Небесные киты

      Все неприятности у людей от того, что они разучились разговаривать с Богами. В древности люди просили совета и помощи у них, ссорились с ними и торговались, обманывали и восхищались. А теперь что? Теперь мы словно никому ненужные дети. Покинутые и брошенные. И не у кого спросить совета. И некому поднести жертвенного ягненка на алтарь. Иггдрасиль срублен, богиня Медб спит крепким сном, третий глаз Шивы закрыт, а Иисус уже устал воскресать. Кто еще, Фиалка? Скольких Богов ты знаешь? Их много. Очень много. Но все они уже давно отвернулись от нас. Нам никто не поможет.

***

      Фрэнк уверен, что ночью здесь побывал ангел. Самый настоящий ангел. С большими пернатыми крыльями. Вчера на побережье не было его следа, а сегодня появился. Значит, думает Фрэнк, ангел прилетал ночью. Он собирает большие гладкие камни и аккуратно ставит их вдоль неясного очертания на песке. Лето началось три дня назад. Фрэнк стоит в легкой рубашке с короткими рукавами и светлых брюках. Мягкий предзакатный солнечный свет делает черты его лица такими же нежными, как и весь этот летний вечер. У берега суетятся большие белые чайки. Где-то вдалеке слышны голоса туристов, которые приползают в Истборн, словно муравьи к корзинке для пикника, как только наступает лето. Но сюда туристы не доходят. Это дикий пляж. И вчера ночью здесь был ангел. Фрэнк делает несколько шагов назад и осматривает силуэт на песке, обложенный камнями. — Что это? — спрашивает девушка. Девушка стоит в нескольких шагах. Худенькая, маленькая. Похожая на воробья. Она подносит ладонь к глазам, чтобы не щуриться на солнце. — А на что похоже? — спрашивает Фрэнк.  Девушка переводит взгляд на песок, молчит, а потом отвечает: — На ангела. Сначала я подумала, что это след от человека, который вышел с моря и зарылся в песок, но потом я увидела крылья. — Разве ангелы существуют? — интересуется Фрэнк. — Конечно, — отвечает девушка. — Они частенько падают с небес на землю. Я читала об этом в одной книге. — В книге? — улыбается Фрэнк. — Для детей? — Можно и так сказать, — улыбается ему в ответ девушка. — В Библии. Фрэнк проходит прямо по отпечатку ангела на песке. Девушка дружелюбно приподнимает брови. — У тебя странный акцент, — замечает Фрэнк. — Я из Ирландии, — пожимает плечами девушка, — приехала в Истборн к своему дедушке. — Сирша? — догадывается Фрэнк. Еще неделю назад Артур, неуклюже топчась на месте, сняв со своей седой головы вязанную рыбацкую шапку, зашел в кабинет Дональда. Он там пробыл пять минут, а когда вышел радостно улыбался и сказал сидевшим на ступеньках Фрэнку и Джерарду: «Скоро приедет моя внучка. Присмотрите за ней, хорошо? Она примерно вашего возраста». Мальчики кивнули, но в следующую минуту уже забыли об этом. Фрэнку казалось, что Сирша обязательно должна быть рыжеволосой, с веснушками и пронзительными серыми глазами. А девушка перед ним — брюнетка с короткой стрижкой, большими оленьими глазами и маленьком ртом. Стоит и щурится в лучах солнца, в шортах и свободной майке. — Откуда ты знаешь мое имя? — спрашивает она. — Ты приехала к нам, — отвечает Фрэнк. — Пошли. По дороге Сирша рассказывает ему, что прилетела два часа назад. Артур пошел относить чемоданы, а она решила прогуляться по набережной. — Здесь красиво, — говорит она, — и спокойно. И ангелы прилетают ночью.       В гостиной, когда они входят в нее, напряженная обстановка. Джерард сидит на лестнице, и лицо его полностью скрыто за волосами. За последний год он вдруг решил отрастить волосы, и теперь они доставали до самых плеч. Для Майки это стало одним из любимых поводов подтрунивать над старшим братом. Сам Майки стоит у двери в кабинет отца с очень серьезным и сосредоточенным выражением лица. — Что случилось? — спрашивает Фрэнк. — Виола приехала, — поднимает голову Джерард. Из-за волос появляется его настороженное лицо. Он смотрит на Сиршу, но ничего не спрашивает, и вновь опускает голову. Сирша неловко улыбается. — И? — ждет более подробного пояснения Фрэнк. — Ее исключили из «Маковых Долин», — отвечает Майки, поворачиваясь к вошедшим. Он удивленно приподнимает брови и спрашивает: — А это еще кто? Ты что, девчонку в дом привел? Даже мы с Джерардом никого не приводим. — Это Сирша, — отвечает за Фрэнка Джерард. — А как ты догадался? — удивляется Сирша. — Это Джерард, он все знает, — отвечает ей Фрэнк и улыбается. Ему отчего-то приятно, что Джерард произвел на Сиршу такое впечатление. — Он делает вид, что все знает, — вмешивается Майки. — Так значит, Виолу исключили? — уточняет Фрэнк. — И она уже дома? Его охватывает радость, что самый главный зачинщик всех приключений здесь. В прошлом году Виола отдыхала в Риме у своей подруги, и лето тянулось невозможно долго. Но сейчас она здесь. И возможно, никуда не уедет. Фрэнк тут же забывает про гостью и подбегает к двери, где стоит Майки. — Что-нибудь слышно? — спрашивает он у него, но тот шипит и прислоняется ухом к двери плотнее. — Отец должен быть благодарен Виоле за то, что та продержалась в этом пансионе так долго, — подает с лестницы голос Джерард. На какое-то время все забывают про Сиршу. Фрэнк прислушивается к голосу Дональда за дверью. Он становится все громче и громче. После каждого едкого комментария Виолы, Дональд раздражается все сильнее. Это было под силу только Виоле Уэй. Дональд никогда не кричал на Джерарда или Майки. И тем более он никогда не повышал свой голос на Фрэнка. Он всегда оставался неприступным, отстраненным, безэмоциональным. И только Виола могла разбудить в нем все эмоции. Дверь открывается неожиданно. Майки ойкает и хватается за нос. Фрэнк чудом успевает увернуться. Виола словно маленький ураган в своих белых джинсах и полосатой футболке выходит из кабинета. Дверь захлопывается, но Фрэнк успевает заметить Дональда. Он сидит за столом, закрывая лицо руками. И на какое-то мгновение Фрэнку становится его жаль. — Можете поздравить меня! Теперь я официально освобождена от этих гребаных «Маковых Долин»! — сообщает Виола, оглядывая всех. Сначала она смотрит на Джерарда, потом на Майки с ушибленным носом, затем ее взгляд переходит на улыбающегося Фрэнка, а после соскальзывает на Сиршу, которая притихла на диване. — А это кто? — Виола поворачивается к Джерарду, но тот не успевает ответить. Сирша отвечает сама. — Меня зовут Сирша, — она говорит это с каким-то вызовом. Фрэнк вдруг понимает, что они девушки и почти одного возраста. А в Элленгтоне девушки одного возраста не могут дружить друг с другом. Они только делают вид, что дружат. Он с опасением смотрит на Виолу и ждет, что она сейчас скажет Сирше что-нибудь едкое. И Сирша обидится. Фрэнку кажется, что Сиршу легко обидеть. — Понятно, — приподнимая бровь, кивает Виола, — я даже не буду спрашивать, у кого из вас появилась девушка. — Не хочешь извиниться за нос? — возмущается Майки. — Я тебе его подправила, — невозмутимо отвечает Виола, — можешь не благодарить. Майки фыркает и закатывает глаза. Но как-то не всерьез. На Виолу всерьез никто не обижается. Может, пожалуй, только ее отец. — Что сказал папа? — спрашивает Джерард. — Да как обычно, — отмахивается Виола. — Из-за чего тебя исключили? — интересуется Фрэнк. Виола, центр всеобщего внимания, забирается на низенький деревянный столик перед диваном. Смотрит на Сиршу сверху вниз, а затем на всех остальных. — Сегодня — знаменательный день, — нарочито важно тянет она, — и мы, мои братья и… — она вновь смотрит на Сиршу сверху вниз, — … и гостья, должны этот день запомнить! — Устроим вечеринку? — спрашивает Майки, забывая, что пару минут назад злился на свою старшую сестру. — Устроим вечеринку! — кричит Виола. Громко, чтобы Дональд в своем кабинете ее точно услышал. Когда все выходят, возбужденно переговариваясь, Фрэнку вдруг хочется остаться и зайти к Дональду. Это даже не жалость. Это что-то другое. Он замирает, раздумывая над этим, пока его не окликает Виола. — Ты с нами или нет? — спрашивает она. — Да, — растерянно кивает он и выходит.

***

— Ты не задумывался о том, что твоя жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы в ней не было Дональда? — спрашивает Виола. — Остался бы в штатах, жил типичной американской жизнью. Это несправедливо. Ты не должен был быть частью всего этого. — Ты думаешь, что я жалею? — спрашивает Фрэнк. — А разве нет? — Я не знаю, где бы я сейчас находился, если бы остался там. Может, я уже был бы мертв? — Это неплохая перспектива. Я имею в виду, смерть. Ее не стоит бояться. Когда Дональд скончался, то я даже не испугалась. Это было не страшно, а… Знаешь, он вдруг стал очень маленьким. И лицо стало совсем другим. Я его не узнала. Захожу в его спальню, а в постели лежит какой-то чужой старик. Не поверишь, но мне хотелось рассмеяться, когда я поняла, что он умер. — Я верю. — Он бы хотел умереть. За окном дождь набирает обороты. Становится темно. В машине как-то неестественно тихо. Водитель молчалив, а звуконепроницаемые стекла создают эффект вакуума. Ливень ощущается только по размытым силуэтам и капелькам на окнах. Фрэнку не хочется разговаривать. Он отворачивается к окну и думает. Думает о том, что некоторым людям с самого рождения предначертана определенная судьба, определенная роль в этой жизни. И Виола одна из таких людей. Все события, каждый ее выбор, каждый человек и слово — все это вело к тому, что она сейчас едет на похороны своего ненавистного отца с бутылкой бренди в сумке. А потом она будет жить одна в этом большом доме. Пить каждый день. Не выходить из дома. Прятать в припадках острые предметы в раковинах или кидать их в унитаз. Портить мебель. Не спать неделями, а порой и вовсе не вылезать из кровати месяц. Медленно угасать. А потом внезапно умереть. Умереть какой-нибудь трагичной, но в тоже время нелепой смертью. Уснуть с сигаретой во рту и сгореть. Или не справиться со своей болезнью, со своим давним притяжением и вонзить все острые предметы себе в тело. Один нож, второй, третий… Смеяться в предсмертной агонии, а потом уснуть на холодном полу в ванной. А найдут тело не сразу. Оно уже успеет разложиться и стать уродливым. — Фрэнк, — его мысли прерывает голос пока еще живой Виолы. И Фрэнку кажется (в которой раз), что она читает его мысли. Сейчас она посмотрит на него внимательно, слега улыбаясь. Он напрягается, будто бы его застали за чем-то неприличным, но все же поворачивается и смотрит ей в глаза. — Ты здесь не просто так, — говорит она. — Что ты имеешь в виду? — Я просто не хотела, чтобы все так заканчивалось. Для тебя… Для тебя с Джерардом… — О чем ты, Ви? — Мне нужно выпить, — Виола достает бутылку из сумки и отпивает. — Что ты хотела сказать? — спрашивает Фрэнк. Виола нервничает. Она редко нервничает. Она часто раздражается и злится, но не нервничает. Виола покачивает головой, как бы говоря «не сейчас». Но когда, проскальзывает в голове Фрэнка, когда, если не сейчас? Завтра он улетит. И больше не вернется. Никогда. Перед смертью понятие никогда вдруг становится каким-то жалким и ненадежным. И Фрэнк мысленно добавляет — не в этой жизни.

***

      Они разжигают огромный костер на диком пляже. Пьют пиво, поджаривают зефирки и смеются. Они пьянеют, но не от алкоголя. А от самих себя, своей молодости. Когда тебе семнадцать, стоит сделать глубокий вдох на берегу моря или встретиться взглядом с кем-то, кто тебе нравится, чтобы горизонт поплыл, а в голову ударила кровь. Нет, алкоголь здесь совсем не нужен. Вечер переходит в ночь, все приобретает насыщенные оттенки. Темно-синее небо, стальная гладь моря с белой пеной, серый песок, черные волосы, бледные руки… Они становятся ночными эльфами, которые приманивают нерадивых путников к костру. Сначала путники веселятся с ними всю ночь, а на утро просыпаются одни, не помня даже своего имени. Эльфы любят красть чужие воспоминания. Виола приносит с собой свою уродливую школьную форму из серого хлопка, которую она носила в «Долинах». Она встает, чтобы все обратили на нее внимание, поднимает серую ткань над собой и говорит: — С этого дня я официально свободна от этой подгнивающей системы образования! Женские пансионы - зло. В прочем, как и другие учебные заведения. Посмотрите на эту форму! Смотрите, смотрите. Разве можно заставлять молодых девушек прятать свое красивое тело в эти мешки? Эта форма — символ принижения женщин. — А разве не символ подгнивающей системы образования? — тихо шепчет Сирша. — Любая форма — это символ принижения человеческой личности, — продолжает раззадоренная Виола. — Дети мои, будьте собой. Носите дерьмовую одежду. В конце концов, притворяясь кем-то другим, можно ненароком прожить чужую жизнь. Виола отпивает из своей бутылки и хмурится. — На чем я остановилась? — Система образования — дерьмо. — Нужно быть собой, и носить дерьмовую одежду. — И не принижать достоинство женщин. Виола улыбается, как учитель, довольный своими учениками. — Именно! — кивает она. — И поэтому символ всего дерьма, что вы перечислили, сейчас подвергнется процедуре уничтожения. Она бросает в костер серую форму. Тряпки начинают гореть не сразу. Но когда пламя поглощает их, дым костра чернеет и появляется неприятный запах. — Боже, ну и вонь, — жалуется Майки. — Так за что тебя отчислили? Они вроде бы несколько лет терпели твои побеги и нарушения правил, — интересуется Джерард, когда Виола приземляется рядом с ним на песок. — Я переспала с одним учителем, — отвечает Виола. — А разве такого не случалось раньше? — напоминает Майки. — Да, было однажды, — говорит Виола, — только на этот раз наш молодой учитель мистер Сонли приглянулся нашей директрисе. Она приревновала его и отчислила меня. Даже папа ничего не смог сделать. Виола редко называет Дональда папой. Она даже сама удивляется, почему она его сейчас так назвала. — Сирша, верно? — смотрит она на притихшую девушку. — Значит, ты у нас все лето пробудешь? — Да, — охотно отвечает Сирша, — мои родители в разводе, поэтому они решили… — … избавиться от тебя на какое-то время, — заканчивает за нее Виола и понимающе кивает. — И с кем ты останешься? С мамой или папой? — спрашивает Майки. — Я… я не знаю, — растерянно пожимает плечами девушка. — А наша мама мертва, — говорит Виола, — кстати… Майки, Джерард, помните, как мы сидели на этом пляже с мамой? Хотя вы наверное ничего не помните, вы были совсем еще маленькими. — Я помню, — подает голос Джерард. Фрэнк смотрит на него. Сквозь горячий воздух черты его лица расплываются. В Джерарде есть что-то от средних веков. Бледная гармоничная красота. Настороженное спокойствие. Не обычное спокойствие, думает Фрэнк, это не спокойствие скал или холмов, глядя на которых, появляется твердая уверенность в том, что они всегда здесь будут. Нет, это другое. Спокойствие озерной глади. Да, вот оно. Смотришь на ее ровную зеркальную поверхность, и возникает едва ощутимое беспокойство. Что скрывается на дне? Подходишь ближе, но видишь только свое отражение. — Сколько тебе лет? — нарушает тишину Сирша. — Мне? — переспрашивает Виола. — Семнадцать, а что? — А сколько лет было тому учителю? — допытывается Сирша. Виола вопросительно смотрит на всех кроме Сирши. Боже, да что она тут делает? — говорит весь ее вид. Но она вежливо улыбается и отвечает: — Не знаю, около тридцати. К нам обычно стариков отправляют, а когда приехал этот Сонли, все девчонки засуетились. Он красивый (относительно, конечно), умный, скромный. Такие всем нравятся. Даже наша директриса-ведьма не устояла. А ей около шестидесяти. — И ты его любила? — серьезно спрашивает Сирша. Виола издает смешок, проливая пиво себе на коленки. — Конечно, нет, — отвечает она терпеливо. — Но разве так можно? — искренне удивляется Сирша. — Я имею в виду, нужно любить и доверять человеку, чтобы сблизиться с ним. — Никому нельзя доверять, — отвечает Виола, — и что, теперь ни с кем нельзя трахаться? Все смеются, кроме недоуменной Сирши, которая открыла упаковку чипсов и замолкла. — Эй, Ви, расскажи про вашу директрису, — просит Майки, — она же ведьма, да? — Да, рыжая, с большим носом и тонкими губами. А в ее спальне по углам висят пучки травы. Говорят, что она каждое полнолуние куда-то пропадает… Джерард встает, отряхивает штаны от песка и уходит к морю. — … некоторые еще говорят, что она убила своего мужа и закопала его в саду. Так что мне повезло, что я вообще осталась жива… Фрэнк допивает свое пиво и поднимается следом. Джерард останавливается у кустов. — Мне нужно отлить, — зачем-то поясняет он. — Мне тоже, — говорит Фрэнк. Какое-то время они молчат, и между ними устанавливается некая интимная связь. Как это бывает между мужчинами, когда они видят друг друга голыми. Нет, не сексуальная связь. Что-то другое. Более древнее. Какое-то внутреннее понимание. Интересно, думает Фрэнк, возникает ли такое чувство у женщин по отношению друг к другу? Он косится на Джерарда и удивляется, как тому удается хранить свою томность и отстраненность даже в таком положении. Они одновременно застегивают ширинки, молча отходят к берегу и садятся на песок. — Странно, но я все помню, — говорит Джерард, щелкая зажигалкой. — Мне было тогда четыре года, но я все помню. — Маму? — уточняет Фрэнк. — Да, она была больна. Сначала ее увезли в клинику, но потом вернули. Папа выделил для нее специальную комнату. И первые месяцы она вообще оттуда не выходила. А из детей впускала к себе только меня. — Почему? — Почему? Не знаю. Она была очень красивой. — Я знаю. — Ты видел ее фотографии, а они не передают полной картины. Мама светилась. Как-то по-особенному. Как ореол луны или утренний туман. Не знаю. Фрэнк затягивается сигаретой и ложится на спину. Ему вдруг кажется, что он бесконечно далек от Джерарда. Его мысли о матери такие возвышенные. Фрэнк думает, что он по сравнению с Джерардом совсем не любил своих родителей. Почему он не помнит этого загадочного свечения вокруг своей матери? Неужели его любовь была поверхностной, примитивной. Может ли вообще любовь быть примитивной? Или настоящая любовь — всегда примитивна, а все эти сложные чувства придумали поэты и те, кому в любви не везло? Фрэнк вдруг вспоминает, что утром обнаружил следы ангела. Боже, он действительно подумал, что это был ангел. Настоящий ангел. С крыльями и нимбом над головой. А потом появилась Сирша. Маленькая, щуплая девушка с короткими волосами. А может, она и есть ангел? Может, она вовсе не внучка Артура, а божественное дитя. Может, она прилетела сюда не из Ирландии, а спустилась прямо с небес? Фрэнк смеется своим мыслям, и хочет поделиться ими с Джерардом, который лег рядом. Он ощущает его бедро рядом со своим. Влажный песок холодит спину даже сквозь несколько слоев одежды. Фрэнк будет часто возвращаться в этот момент. Кажется, что именно в эти несколько секунд перед ним открылась завеса тайны. Будто вселенная приоткрыла дверь, чтобы показать, что все будет хорошо. Жизнь не так страшна. А счастье — не иллюзия. И Фрэнк переполнен любовью. Чувствуют ли это другие? Ощущает ли это Джерард, лежащий рядом? Фрэнку кажется, что именно с этого момента все и началось. Он любил всех в ту ночь. Всех без исключения. Красивую, эксцентричную Виолу. Серьезного, ворчливого Майки. Робкую и добрую Сиршу. Но любовь к спокойному и задумчивому Джерарду была намного сильнее. Сложилось бы все иначе, будь на месте Джерарда Виола? Если бы она сейчас лежала рядом с ним на песке, выдыхая дым в небо? Если бы она сказала, что скучает по маме? Или он увидел ее голой? Связало бы это их той крепкой связью, которой были связаны они с Джерардом? Фрэнк поворачивается к Джерарду, забирает сигарету из его рта и говорит: — Ты тоже светишься.

***

      На самом деле, никаких похорон не будет. Тело Дональда кремируют. А в этой старой часовне они собираются, чтобы отдать дань уважения. Но кто они? Когда Виола и Фрэнк заходят внутрь, то никого кроме священника и двух человек из похоронного агентства больше нет. — Ты говорила, что Майки уже здесь? — Да, он сам мне это сказал. Виола достает телефон из сумки и направляется к священнику, который стоит возле гроба из черного дерева. Фрэнку не хочется подходить ближе. Ему вообще не хочется находиться в этих молчаливых стенах, где играет тихая органная музыка. От запаха плавленного воска у него вдруг кружится голова и он садится на скамью в последнем ряде. Фрэнк ощущает себя примерно также, как тот юноша из сказок про горных эльфов. Юноша веселился в их пещере всю ночь, а когда вышел наружу, то оказалось, что прошло уже десять лет. А ведь он скоро увидит Майки. Они никогда не ладили друг с другом. Нет, это не правильное определение. Между ними никогда не было ничего общего. Никаких точек соприкосновения. Никаких интересов. Абсолютно чужие люди. Они были близки лишь тем далеким летом, когда к ним впервые приехала Сирша. Но тогда Фрэнк со всеми был близок. Они все тогда были его друзьями и семьей. В конце августа, он хорошо это помнил, они разожгли огромный костер, и Виола предложила написать что-нибудь об этом лете, какое-нибудь особенно важное воспоминание, и кинуть его в огонь. И Фрэнк написал всего пару строк. Он хотел, чтобы это лето не заканчивалось. Чтобы Сирша не улетала обратно в Дублин, а Виола не переезжала в Лондон к своим друзьям. Он хотел, чтобы змея укусила себя за хвост, превращаясь в уроборос. И после тридцать первого августа всегда начиналось первое июня. Но мечты не сбылись. Следующее лето, которого он ждал с таким нетерпением, оказалось самым худшим в его жизни. Тогда случилось то, что случилось. Майки появляется в ту самую минуту, когда Фрэнк вновь переживает события той июньской ночи. Двери церкви открываются и сразу же захлопываются, в воздухе появляется привкус дождя. Пламя свечей подрагивает. Фрэнк оборачивается. Высокий, с идеальной осанкой, которую еще больше подчеркивает строгий дорогой костюм, Майки ничуть не изменился. Продолговатое лицо с сильными чертами: широкие брови, прямой нос, проницательный, тяжелый взгляд и мужественный подбородок. Он всегда немного походил на древнегреческих героев. Майкл Уэй создает впечатление сильного, решительного человека, без намека на слабость. Хотя, пожалуй, была одна слабость. Это его губы. Они выдавали в нем какую-то неуверенность, слабохарактерность и что-то еще… То, что он тщательно пытался скрыть. Майки пришлось хуже всех. Вся эксцентричность и богемная небрежность по отношению к жизни досталась Виоле и Джерарду. Майки же пришлось идти другим путем. Не обладая их харизмой и обаянием, вечно нахмуренный и серьезный, он сразу же нашел себе призвание. Он решил крепко стоять на ногах. Ставить цели и достигать их. Обладать властью и деньгами. Быть таким же как Дональд. Вот, чего он всегда хотел. И он добился своего. Фрэнк уже видит в нем Дональда. Еще молодого и сильного, но уже с небольшой морщинкой на переносице. Теперь он глава компании. Семейный бизнес принадлежит ему. Интересно, как чувствуют себя люди, чьи мечты вот так сбылись? Они счастливы? Он счастлив? — Где ты был? — спрашивает Виола, стремительно направляясь к нему. Майки не замечает Фрэнка. Он снимает перчатки, оглядывается. Его лицо безучастное, как и всегда, но в этот момент оно кажется как нельзя правильным. Так и должен выглядеть взрослый сын, потерявший своего отца. — У Марго были кое-какие дела, — отвечает он. — У Марго? Тогда понятно, — закатывает глаза Виола. И в этот момент Фрэнк понимает, как сейчас не хватает Джерарда. Нет, не ему. А Виоле и Майки. Без него они совсем не похожи на брата и сестру. А в Джерарде можно было увидеть, как плавно Майки перетекает в Виолу, а Виола в Майки. Свечи вновь подрагивают, дверь открывается и закрывается. Фрэнк оборачивается и видит женщину в черной широкополой шляпе с вуалью. Кто это? Таинственная любовница Дональда? Его внебрачная дочь? Женщина в длинном, приталенном пальто черного цвета доходит до Майки и берет его за руку. — Привет, Марго, — говорит Виола, — твое появление как всегда очень эффектно. — Дорогая, все в порядке? — спрашивает ее Майки. И его лицо смягчается, становясь непривычно уязвимым. Фрэнк никогда не видел Майки таким. Тот никогда никого не любил. Он считал женщин низшим видом человечества, и бывал груб с ними. Особенно, он пылал ненавистью к красивым девушкам. Это Фрэнк хорошо помнил. — Давайте уже начнем, — раздраженно произносит Виола. И тут Майки замечает Фрэнка. Он не верит. Фрэнк это чувствует. Словно боясь, что Фрэнк видится только ему одному, он дотрагивается до плеча Виолы и кивает в его сторону. Виола что-то говорит, и Майки отводит взгляд. Фрэнк подходит первым. — Привет, Майки, — говорит он. — Это была моя идея, — улыбается Виола, — я нашла Фрэнка. По лицу Майки пробегает волна. Он сразу же берет себя в руки и заговаривает: — Рад тебя видеть, Фрэнк. — Правда, здорово? Мы снова все вместе, — говорит Виола, — совсем как раньше. — Это, кстати, моя жена, — вдруг оживляется Майки и обнимает женщину в черной вуали. — Марго. — Может, покажешь личико? — ехидно интересуется Виола. Марго сначала не движется, и Фрэнку вдруг кажется, что это манекен. Красивый бездушный манекен. Жена Майкла Уэя. Разве он заслуживает что-то другое? Но потом, когда Марго легким изящным движением снимает шляпу, во Фрэнке что-то болезненно сжимается. Он сам не знает, почему. Марго красивая. Она похожа на кино-див 40-х годов со своими тонкими приподнятыми бровями, платиновыми локонами до плеч и губами цвета темной вишни. Она кивает Фрэнку и улыбается краешком губ. Снисходительно? Нервничает? Марго слишком красива для Майки. Фрэнк думает об этом всю церемонию. Он уже не может выбросить их из головы. В голову лезут мысли об элитной эскорт-услуге. Но она его жена. Он же так ее представил? Да, жена… Она его Галатея, а сам он — Пигмалион. Фрэнк представляет, как Майки находит огромную слоновью кость. Как он тщательно вырезает из нее фигуру девушки. Утром он ходит на работу, а вечером возвращается в свою мастерскую, к девушке из слоновьей кости. И он, как и Пигмалион когда-то, часами любуется на свое творение. Разговаривает с ней, целует в шею, украшает голову золотым венком и приносит цветы к ногам. Но статуя остается бездушной. Красивой, но абсолютно бездушной. Сердце ее не бьется, а глаза не светятся жизнью. Какую  жертву принес богине любви Майки? Почему однажды, придя домой, он обнаружил свою статую живой? — Красивая, да? — тихо спрашивает Виола, когда священник говорит что-то про вечную жизнь души. — Кто? — спрашивает в ответ Фрэнк. — Марго. Фрэнк не отвечает. Он вдруг понимает, почему чувствует себя так, словно увидел призрака. Марго похожа на Донну.