Небесные киты

      Сегодня я нашла коробку со своими старыми вещами. Книги, диски, игрушки, неотправленные письма и другие мелочи, которые когда-то были дороги мне. Перебирая все это, я вдруг поняла, насколько сильно изменилась. Вот заслушанный когда-то до дыр диск Стиви Никс. Как же я любила ее в свои четырнадцать. А вот потрепанная книжка «Моби Дик». Я перечитывала ее около пяти раз. Страницы истончились и кое-где порвались. Все эти вещи когда-то значили для меня многое, а потом вдруг были заложены в коробку и благополучно забылись. Как это странно. Мы все меняемся. Меняется наше сознание. Наши мысли и принципы. Наши увлечения и привязанности. Меняется наше тело. Человеческий организм обновляется каждые семь лет. Ты знала это, Фиалка? Каждая клетка нашего тела заменяется на новую. Это все очень напоминает парадокс корабля Тесея. Афиняне несколько веков хранили корабль Тесея, на котором он прибыл домой с острова Крит. Корабль постепенно старился. Сгнившие доски заменялись новыми. В итоге, в нем не осталось ни единого кусочка старой древесины. В этом вся суть парадокса. Можно ли считать этот корабль прежним или это уже новый корабль? А теперь ответь мне, Фиалка: просыпаясь утром, мы остаемся все теми же людьми, какими были и вчера? Я все еще я? Ты все еще ты? Мы все еще мы? Мне больше не нравится Стиви Никс. И я уже не помню, почему я так любила «Моби Дика». Коробка с этими старыми вещами принадлежала совсем другому человеку. И это была не я. 

***

«Жизнь несправедлива, но ты это переживешь», — сказал Джерард Фрэнку перед тем, как уехать в Америку. Он тогда зашел в его комнату рано утром, одетый в легкий бежевый тренч. Фрэнк лежал на кровати и, увидев его, отвернулся к стенке. — Я уезжаю, — произнес Джерард, — прямо сейчас. Фрэнк продолжал молчать и смотреть в стену. — Ты так меня и не простил? — спросил Джерард. Фрэнк продолжал молчать, а потом услышал его тихий шелестящий вздох. — Жизнь несправедлива, но ты это переживешь, — сказал Джерард и вышел. Эта несправедливая жизнь продолжалась. Фрэнк делал то, что делал и раньше. Скорее, по привычке, на каком-то автомате. Майки избегал его. Синяки на лице, которые оставил ему Фрэнк, исчезли только в середине сентября. Артура уволили еще в августе. Через неделю после смерти Сирши. Бедолага стал выпивать и винить себя в ее самоубийстве. Настоящие же убийцы — Майки, Джерард и Фрэнк — просто наблюдали за тем, как старик вгоняет себя в могилу. В конце концов, Дональд уволил его. За сентябрем последовал октябрь. Дождливый, холодный и бесконечно одинокий. Фрэнк вдруг осознал, что в ту ночь, когда он увидел на полу мертвую Сиршу, его жизнь навсегда изменилась. Она дала трещину, разделившись на до и после. Фрэнк понимал, что и сам изменился и больше никогда не будет тем, кем был раньше. Это было ужасное открытие. Словно кто-то большой и могущественный (Вселенная? Бог?) приоткрыли ему завесу, чтобы он увидел себя настоящего. Вот таким ты можешь быть, прошептал этот кто-то. И оставалось смириться с этим или же всю жизнь убегать от своей сущности. Фрэнк впервые ощутил подлинное одиночество и глубокую беспомощность перед жизнью. Однажды он зашел к тому старому греку из антикварной лавки. Мужчина узнал его, но почему-то выставил на улицу с каким-то осуждающим видом. «Ты слишком молод», — сказал он ему, когда Фрэнк начал расстегивать ширинку на своих джинсах. Фрэнк в ту ночь гулял по городу в одиночестве, надеясь встретить случайного путника. Ему нестерпимо хотелось рассказать. Рассказать обо всем, оставить этот груз на плечах незнакомого человека, а самому забыть. Он сидел в полуночных кафе, ожидая такого человека, но никто не появлялся. Город вымирал в десять часов вечера.       Фрэнк стоит на берегу, наблюдая за тем, как приближается маленькая моторная лодка. Ветер холодный и дует со всех сторон сразу. Небо с самого утра налито тяжелым свинцом. Человек в лодке отдаленно похож на Артура, и Фрэнку становится не по себе. Но это не Артур. Просто такой же старый мужчина в вязанной рыбацкой шапке красного цвета и болотной парке. — Эй! Да-да, ты! — кричит мужчина, плюхаясь в воду. — Иди-ка сюда! Он по колено в воде, одной рукой придерживает покачивающуюся на волнах лодку, а другой размахивает в воздухе. Его громкий крик, благодаря ветру разносимый на все побережье, заставляет Фрэнка очнуться от своих мыслей. — Помоги мне! — кричит мужчина, подзывая к себе. Фрэнк неуверенно приближается к нему. — Мотор отключился, — поясняет мужчина, — надо вытащить лодку на берег. Ну как, поможешь? — спрашивает он, поправляя шапку. Лицо у него красное, обветренное. На подбородке редкая рыжая бородка. — Или ноги боишься промочить? Этого Фрэнк боится меньше всего и поэтому заходит в воду. Кроссовки тут же намокают. Он хватается за нос лодки и кивает рыбаку. — Пора менять его, — говорит мужчина, — мотор менять. Да и лодку не мешало бы сменить тоже. Старая она у меня. Думал, один сезон проплаваю и продам на запчасти. Они вытаскивают лодку на берег. — Так и продал бы, если бы не появилась она. Всем рыбакам сети испортила. Никто ее не видел, зато все о ней говорят. И только после этих слов Фрэнк начинает вслушиваться. Он смотрит на рыбака и спрашивает: — О ком говорят? — О ком? — переспрашивает мужчина, прищуривая глаза. — Да о рыбе! Большой рыбе! Такие на мелководье не водятся, а эта вдруг появилась. Недавно появилась. Месяца два назад. — Акула? — спрашивает Фрэнк. — Ты верно не местный, — хмыкает рыбак, — акулы здесь не водятся. Это другая рыба. Но по размерам, наверное, такая же как акула. Все хотят ее поймать, да вот только никому она не встречается. Только сети рвет, да маленьких детей дразнит. Местные ребятишки на перебой рассказывают, как видели на берегу крупную рыбу. Ну, спасибо тебе, парень. Дальше я сам. Вон мой пикап стоит… Фрэнк возвращается домой поздно вечером. Розовые предзакатные сумерки уже успевают смениться на ночную холодную синь. Он поднимается по старой каменной лестнице, идет по пустому заброшенному парку. В кроссовках все еще булькает вода, а пальцы на ногах окончательно онемели. Фрэнк теперь тоже думает о той крупной рыбе. «Недавно появилась. Месяца два назад», — звучит в его голове скрипучий голос рыбака. В одну дождливую летнюю ночь, когда Фрэнк и Сирша сидели в душной комнате при тусклом свете свечей, девушка рассказывала ему свою очередную историю. Фрэнк не знал, выдумывает ли она их сама или прочитывает в книгах, но все они были захватывающими и таинственными. — В одном маленьком прибрежном городишке, — шептала Сирша, — был высокий утес, на котором стоял старый маяк. Жители городка поговаривали, что если сброситься с этого утеса прямо в воду, можно превратиться в русалку и жить вечно в морских глубинах… Резкий порыв ветра срывает с Фрэнка капюшон, и парень вздрагивает. — Русалок? — переспросил Фрэнк. — Да, русалок, — кивнула Сирша. — Многие девушки, прельстившись вечной жизнью и магическими силами, прыгали с утеса… — Они верили в это? — Фрэнк, раньше люди верили во многое. — И что же с ними случалось? С теми, кто прыгал с утеса? — Многие из них умирали. Они не знали, что этот утес имеет особое свойство. Не всякий бросившийся с него в море может получить дар вечной жизни. Те, у кого были корыстные цели, получали только смерть. — Но кто превращался в русалок? Или русалок и вовсе не было? — Русалками становились одинокие души. Те девушки, что всю жизнь не могли найти свое место на земле среди людей. Те девушки, что в отчаянии пришли на тот утес, чтобы проститься с жизнью. Именно они и получали бессмертие и рыбий хвост. Голос Сирши — ясный и громкий — все еще звучит в голове Фрэнка. Будто бы она стоит позади него и снова рассказывает свои сказки. Фрэнк оборачивается, повинуясь своему глупому предчувствию. Перед ним кривая тропинка, выложенная из плоских камней; черные корявые стволы деревьев подпирают синее небо; сгустившиеся тени кустов подрагивают на ветру. Вечер приближается к ночи. Воздух пахнет влажной корой деревьев и галькой. Фрэнк всматривается в темноту, но никого не видит. Он здесь один.

***

      В полной тишине и сумраке звонок в дверь превращается в гулкий звон церковных колоколов. Его глубокое зловещее звучание наполняет собой весь дом. Тревожная трель не прекращается, но никто из присутствующих не торопится открывать дверь. — Ну? — первой заговаривает Виола. Ее голос звучит немного неуверенно и истерично, будто бы она вот-вот рассмеется. Фрэнк и Майки неподвижно стоят и смотрят друг на друга. — Я открою, — приходит в себя Майки, — это, наверное, мистер Оделл. — Надеюсь, что это он. Кого еще может принести к нам в такую погоду и такой поздний час? — замечает Виола. Майки бросает на Фрэнка растерянный и немного извиняющийся взгляд, а затем идет открывать дверь. — Ты бы ударил его? — спрашивает Виола у Фрэнка, когда Майки скрывается в густой тьме. — Ты бы ударил его? Он ведь никогда тебе не нравился. — Это он нас не любил, — коротко отвечает Фрэнк. — Вас? — переспрашивает Виола. — Вас с Джерардом? — Когда он узнал, что мы вместе… — Ох, милый, наш Майки — настоящий пуританин. Вы с Джерардом были не просто двумя мужчинами, но и братьями. Вы были для него омерзительны, неприемлемы… — Я не был вашим братом. Никогда им не был. Моя мама была приемной в семье. — Надо же, — хмыкает Виола, —, а я этого и не знала. Фрэнку кажется, что Виола совсем не удивлена. Он смотрит на нее, а затем его вновь охватывает легкий озноб и осознание того, что они здесь не одни. Марго имеет свойство хищников неслышно затаиваться в ожидании жертвы. Вот она стоит в сумраке, и лишь ее белый лоб и красивая шея виднеются из темноты. Она словно тень, слабо вырисовывающаяся на стене. — Во всяком случае, — говорит Виола, — вы все равно были для него чем-то неправильным. Я тоже для него была и остаюсь ошибкой. Майки хочет жить в идеальном мире со своим порядком и правилами. Таким, как мы, там места нет. Слышатся приближающиеся голоса. Сначала Фрэнку кажется, что их несколько. Но потом он понимает, что их всего два. Один принадлежит Майки, а другой… Знакомый, скрипучий голос. И прежде чем он вспоминает его, в полутемную гостиную быстро входит ребенок. Нет, не ребенок. Фрэнк сильнее вглядывается в маленькую сгорбленную фигурку, слепо рассекающую руками воздух впереди себя. — Селия… — срывается с его губ. Селия поднимает голову и испуганно смотрит на Виолу, затем на Фрэнка. Она кажется совсем крошечной и сморщенной, будто бы время высосало из нее все соки. Ее черные глаза больше не блестят. Они напоминают Фрэнку пустые глазницы заброшенного дома. — Господи, это Селия, — говорит Майки, появляясь следом за старушкой. — Ума не приложу, как она добралась до нашего дома. Надо отвезти ее обратно. На Селии тонкое хлопковое платье до колен и вязанный кардиган. С нее капает вода. Фрэнк смотрит на образовавшиеся лужи у ее ног и с ужасом замечает, что она босиком. — Черт возьми, — тихо выдыхает Виола. — Селия, что ты тут делаешь? Женщина вскакивает с дивана и подбегает к ночной гостье. Та продолжает стоять на месте, переводя отсутствующий взгляд с Виолы на Фрэнка. — Кто вы? — неожиданно громко заговаривает Селия, когда Виола обнимает ее за плечи. — Вы все? Мистер Уэй обычно не принимает гостей дома. А где он? Где хозяин? Виола быстро оглядывается на Фрэнка, и тому кажется, что делает она это с каким-то укором. Фрэнк стоит на месте не в силах сделать что-либо. Вид старой беспомощной Селии вводит его в ступор. — Может, она переночует здесь? На улице обещают шторм. Он уже начался, — предлагает Виола. — Она не может здесь остаться. А если с ней что-нибудь случится? У нас ведь нет нужных лекарств и медицинского образования. Ее надо отвезти обратно. Там о ней позаботятся, — отвечает Майки. — Я отвезу ее. — Где мистер Уэй? — продолжает спрашивать Селия, обращаясь к Фрэнку. — Нет, уж лучше я, — говорит Виола. — Я сама ее отвезу. Пойдем, Селия… — Как же здесь грязно… — вдруг говорит Селия, оглядываясь по сторонам. — Мне надо прибраться здесь до прихода хозяина. Как же все запущено… Она вырывается из объятий Виолы и вновь смотрит на Фрэнка. — Ты… — неуверенно шепчет она, прищуриваясь. — Селия, это я… Фрэнк, — произносит Фрэнк также неуверенно. Ему хочется, чтобы она узнала его. Чтобы в ее потухших глазах вновь зажегся знакомый огонек и она улыбнулась. Селия была единственным его утешением в этом холодном доме, когда он приехал сюда еще маленьким мальчиком. А сейчас она стоит перед ним словно тусклое воспоминание самой себя. И она не узнает его. — Ты… — глаза Селии расширяются и она хмурит брови. — Миссис Уэй! Вы выбрались из своей комнаты! Слава Богу! Сейчас я сделаю для вас чай… Вам нужен горячий чай… Я с вами выпью тоже… После секундного замешательства Фрэнк оборачивается и видит позади себя Марго. — Как же хорошо вы выглядите… — продолжает говорить Селия, улыбаясь. — Господи, она совсем свихнулась! — произносит Майки. — Не говорит так о ней, — холодно бросает Виола. — Я отвезу ее обратно. Я позабочусь об этом. Фрэнка вновь охватывает неясная тревога. Такое случалось с ним и раньше. Ощущение пространства и времени растягиваются, меняются местами. Он словно выпадает из тонкой пластины реальности, в которой находится, и видит все сквозь мутную разделяющую пленку. Вот Марго — костлявая, высокая с черной вуалью на лице. Вот Селия — покрытая мелкой черной змеиной чешуей с хвостом, который тащится по полу. Вот Виола — бледная утопленница с фиалками в волосах. Вот Майки… Но Майки разглядеть он не успевает. Стоило только моргнуть, как другой мир исчезает во тьме. Фрэнк делает глубокий вдох и беспомощно оглядывается. Никто кроме него этого не видел. — Селия, пойдем со мной, — говорит Виола, беря под руку старушку. — Мне поехать с тобой? — спрашивает Майки. Виола смотрит на Майки и покачивает головой, затем она бросает удивленный взгляд на Фрэнка. — Что с тобой? Ты побледнел… — говорит она. — Я поеду с тобой, — произносит Фрэнк. — Нет, — решительно отвечает Виола и оглядывается, — Марго поедет со мной. Да, Марго? Мы как раз должны были поговорить. — Поговорить? О чем? — вмешивается Майки. — Не беспокойся, братик. Я не собираюсь настраивать твою жену против тебя. И соблазнять я ее тоже не намерена, — ухмыляется Виола. Марго к удивлению Фрэнка не произносит ни слова. Она покорно кивает, с какой-то опаской смотрит на Селию и выходит из комнаты. — Я отвезу вас, — вновь предлагает Майки. — Все будет нормально. Подумаешь, небольшой дождичек, — отмахивается Виола, а затем говорит Фрэнку: — Он беспокоится не обо мне, а о Марго. — Пусть Марго поведет машину. Ты пила сегодня, — говорит Майки. — И вчера пила тоже. Мне это никогда еще не мешало… Ладно-ладно, я для этого и позвала ее с собой. Она поведет. Виола закутывает Селию в свое пальто, и они выходят. Когда они проходят рядом, Фрэнк дотрагивается до руки Селии, и старушка вздрагивает. — Как же хорошо, что миссис Уэй выздоровела, — говорит она, поворачиваясь к Фрэнку. — Как же Дональд страдал без нее… как же страдал… И Фрэнк кивает головой.

***

— Тебя что-то гложет, — заявляет Селия. Она даже не оборачивается, когда Фрэнк входит на кухню и садится за стол. Она продолжает мыть посуду, затем выключает воду, вытирает руки и только потом смотрит на него. Фрэнк чувствует себя раскрытой книгой перед ней. Он спускает голову и спрашивает: — Где Майки? — Он тоже что-то скрывает, — говорит Селия. — Вы оба что-то скрываете. — Нет, конечно, с чего ты взяла, — вяло оправдывается Фрэнк. Он бросает быстрый взгляд на Селию и понимает — она все знает. В голове вновь тусклыми вспышками мелькают события той ночи. Блудный круг луны на синем небе, тихий шепот, встревоженные лица Майки и Джерарда, выступающие из темноты и желтое платье Сирши, мелькающее словно лепесток розы, когда она падает во тьму. Фрэнк почему-то именно так и запомнил ее смерть. Тот самый момент, когда он посмотрел вниз на ее падающее тело. Ее желтое платье тогда мелькнуло в темноте, и он подумал: «как похоже на упавший лепесток розы». — Так что вы скрываете? — спрашивает Селия и садится напротив. — И ты даже не предложишь мне поесть? — улыбается Фрэнк. — Ты не пришел к ужину. — Я гулял. — Один? — Да. Селия долго смотрит на Фрэнка, и тот старается не отводить взгляд. Ему вдруг кажется, что она прямо сейчас читает его мысли. Поэтому он старается не думать о смерти Сирши. Но только подумав об этом, его голова заполняется подробностями той ночи, и он закрывает глаза. — Майки тоже не пришел ужинать. Заявился домой минутой раньше тебя и сразу же поднялся в свою комнату, — вздыхает Селия. — Что же происходит с вами, мальчики? Она молча разогревает ему ужин, а Фрэнку становится стыдно. Нужно было заполнить чем-нибудь эту тишину, но ничего на ум не приходило. — Ты веришь в русалок? — спрашивает он, вспоминая рыбака, которого он встретил сегодня. — Русалок? — переспрашивает Селия. — Мама рассказывала мне только о речных ведьмах. У тех не бывает рыбьев хвостов. Просто свою силу черпают они от воды. А почему ты вдруг спросил? — А ты веришь в этих речных ведьм? — спрашивает Фрэнк. — Я во многое верю, — отвечает Селия. — Без веры жить сложнее. Вот подует сильный ветер, что деревья на землю повалятся, так мама мне говорила: «это воздушные драконы шалят». Мы вместе с ней делали подношения этим драконам — старые выбеленные собачьи кости и застывший янтарь. И сразу спокойней становится. Вот драконы получили наше подношения и больше нас трогать не будут. А если не верить в них, то что остается? Знать, что в этом мире нет никакого порядка, и в любой миг может произойти, что угодно… Так и с ума сойти можно. Поэтому я верю. Во всякое верю. — А разве это не самообман? — спрашивает Фрэнк. — Так все молодые думают, — смеется Селия, — вы все в поисках какой-то правды. А счастлив тот человек, кто создает свою истину и свято верит в нее. — Как ты? — Ну может быть и как я, — пожимает она плечами. Селия накрывает на стол. Запах горячего хлеба возбуждает во Фрэнке аппетит, которого в последнее время так не хватало. Он почти забывает о своих переживаниях. В этом было какое-то удивительное волшебство. Горячая вкусная еда и старый друг делали жизнь лучше. Разве может быть все так просто? Или на самом деле все всегда так просто? — Я работаю в семье Уэев почти всю свою жизнь. Лет в семнадцать я пришла сюда со своей мамой. Потом мама умерла, а я осталась здесь за нее. Может, на моем месте кто-нибудь и горевал. Всю жизнь прожить в одном городе, работать в чужой семье, без своих детей и мужа. Звучит ведь ужасно, да? — спрашивает Селия. Фрэнк никогда не задумывался об этом. Селия для него была какой-то неразделимой частью дома. Она смотрелась в его стенах гармоничнее, чем его настоящий хозяин. Но ведь она не была частью семьи. У нее могла бы быть совсем другая жизнь. Со своей семьей и своим домом. А она почему-то выбрала эту. — Почему? — спрашивает Фрэнк. — Что? — переспрашивает Селия. — Ты выбрала эту жизнь, а не какую-нибудь другую… В другом городе, с другими людьми… — Я уже давно перестала задавать себе подобные вопросы. Одно я знаю точно — я на своем месте. А ведь это самое главное. Знать, что ты на своем месте. — А если твое место не здесь? Ты ведь и не пробовала другое. — Так все молодые думают. Потом тебе станет ясно. — А если не станет? Если я всю жизнь буду сомневаться в себе и в своем предназначении. — Сомневаться — это нормально. Особенно в твоем возрасте. Я тоже сомневалась. — Но ты ведь сделала свой выбор. — В конце концов, ты всегда приходишь к какому-нибудь выбору. Да и сделала я его не сразу. — То есть? Селия, до этого сидевшая за столом, встает и подходит к окну, задумчиво вытирая руки о фартук. — Был момент, когда я уже собрала вещи и почти ушла, — тихо произнесла Селия. Голос ее изменился. Даже наклон головы стал каким-то другим. — Мне тогда было двадцать. Прошел год после смерти матери. Дональд тогда только родился. Я помогала миссис Уэй за ним ухаживать. Именно тогда я и познакомилась с Грегори Дином. Он был молодым врачом-педиатром. Приходил к нам каждую неделю. — И ты влюбилась в него? — спрашивает Фрэнк, которому было трудно представить Селию молодой девушкой, влюбленной и влюбляющей в себя. — Конечно, влюбилась, — отвечает Селия, все также смотря в окно. Фрэнку слышится в ее голосе улыбка. — Как же можно было не влюбиться в него. Он был красивым, умным и удивительно воспитанным человеком. Такой, как он, никогда бы не посмотрел на какую-то черную девицу из прислуги. — Но он посмотрел? — Но он посмотрел. Мы встречались с ним все лето. А потом перед осенью он предложил мне поехать с ним в Лондон и пожениться. Он нашел там хорошую работу. Единственным, что удерживало его в Истборне, была я. Помню, мы договорились встретиться с ним на вокзале в три часа дня. Уже в девять я сидела в своей комнате на чемоданах. Я не могла поверить своему счастью. В одиннадцать проснулся и заплакал Дональд. Я подошла к его кроватке, взяла на руки и начала петь. Не знаю, что произошло тогда, но я вдруг поняла, что совершаю ошибку. — Но почему? — Разве это объяснишь? Я поняла, что я на своем месте, и не должна никуда уезжать. В двенадцать я разобрала свои чемоданы, сложила вещи в шкаф и занялась уборкой. — А как же молодой врач? — Грегори? Я вспоминаю его. Надеюсь, он не зол на меня. — Но ты ведь любила его. Вы ведь любили друг друга. — Возможно, это не было любовью. Это случилось слишком давно, чтобы знать точно, — отвечает Селия и поворачивается к Фрэнку. И Фрэнк видит, как в ее черных глазах мелькает прошлое. Молодой врач стоит на вокзале под часами, пустые вагоны поездов, спешащие куда-то люди… Селия моргает и прошлое исчезает. — Мое место здесь, — произносит она уже своим привычным голосом. — Это и есть вера.

***

Фрэнк наливает себе виски. Достает бутылку из бара, который порядком опустел стараниями Виолы. Внезапно возникшая тревога, почти переходящая в паническую атаку, значительно ослабла. Его уже не трясет, а все вокруг предстает в своем обычном облике. Он убирает взмокшую прядь волос со своего лба и делает глоток. — Я бы тоже не отказался от выпивки, — говорит Майки. Заговаривает он впервые с тех пор, как Виола и Марго уехали отвозить Селию в дом престарелых. Фрэнк даже забывает о его присутствии, пока он не подходит к нему и не достает из бара еще один стакан. — Ну так? — спрашивает он. Фрэнк молча подливает ему в стакан прозрачной жидкости. На улице в этот момент сверкает молния. — Может, обойдемся без этого? — вздыхает Майки. — О чем ты? — наконец заговаривает с ним Фрэнк. — Не будем вести себя как дети, — отвечает Майки. — Я знаю, что ты зол на меня и обижен. — Нисколько, — качает головой Фрэнк. — Мне все равно. Завтра я уеду и забуду о твоем существовании. — Это я и имел в виду, — говорит Майки. — Не нужно этого фарса и драмы. Мы взрослые люди, Фрэнк. Мы можем обсудить наши проблемы и прийти к компромиссу. — Наши проблемы? Это ты о своем желании, чтобы все было всегда по-твоему? — Господи, ты словно ребенок. Я думал ты повзрослел за это время. Фрэнк садится на диван, а Майки продолжает стоять у бара. Свеча, которую зажгла Марго, почти догорает. В комнате становится темно. Тени на стенах подрагивают. Пахнет плавленным воском и немного холодным дождем. — Нам нужно поговорить, ты так не думаешь? — спрашивает Майки. Фрэнк так не думает. Но зато до него доходит то, что Виола хотела оставить их наедине. Именно поэтому она взяла с собой Марго, а не Фрэнка или Майки. Это вновь ее игры. Часть ее плана. — Хорошо, — подумав, соглашается Фрэнк. Майки все еще стоит позади Фрэнка и не спешит садится рядом на диван или напротив в кресло. Может, думает Фрэнк, так говорить будет легче. — Я не держу на тебя зла, — начинает Майки. — Я ведь ничего не делал, чтобы ты ненавидел меня, — замечает Фрэнк. — Не делал? — переспрашивает Майки. — Вообще-то ты сделал кое-что. — И что же? — Ты забрал у меня брата. Фрэнк ощущает острое желание повернуться назад и посмотреть в глаза Майки. Но он сдерживает себя и смотрит на потухающий огонек свечи. — У нас с Джерардом были сложные отношения… — Ты хочешь поговорить об этом? — не выдерживает Фрэнк. — Я хочу, чтобы ты знал причины моих поступков в прошлом. И чтобы ты понял меня в настоящем. — Хорошо. Тогда говори. — Я знаю, что ты не хочешь говорить о Джерарде. Но ведь именно он стоит между нами. Он тот, кто всегда будет стоять между нами. Нам нужно поговорить о нем. Я иногда думал об этом. Нет, не иногда. Гораздо чаще. Почти каждый день. Я жалел о том, что не сказал обо всем тебе или Джерарду. Но сейчас самое подходящее время. Мы одни, и у нас есть время. — А теперь ты устраиваешь самый настоящий фарс, — замечает Фрэнк. — Фрэнк, не надо. Я пытаюсь говорить честно и искренне. — Хорошо, я не буду тебя перебивать. Так значит, я забрал у тебя брата? — Наши отношения с Джерардом всегда были сложные. Отношения между братьями ведь всегда запутанные. Там и большая доля соперничества, и борьба за внимание родителей, и зависть. Все это было и у нас. Но я был младше его, и поэтому всегда ощущал его опеку. Даже если ее никогда и не было. — Не было? Джерард спас тебя от тюрьмы. Или ты забыл, как убил ее? Убил Сиршу. — Ты обещал не перебивать меня. — Не смог сдержаться. — Я помню Сиршу. И прекрасно помню ту ночь. Разве такое можно забыть? Но об этом позже. Да, ты прав. В каком-то роде Джерард все-таки опекал меня и заботился. Но все же он никогда меня не любил. Между нами никогда не было той сильной братской связи. Мы всегда были слишком разными, чтобы ощущать себя частью другого. Правда, я помню один момент. Мне тогда было пять лет, и эти события кажутся мне сейчас чем-то очень далеким и смутным. У нас был пес Дживс. Он был очень большим и добрым. Однажды я услышал, как Дживс скулит. Был уже вечер. Я сидел на кухне, а он царапал дверь черного входа. Царапал и скулил. Я открыл ему, и он тут же забежал в кухню. Было в нем что-то странное: задние ноги тащились по полу и он передвигался только на передних, голова неестественно задернута, пена у рта. Я испугался его и забрался на шкаф. Дживс бился о стены, хрипел и рычал так, будто бы видел что-то страшное и боялся этого. А я боялся его. Я простоял на шкафу около тридцати минут, не решаясь позвать на помощь и даже пошевелиться. Это глупо, но я подумал, что умру тогда. Дживс укусит меня и разорвет на мелкие части. Я заплакал. А потом пришел Джерард. Он позвал меня тихо-тихо и сказал: «Не смотри на Дживса. Я приведу Артура и Селию. Майки, ты слышишь меня? Только не смотри на Дживса». Майки замолкает и делает глоток. Фрэнк ловит себя на мысли, что с интересом слушает его. — Дживса усыпили. Оказывается, он заболел бешенством. Помню, как Селия спустила меня со шкафа, а я подбежал к Джерарду и обнял его. Он тогда казался мне моим спасителем, героем. — И что же изменилось с тех пор? — спрашивает Фрэнк. — Как из героя Джерард стал тем человеком, которого ты хотел убить? — Ты думаешь, что я чудовище, — замечает Майки. — А разве у меня нет для этого оснований? — Есть. И их достаточно. Но я не плохой человек. Я изменился. Я никогда не желал Джерарду зла, как и тебе. В восемнадцать мне казалось, что ты забрал его у меня. Вы были любовниками, и это было неправильно. Он должен был быть моим старшим братом, моим компаньоном, у него должна была быть семья. Я хотел, чтобы наши дети росли вместе… — Подумать только, — усмехается Фрэнк, — в этом и заключается твоя проблема, Майки. Ты хочешь жить в своем идеальном мире, где все подчиняется твоим законам. — Это слова Виолы. Я узнаю ее интонацию. — Да, это она сказала. — Может, она и права. Но разве не все мы хотим жить в своем идеальном мире? — Да, все. Но в отличие от тебя ни Джерард, ни я никогда не покушались на твою волю и свободу. — У нас разные взгляды на жизнь. Наверное, в этом и заключается суть нашего конфликта. — Нет никакого конфликта, Майки, — говорит Фрэнк, — просто однажды ты убил моего лучшего друга. Свеча догорает, и все вновь погружается во тьму.

***

— Это из-за Сирши? — спрашивает Селия. Уже за полночь. Они сидят за столом. Фрэнк разглаживает пальцами белую скатерть перед собой и кивает. — Она была хорошим человеком. С открытым сердцем и хорошим воображением. Не верится, что такой человек мог сам лишить себя жизнью, — говорит Селия. — Да, — коротко бросает Фрэнк. — Так значит ты и Майки что-то знаете о ее смерти? Фрэнк колеблется. Врать Селии было всегда тяжело. Не потому что он ее боялся, а потому что он этого не хотел. — Я никому не расскажу, — добавляет Селия. — Я умею хранить чужие секреты. — Правда? — Правда. Когда ты работаешь в чужой семье, то ненароком становишься свидетелем всех тайн. — Почему ты не рассказала мне о том, что Дональд думает, что я его сын? — вспоминает Фрэнк. Это не было упреком, это был просто вопрос. Селия даже не меняется в лице. — И давно ты знаешь? — спокойно спрашивает она. — Давно. Подслушал ваш разговор. Случайно. — Конечно, случайно. Тайны узнаются только так — случайно и неожиданно. В любой момент на тебя может свалиться какая-нибудь страшная тайна, — посмеивается Селия, — нужно быть очень осторожным. — Ты расскажешь мне? — О твоей матери и дяде? Если ты этого хочешь. — Хочу. Наверное. — Это не моя тайна. Не думаю, что я вправе об этом рассказывать. Но с другой стороны, ты тоже являешься частью этой тайны. — Тем более, я все знаю. Мне просто нужны подробности, Селия. — Ты ничего не знаешь, Фрэнк. Ты услышал лишь неясный отрывок из ночной беседы. — Дональд мой отец? — Нет. Он бы хотел им быть. — Но почему? — Хорошо. Раз уж я начала говорить об этом, то я расскажу тебе все. Я хорошо помню твою мать. Она была очень кроткой и светлой девочкой, когда впервые пришла в этот дом. Прямо как ты. — Пришла? — Вот видишь, — улыбается Селия, — ты многого не знаешь. Твоя мать была приемной в семье Уэев. Дональд был единственным ребенком в семье, а миссис Уэй так хотела дочь. Линде было пять лет, когда ее взяли в семью из приюта. Дональду было десять. — Что между ними было? — Между ними случилась любовь. В какой-то степени она была запретной. Они ведь воспитывались как брат и сестра. Я узнала об этом первой. Линде тогда исполнилось семнадцать, а Дональду двадцать два. Они просили меня не рассказывать отцу, и я свято хранила их тайну. Но вскоре об этом узнал и мистер Уэй. Он разозлился и отослал твою мать на обучение в Америку. Там она и встретила твоего отца. — И все? Поэтому мама никогда не рассказывала про свою семью. Но почему Дональд считает меня своим сыном? Мама родила меня, когда была уже замужем за папой. — А это уже фантазии Дональда. Конечно, ты не его сын. Ты даже не похож на него. — Как все запутано. — Да, стены этого дома хранят множество тайн. В этой семье всегда все было запутанно. Дональд привел Донну на следующий день, как узнал о свадьбе Линды. Донна походила на полуживую бродяжку. Худая, бледная, с длинными запутанными волосами. Мне показалось, что он просто подобрал ее где-то на улице и решил жениться на ней на зло Линде. Раньше Дональд был очень вспыльчивым человеком. Это сейчас его почти ничего не волнует. Донна действительно была больна. Около месяца я ухаживала за ней. Она была молчаливой и странной девушкой. Иногда я ее боялась, но все же очень привязалась к ней. И Дональд тоже. Они сыграли скромную свадьбу. Через год родилась Виола. Потом Джерард. И все было хорошо. Казалось, Дональд забыл о Линде, а Донна была хорошей матерью. Я была искренне рада за них. Они были очень красивой парой, а маленькие Виола с Джерардом походили на фарфоровых куколок. Такие они были красивые. Но потом Донна забеременела в третий раз и все изменилось. — Что случилось? — Третья беременность проходила тяжело. Это были близнецы. — Близнецы? — Да, Донна ждала двойню. Она сильно истощилась, почти ничего не ела. А когда пришло время родов, то на свет появился только один ребенок. — А что случилось со вторым? — Врачи называют это синдромом исчезнувшего близнеца. Такое часто случается. В утробе один близнец, тот, что сильнее, поглощает другого, более слабого. — Это ужасно. — Нет, это нормально. Это случается очень часто. — Так значит, это был Майки? Это Майки съел своего брата-близнеца? — Да, это был Майки. Он родился здоровым и крепким малышом. Дональд радовался второму сыну, однако с Донной после этого что-то произошло. Она отказалась кормить сына, не подходила к нему. Она его боялась. — Почему? — Врач сказал, что это послеродовая депрессия, и ей нужен покой. Дональд обустроил ей специальную комнату в восточном крыле доме. Там не было окон и всегда было тихо. Донна почти не выходила из той комнаты. Фрэнк знает, о какой комнате идет речь. Там пахло сыростью. Там стояли картины, накрытые белой тканью. Та всегда было темно и спокойно. Там любил бывать Джерард. — Из детей Донна общалась только с Джерардом. Она сажала его на кресло, а сама рисовала. Джерард никогда не плакал и не капризничал. Может, поэтому она любила его больше всех. Время шло, а ее послеродовая депрессия все не заканчивалась. Дональд спрашивал у меня совета. Хотел отвезти ее в специальную клинику, но я отговорила его. Я знала, что дело было в другом. Однажды я застала Донну у кроватки Майки. Ему тогда уже исполнился год. Донна неподвижно стояла, сжимая в руках подушку. Я сразу почувствовала что-то неладное. «Что вы здесь делает?» — спросила я осторожно. Донна вздрогнула, словно очнувшись ото сна, посмотрела на свои руки, выронила подушку на пол и убежала. — Она хотела убить его? Своего ребенка? — Может быть. Как я говорила, Донна была другой. Никто не знал и никогда не узнает, что творилась в ее голове. Она вдруг решила, что Майки — демон. Что он убил ее настоящего ребенка еще в утробе и занял его место. — А Дональд? Что делал он? — Дональд? Дональд думал, что все хорошо. Он закрывал глаза на странности своей жены. К тому же иногда Донна и вправду становилась обычной. Брала детей на пляж, рассказывала им сказки. Я в такие дни все же держалась неподалеку. Мало ли что могло взбрести ей в голову. — Она… она была сумасшедшей? — Моя мать сказала бы, что в нее вселился злой дух. Женщины больше всего подвержены к тому, что в них вселился кто-нибудь злой и голодный. — И ты тоже так считаешь? — Я верю своим глазам. Я видела Донну. Иногда она и вправду выглядела как одержимая. Ходила по дому полуголая с длинными растрепанными волосами. В полнолуние было хуже всего. Ее приходилось запирать. — А дети? Они помнят это? — Думаю, что нет. Может быть, только Виола с Джерардом. Но Майки был еще слишком мал, чтобы что-нибудь запомнить. — Это жуткая история. — Да, и эта история разворачивалась прямо на моих глазах в стенах этого дома. — И что же было с ней дальше? С Донной? — С ней случилось то, что должно было случиться. Она решила избавить себя, детей и мужа от таких мучений. Она… — … убила себя.

***

— Ты убил ее, — медленно повторяет Фрэнк. Тьма окружает со всех сторон. Только окно прорезается сквозь нее темно-синим прямоугольником. — Это был несчастный случай, — слышится голос Майки. Они не спешат зажигать новую свечу. В темноте спокойнее. В темноте правду говорить гораздо легче. — Ты ведь знаешь, что ты убил ее, — говорит Фрэнк, — это не был несчастный случай. Ты просто хочешь верить в это. — Да, хочу. Я совершил ошибку. — И ты простил себя? — Простил. — Как у тебя все легко получается, Майкл Уэй. — А у тебя все так сложно. Ты собственноручно загубил свою жизнь после смерти Джерарда. Господи, посмотри на себя… — Не тебе осуждать меня. — Я просто хочу донести до тебя, что жизнь продолжается. Даже после того, как у тебя умирает любимый человек. Жизнь несется как скорый поезд, и она никогда не будет ждать тебя. Ты либо прыгаешь в вагон, либо остаешься на пустом перроне. Я предпочитаю вагон, а ты? — Однажды Джерард говорил мне что-то подобное. Жизнь несправедлива, но ты это переживешь. Да, вроде бы так. — С этим я соглашусь со своим братом. — Когда человек мертв, с ним так легко соглашаться, не так ли? И любить мертвых тоже гораздо легче, да? — Вот об этом я и говорю. Ты помешан на тех, кого уже нет. Джерард, Сирша… Ты только и делаешь, что говоришь о них. — Ты сам завел разговор о Джерарде. — Да. Но я не хотел, чтобы это перетекало в такое русло. Я жалею о том, что произошло с Сиршей. Я был молодым и глупым. Но теперь я другой человек. — Какой? — У меня есть Марго. Она изменила меня. — Ах, твоя Галатея… — Что? — Нет, ничего. — Я хочу мира. Теперь, когда у меня есть Марго, я хочу только мира для своей семьи. Отца больше нет, и мне больше не нужно добиваться его уважения. Господи, а я ведь так его и не добился, раз компанию он завещал тебе, а не мне. — И вот мы подошли к самому главному вопросу. — Зря ты так, Фрэнк. Я затевал этот разговор не для того, чтобы уговорить тебя остаться здесь на несколько дней и переоформить компанию на меня. — А для чего? Мне неинтересно слушать историю о том, как ты изменился. — Когда ты успел стать таким циничным, Фрэнк? — Наверное, жить была слишком ко мне несправедлива. — Жизнь ко всем несправедлива. — Так как вы познакомились с Марго? — Тебе действительно интересно? Это случилось в Лас-Вегасе. И поженились мы там же. На следующий день после нашего знакомства. — Как это не похоже на старину Майки. — Я знаю-знаю. Это было настоящее безумие. Наверное, так и происходит, когда встречаешь настоящую любовь. Оба вдруг замолкают. Фрэнк ощущает необузданный прилив ненависти к Майки. Ему хочется вновь прижать его к полу и сжать руками его тонкую шею. — Возможно, я был не прав, — заговаривает Майки. — Насчет вас с Джерардом. Может, вы действительно любили друг друга. — Может? — переспрашивает Фрэнк, нервно посмеиваясь. Глаза уже привыкшие к темноте находят темную фигуру Майки у стены. — Я хотел поговорить с тобой еще на его похоронах. Знаешь, это были какие-то игрушечные похороны, ненастоящие. Пустой гроб, красивые белые цветы. Дождь тогда мелко моросил. Я еще долго стоял у могилы и не мог понять, что чувствую. Казалось, что Джерард все еще жив. Но так ведь всегда кажется, когда умирает кто-то из близких. — Ты хочешь, чтобы я начал жалеть тебя? — Нет, мне не нужна твоя жалость. И твоя дружба мне тоже не нужна. Я хочу, чтобы ты остался здесь на пару дней. Всего на пару дней. Мне нужна эта компания. Теперь, когда у меня есть жена, я хочу настоящую семью. С большим домом и детьми. — А Марго? Марго согласна на такую жизнь? Она больше походит на одинокую актрису в кабаре, а на не примерную жену и мать. — Марго не такая, какой ты ее видишь. Она знает меня. Знает, чего я хочу. Иногда до пугающей точности. Майки подходит ближе и садится напротив. Фрэнк не видит его лица, но видит белые кисти рук. Отчего-то именно они отчетливо выделяются в темноте. — Ты сделаешь это для меня? — спрашивает Майки. — Это все, что ты от меня хочешь? — спрашивает Фрэнк. — Да. Фрэнк прислушивается. Кажется, к дому подъехала машина. — Нет, — подумав, отвечает Фрэнк.

***

— Уже два часа ночи. Нам обоим пора спать, — говорит Селия, взглянув на настенные часы. — После таких историй спать совсем не хочется, — замечает Фрэнк. — В жизни случаются вещи и пострашнее. — Что может быть страшнее смерти? — И снова, Фрэнк, ты говоришь как все молодые люди, — улыбается Селия. — Так что может быть страшнее смерти? — повторяет Фрэнк. — Ну, например жизнь, которая и на жизнь не похожа. Это страшнее. Смерть — это покой. Разве покой так страшен? Хотя вам молодым может быть и страшен. Вы ведь вечно торопитесь жить. — Я не тороплюсь. У меня жизнь словно застыла на одном месте. Вот у всех она продолжается, а я стою на одном месте и не могу пошевелиться, не могу ничего изменить. Фрэнк почти готов рассказать о Сирше. Хранить эту тайну становится невыносимо тяжело. Он поднимает свои глаза и встречается с теплым понимающим взглядом Селии. — Это пройдет. Отпусти мертвых. Помнишь, что я говорила тебе, когда ты только вошел в этот дом? — Мертвых нужно отпускать и жить дальше, — вспомнил Фрэнк. — Вот именно. Ты совсем еще молод. Тебя ждет светлое будущее. Я это вижу. — Разве можно это видеть? — Я верю в это. А этого уже достаточно, чтобы все случилось именно так, — улыбается Селия. Фрэнк идет в темноте. Впервые за два месяца ему так хорошо и спокойно. Он точно знает, что сегодня он будет спать крепко и без кошмаров. Поднимаясь по лестнице, он вдруг замечает темную фигуру у окна. Сначала ему кажется, что это Майки, но потом он узнает Дональда. После того, что он теперь знал, Дональд кажется ему загадочным и особенно несчастным. Ему даже хочется подойти к нему и сказать что-нибудь. Но он вовремя понимает, что это было бы лишним. И немного постояв с ним в тишине, Фрэнк оставляет его в одиночестве. Ночью ему снятся русалки. Их несколько. Они сидят на гладких серых камнях и расчесывают свои разноцветные волосы пальцами. — Так значит вы и есть большие рыбы? — догадывается Фрэнк. — Мы? — хором переспрашивают русалки, а затем звонко смеются. — Мы не большие рыбы. Большие рыбы в море не водятся. — А где они тогда водятся? — спрашивает Фрэнк. Русалки быстро и хитро переглядываются. — В небе, конечно же! — кричат они хором и исчезают в воде. Фрэнк смотрит, как на стальной поверхности воды появляются круги, а затем становится темно. Так темно, будто бы солнце загородил огромный воздушный замок или небольшой метеорит. Он поднимает голову вверх и замирает. Между облаками, грациозно покачивая хвостами и купаясь в тусклом солнечном свете, пролетали огромные существа. От подобного зрелища у Фрэнка перехватывает дыхание. — Киты, — удивленно шепчет он, — это киты…