти попытки Стайлза обратить внимание Хейла на себя, просто притворялся, чтобы сделать ему еще больнее, ибо был до костей гомофоб? О, да, Стилински был параноиком. — Это не был сарказм, Стайлз, — решил сразу же объясниться Скотт. — Он действительно настолько слеп, что не видит очевидного. Насупившись, Стилински окинул Макколла гневным взглядом. В конце концов, тот только что, во-первых, назвал Дерека слепым, а во-вторых, сказал, что Стайлз слишком очевидно влюблен в Хейла. Не то, чтобы Стилински пытался скрывать свои чувства — он с открытым ртом пялился на Дерека, когда тот проходил мимо, и абсолютно очевидно ревновал, если видел его с Кейт, — но афишировать не собирался. Не хватало ему еще проблем с гомофобами в этой школе, ему вполне хватит Дерека и плохого состояния здоровья. — Эм. Ладно, — вместо гневных комментариев лишь ответил Стайлз, отвернулся от Скотта и зашел в школу, решив, что лучше уж побудет один, чтобы не раздражаться из-за людей, которые не умеют правильно подбирать слова. — Стайлз! — позвал его Макколл, но Стилински уже растворился в толпе. На уроках парень старался не поворачиваться к одноклассникам и не говорить ни с кем, даже не переглядываться, потому что любой звук и резкое движение приводило его в беспричинную ярость. У него начала болеть голова и немного темнело перед глазами, но это не было чем-то критическим — такое уже случалось, Стайлз привык. Время шло медленно, и Стилински был в отчаянии, потому что, как бы медленно ни текли минуты, рано или поздно ему нужно было бы поднять свой ленивый зад и идти тренироваться, а так как он пропустил три дня, провалявшись в кровати, его мышцы не чувствовались так, будто способны вообще протащить его на пару сотен метров на скорости, большей, чем четыре метра в час. Наверное, он деградировал. Медленно, но верно. Превращался в неспособный ни к чему овощ. Знаете, любовь убивает. Если раньше Стайлз был открыт полностью лишь друзьям, но чувствовал себя вполне себе нормально с остальными людьми и только рядом с Дереком ощущал, как язык тяжелел и не давал выдавить из себя ни слова, то сейчас Стилински был пустым местом, слабаком без сил даже на простые действия, чертовой соломой, которую сдувает ветром и которая взорвется пламенем, стоит только словить обыкновенную ничем не примечательную искру, на которую раньше он бы никогда не обратил внимания. Когда же пришло время тренировки, Стайлз был выжат, словно лимон. Он переодевался дольше обычного, и лишь отмахнулся от Тео, который пытался завести с ним разговор. Стилински не было дела до чувств других людей, по крайней мере не тогда, когда его собственные чувства были растоптаны в пыль. Дерек раздавил его тяжелым дыханием. Дерек разбил его о стену взмахом своей руки. Дерек разрушил его на мелкие кусочки своими словами. Дерек развеял его прах по ветру своей ненавистью. Насколько ярко сияли звезды, настолько слаб и разбит был Стайлз. Он пытался быть сильным для Скотта, для того времени, что он убил на самосовершенствование, для отца, для Лидии, в конце концов. Он пытался быть лучше для Дерека. Но, Боже, это было так сложно, так невозможно, что Стилински почти сдался. Он сдался бы, если бы был одинок. Поэтому Стайлз начал отгораживаться от мира. Стайлз хотел уже сдаться. За эти несколько дней Стилински переосмыслил многое и вывел из своих рассуждений — обрывистых, непонятных даже ему, наполненных болью и горечью — один главный вопрос: как разлюбить того, кто высечен ножом на сердце? Кто-то говорил ему, что это временно, что это подростковое, что пройдет и забудется, как плохой сон. Стайлз с детства не мог забыть свои плохие сны. А Дерек и не мог быть плохим сном, не мог быть кошмаром. Дерек был чем-то возвышенным, чем-то идеальным и недостижимым. Стилински хотел быть как он, но еще больше он бы хотел быть с ним. Иметь право целовать по утрам, обнимать, когда холодно, спать прижавшись друг к другу, держать за теплую руку и чувствовать себя защищенным, ощущать любовь и собственную значимость. Но Стайлз не имел на это права. Дерек был отдан Кейт целиком полностью. Дерек жил вечеринками и лакроссом. Стайлз жил Дереком. — Итак, сегодня мы вновь тренируем броски. Махиллани, идешь на ворота! — вновь кричал тренер, а Стилински захотелось накричать на него, чтобы был потише. В конце концов, у одного из игроков раскалывается голова и трясутся руки, не мог бы он говорить на пару сотен децибел тише?! — Макколл и Лейхи слева, Стилински и Рейкен справа, и вы, те, что дальше, стойте в центре, Гринберга к броскам не подпускать! — скомандовал Финсток. — Хейл обещал прийти сегодня, видели его? Мне нужно поговорить с ним насчет допуска к играм. Сердце Стайлза пропустило удар, когда тренер упомянул Дерека. И потом забилос с жесточайшей скоростью, когда Стилински понял, что Финсток имел в виду. Дерек будет здесь. Дерек будет здесь. Сегодня. Ладно, Стилински был в панике, а тренировка уже началась. Мысли в голове парня скакали из стороны в сторону, выдавая бесконечные "а что, если?..", и, Боже, ему стоило бы успокоиться, но Стайлз не мог успокоиться, когда знал, что на него будет смотреть Дерек, когда он такой разбитый, с мешками под глазами, весь хрупкий и уничтоженный. Стайлз даже не был уверен, сможет ли сдержать гнев или предательские слезы при виде Дерека, если даже мысль о Хейле выводила его из себя. Стоя с опущенными руками и почти без сил, Стилински почти физически ощущал, как в висках трещала паника, разливаясь по телу густой и ледяной субстанцией. Хейл придет на тренировку и будет смотреть, как Стайлз позорится, а еще наверняка ненавидеть его все больше и больше, если такое возможно. А еще на следующий день он прослывет по школе лузером. А еще над ним все будут смеяться. А еще Дерек обольет его соком в столовой. А еще поставит ему подножку. А еще укажет пальцем и пихнет в шкафчики. А еще... — Стилински, я не давал команды "смирно"! — внезапно заорал на него Финсток, подходя ближе. Стайлз оторвал взгляд от пола и едва заставил дрожащую губу замереть, чтобы не казаться маленьким обиженным мальчиком. — Ты чего встал, как истукан?! Стик поднял, мяч метнул, я уж думал, ты вышел из разряда "ничего не знаю о лакроссе"! Рвано вдохнув, Стилински поднял трясущиеся руки и поудобнее перехватил стик. Слова тренера застряли в голове, вновь разгоняясь, как чертова спираль: он сказал, что я разучился играть в лакросс, значит, я подавал надежды, но я опять все испортил, я всегда все порчу, как перестать быть таким никчемным, почему я такой уродливый идиот? О, да, Стайлз любил драматизировать. — Д-да, тренер, — выдохнул парень и едва успел поймать стиком мяч, который ему метнул Скотт. Тео окинул парня непонятливым взглядом, но Стайлз проигнорировал и нервно встал в стойку. Ладно. Дыши, Стайлз, дыши. Ты умеешь это делать. Ты учился этому два месяца, бросать мячи — легче легкого, это самое простое. Давай же, ты умеешь попадать в ворота. Дыши. Успокойся, Стайлз, — проносилось в голове Стилински, пока тот усиленно целился и через силу пытался сосредоточиться. На выдохе он метнул мяч, который полетел по неудачной траектории и упал у ног вратаря, смотрящего на снаряд с нескрываемым удивлением. Все-таки, в Стайлза верили, его считали перспективным игроком и хотели поставить в основной состав. Никто не ожидал такого слабого результата от парня, который только недавно радовал своими успехами. И все будто забыли, что Стилински страдал от заниженной самооценки и каждое сказанное в его сторону слово больно било по его самолюбию, которого даже не было, особенно сейчас с этими проблемами, когда подняли на парня удивленные взгляды, будто говоря "Чувак, ты в порядке? Не этого мы от тебя ожидали". Стайлз почувствовал, как внутри возрастал гнев вкупе с ноющей болью. Хотелось плакать от отчаяния и ярости одновременно, но вместо этого Стилински лишь процедил сквозь зубы: — Можно я еще раз попробую? — Давай, парень, я возлагал на тебя большие надежды, не подводи меня, — кивнул тренер и отошел на шаг от парня. Закатив глаза, Стайлз глубоко вдохнул и приготовился кинуть мяч снова. Тео любезно подал ему снаряд, и уже через секунду парень запустил его в воздух отработанным движением. Казалось бы, чего сложного, он уже тысячи раз проделывал это: замахнуться, выкинуть движением кисти стик вперед и перенаправить силу броска мячу, задавая направление. Ничего. Сложного. Но мяч вновь полетел совсем в другую сторону от ворот под разочарованный стон тренера. И понеслась. — Стилински, да что с тобой?! Мало того, что ты четыре гребанных дня пропадал неизвестно где, так ты еще и деградировал до уровня того, кто впервые узнал о правилах лакросса! Где тот Стайлз, а? Куда ты его дел, инопланетное нечто?! — орал тренер, а Стилински сжимался в комок все больше. Какая-то часто его сознания хотела промямлить что-то наподобие "Я не виноват, простите", оправдаться скорее перед собой, чем тренером, доказать, опять же, себе, что он еще стоит чего-то; а вторая половина разума приказывала парню сорваться и накричать на Финстока всеми матерными эпитетами, какие он только знает, потому что, ну, хватит уже кричать на него! Выдохнув и сжав зубы, Стайлз принялся слушать дальнейшие ругательства Финстока, но вместо этого почувствовал мяч в руке и плотную мозолистую ладонь на плече. — Давай, бери мяч и кидай. Ты можешь, Стилински. Я тебя укокошу, если не попадешь, криворукий ты придурок, — процедил тренер сквозь зубы и толкнул удивленного парня вперед. Тот сразу же почувствовал подступающий к горлу гнев и сжал стик в руках до белых костяшек и боли в коже ладони, проткнутой ногтями. — Что, разозлился? Направь свой гнев в силу, давай. Иначе я тебе этот стик знаешь, куда засуну? Стайлз разъяренно выдохнул и кинул на тренера полный ненависти и ярости взгляд. Он вытянул руку вперед и с театральным эффектом выпустил из пальцев стик. Его злость достигла своего пика. — Ты что творишь, идиот? Бери эту долбанную палку и бросай, ты умеешь, хватит строить из себя недотрогу! — заорал раскрасневшийся тренер, а Стилински лишь сжал в пальцах стик, который ему протянул Тео. Парню невдомек было, что так Финсток лишь добивался результата. — Берешь свою злость и вымещаешь на мяче, это же так просто, подключай мозги! Ты же должен быть способен хоть на что-то, ты же не никчемный никому не нужный подросток! С рассерженным криком Стайлз отбросил стик в сторону, оттолкнул тренера и широкими шагами пошел в сторону выхода с поля, со всей злостью сбрасывая перчатки и шлем. Внезапно его взгляд встретился с фигурой на трибунах, которую он не заметил до этого. Дерек смотрел прямо на него с нескрываемым удивлением и... виной? Стилински кинул ему полный ненависти взгляд, отвернулся — резко, до хруста в шее — и распахнул дверь с такой силой, что та ударилась о стену. Обернувшись напоследок на сидящего на трибунах Хейла, чтобы понять, не померещилось ли ему, Стайлз увидел, как тот встал и с выражением сочувствия на лице идет в его сторону. — Отвали от меня! — с яростью крикнул ему Стилински, понимая, что не выдержит сейчас еще и речи Дерека, который, скорее всего, прочитает ему нотацию об уважительном отношении к тренерам. К удивлению парня, Хейл остановился и посмотрел на него с какой-то надеждой, но Стайлз уже не увидел, захлопывая за собой дверь с оглушительным стуком и уходя из раздевалки сразу в коридор. Ему уже хотелось зарыдать, но он не дал себе этого сделать, потому что и так выглядел слабым, никчемным, опозорился перед всеми. Ему нужно было только запереться в комнате и сломать что-нибудь, разрушить, как разрушили его. Кажется, желание крушить превращалось в манию, а раздражительность — в черту характера, но Стайлзу было плевать. Как было плевать на то, что он краем глаза заметил, как Тео с ухмылкой смотрел на разворачивающуюся сцену, ибо Стилински уже забыл этот немаловажный факт. А Тео все смотрел и смотрел ему вслед, ведь ему открывался вид на парадный выход из школы, ухмыляясь и вызывая у Дерека ощущение когнитивного диссонанса.