Небесные киты

      Помню, когда увидела тебя впервые, то сразу узнала. Это был не тот привычный интерес, когда встречаешь нового человека. Нет. Это было узнавание. Взгляд привычно прошелся по твоему высокому лбу, зеленым глазам и тонкой шее. Будто бы очень давно я уже встречала тебя, но позабыла об этой встрече. Может, в прошлой жизни я была камнем, а ты быстрой рекой, которая веками меня стачивала. Может, я была чайкой, а ты морским ветром. Может, я была маленьким мальчиком, а ты красивой девушкой, которую я увидела мельком в поезде. «Встречи никогда не забываются. Когда души соприкасаются, то они навсегда запоминают друг друга», — сказала ты. И меня словно ударило легким разрядом тока. Словно кто-то взял меня за руку в кромешной тьме. Конечно, подумала я, иначе и быть не может. Мы были знакомы. Когда-то очень давно. Просто забыли об этом. И сейчас я сплю в твоей постели. Кажется, подушка сохранила запах твоих волос. Я так люблю тебя, что только от одной мысли о тебе моя душа встает на цыпочки, тянется к небу, к чему-то бесконечному и возвышенному. Это сравнимо с падением (я никогда не падала, но я знаю, знаю). Я мечтаю, что однажды ты приедешь домой, как всегда неожиданно и без предупреждений. Ты зайдешь в свою комнату и найдешь там меня. И все будет по-прежнему.

***

      В последнее воскресенье января на соседней улице загорается дом. Фрэнк просыпается от едва уловимого запаха дыма и громких восклицаний Селии. — Господи, ты уже знаешь? — спрашивает она, когда Фрэнк спускается вниз. — Что? — сонно спрашивает парень, одеваясь на ходу. — Дом Притчетов загорелся! — возбужденно отвечает Селия, суетливо шагая по комнате. — Я пойду туда. Может, им нужна помощь. На улице едва рассветает. Улицы окрашены в прозрачный синий, а небо на востоке в розовый. Январь в Истборне был холодным, но сухим. Ни дождей, ни тем более снега. Горевший дом был виден сразу. Дым валил прямо в небо, вырастая над тихой улочкой черной полупрозрачной горой. Возле горящего дома собралась кучка зевак, смотревших на пожарников. — Никто не пострадал? — спрашивает Селия, подходя ближе к толпе. — Слава Богу, никого не было дома, — поспешно отвечает полная женщина в бежевом пальто, накинутом поверх тонкой сорочки. — Притчеты улетели всей семьей в Шотландию. Говорят, это все из-за телевизора… — Да нет же, это был поджег! — Пожар начался только час назад, а так быстро разгорелся… Селия отходит от толпы обратно к Фрэнку. — Никто не пострадал, — с облегчением произносит она. — Сказали, что пожар начался час назад. — И так быстро разгорелся? — удивляется Фрэнк. — Дома в нашем районе старые. В те времена еще использовали особенную глину. Поэтому, несмотря на то, что все дома сделаны из камня, загораются они также быстро, как стог сена, — задумчиво отвечает Селия. Из-за бликов ее лицо кажется красным и похожим на кору дерева. — Ладно, нечего нам глазеть. Мне еще нужно приготовить завтрак, пока все не проснулись. Ты идешь? Фрэнк качает головой. Отчего-то спать ему уже совсем не хочется, а от вида горящего двухэтажного дома становится тревожно. — К завтраку возвращайся, — просит Селия, а затем грустно добавляет: — В последнее время никого не собрать за общим столом. Фрэнк отходит подальше от объятого пламенем дома. Он идет вдоль улицы, и фонари, горевшие всю ночь, начинают медленно гаснуть. Между лопаток начинает покалывать как от пристального взгляда в спину. Фрэнк оборачивается и видит высокую черную тень позади себя. Он узнает его не сразу. Только, когда тот поднимает голову и улыбается. — Что ты тут делаешь? — вырывается у Фрэнка. Получается холодно и грубо. Фрэнк представлял себе встречу с Джерардом каждый день с того момента, как тот уехал. Он готовил длинную речь и такой же длинный список вопросов. Он хотел обсудить каждую секунду той летней ночи. Он ждал этой встречи, а сейчас, когда вдруг видит Джерарда снова, в голове нет ни одной мысли. Слово он споткнулся в темноте и падает-падает-падает… Худое бледное лицо Джерарда — единственное, что он видит и ощущает в это мгновение. — Я знал, что встречу тебя сегодня. Прямо здесь. Проснулся рано утром и пришел сюда, — отвечает Джерард. Он похудел. Скулы и подбородок обострились, глаза стали больше. Фрэнку кажется, что Джерард повзрослел на несколько лет. Будто бы он вернулся из места, где время шло в два раза быстрее. — Огонь нас обоих притянул, — задумчиво продолжает Джерард. — Что ты тут делаешь? — вновь спрашивает Фрэнк. — Я давно в Истборне. Сначала был в Лондоне, а потом решил вернуться в Истборн. Долгая история. Ты не занят? — интересуется Джерард и снова улыбается. Фрэнк качает головой. — Я бросил учебу уже на второй день, — говорит Джерард, когда они идут по узким прибрежным улочкам с мощенной дорогой. — Папа не знает. Но думаю, что скоро эта весть дойдет до него, — усмехается он, растерянно теребя сережку в ухе. В сережке зеленый камень, который сверкает на утреннем солнце. Камень красиво перекликается с глазами Джерарда. Они становятся еще ярче. — Что будешь делать, если он узнает? — спрашивает Фрэнк. — Не знаю, — пожимает плечами Джерард. — Я буду думать об этом тогда, когда это произойдет. А сейчас не хочу думать. — И что было потом? Когда ты бросил учебу? — Познакомился с Рамоной. Она славная. Ей сорок лет, и она бывшая стриптизерша. Я жил у нее два месяца. Она покупала мне подарки, водила по всяким местам. Говорила, что любит красивых людей, вот поэтому и возится со мной. — Чем ты занимался? — Ничем, — Джерард вновь дотрагивается пальцами до сережки, покачивающейся от ходьбы. — Не знаю. Искал себя. И сейчас ищу. Это ведь важно — найти себя. Я твердо решил, что заниматься семейным бизнесом не буду. — И поэтому ты проколол ухо, и выглядишь теперь как пират? — усмехается Фрэнк. — Может быть, — спокойно соглашается Джерард. Они спускаются на набережную. Небольшие яхты плавно покачиваются на волнах. Солнце поднялось высоко в небо. — Что было потом? — напоминает Фрэнк. — Я прилетел в Лондон, — вспоминает Джерард, — пожил некоторое время там. Потом решил вернуться в Истборн. — И… зачем? — удивленно спрашивает Фрэнк. — Не знаю. Это удивительно, я всегда хотел покинуть этот город, но что-то меня вновь заставило в него вернуться. Джерард поворачивается и смотрит на Фрэнка. Смотрит долго и выжидающе, и Фрэнк вновь ощущает холодок между лопаток. А потом становится жарко, и лоб покрывается испариной, а щеки начинают гореть. — Майки знает? — спрашивает он быстро и отводит взгляд. — Нет, — отвечает Джерард, — думаю, ему все равно. Он будет даже рад тому, что я добровольно отказался от компании. Больше у него соперников не будет. — Как это странно, — говорит Фрэнк, — я больше тебя не ненавижу. — Ты и не ненавидел меня. Хотел ненавидеть, но не получалось. Ты же знаешь, что я не виноват в том, что произошло. — Знаю, — соглашается Фрэнк, — но ты мог бы быть на моей стороне, а ты выбрал его. — Дело в том, что я ни на чьей стороне. Помню, как Рамона говорила мне, что в этом моя особенность. — Значит, тебе все равно на Сиршу, Майки… и на меня? — спрашивает Фрэнк. Джерард ничего не отвечает. Они молча возвращаются к горящему дома, проходя по тем же узким мощенным улочкам, на которых уже появляются редкие прохожие, спешащие в церковь. — Слушай, ты даже не представляешь, каким может быть наш скучный городок, — нарушает тишину Джерард. — По ночам здесь совсем другая жизнь. — Не сомневаюсь, — отрешенно кивает Фрэнк. — Эй, — Джерард хватает его за руку и заглядывает в глаза, — приходи к этому дому вечером, и я покажу тебе кое-что. Зеленый камень в сережке сверкает в солнечных бликах и слепит глаза. Фрэнк даже закрывает их, а когда открывает с неба тихо падает снег. Фрэнк удивленно поднимает голову. — Это снег? Земля покрывается чем-то белым и легким, похожим на птичья перья. — Это не снег, — произносит Джерард, — это пепел. Ветер разносит пепел по земле, поднимает в воздух и вновь опускает. Удивленные прохожие задирают головы и вытягивают руки, не веря своим глазам. Фрэнк дотрагивается до своих волос и чувствует теплый пепел под пальцами. — Правда, это удивительно? — вдруг улыбается Джерард. — Две совершенно противоположные вещи и так похожи друг на друга.

***

      Плотная пелена дождя отделяет дом от остального мира. Кажется, что прошло уже несколько лет с момента, как Фрэнк переступил его порог. — Что ты сказал? — переспрашивает Майки. Они все еще в темноте, но Фрэнк уже различает мужчину перед собой. Майки сидит на диване, сложив руки на коленях. Его лицо — мрачное и задумчивое — обращено к окну. Там сверкают молнии и корявые ветки деревьев иногда бьют по стеклу. Тревожное, грустное постукивание. Будто кто-то одинокий просится в дом. — Какая ужасная погода, — бормочет Майки, а затем вновь смотрит на Фрэнка. Пытается улыбнуться, но не получается. — Так что? Ты поможешь мне? — Нет, — тихо повторяет свой ответ Фрэнк. — Как все глупо, — отзывается Майки, а затем встает с дивана. Фрэнк вздрагивает. Майки же быстро шагом подходит к окну. — Вернулись, — сухо сообщает он. Слышится скрип двери. На секунду шум дождя становится громче, а затем вновь затихает. Фрэнк не слышит голосов, только шорох одежды и суетливые шаги. В темноте нельзя разглядеть, кто вошел первой: Виола или Марго. Но по какому-то вновь посетившему его чувству он понимает — это Марго. Кажется, это понимает и Майки. Он быстро направляется к темной фигуре у лестнице. — Все хорошо? — спрашивает он. Она отвечает шепотом. Тихо-тихо. Слышно только гудение голоса. — Я проведу тебя, — отвечает Майки. — Нет, — голос Марго звучит уже громче. — С тобой, правда, все в порядке? — вновь спрашивает Майки. — Да оставь ты ее в покое, — отвечает за Марго Виола, незаметно появившаяся в комнате. — И почему вы сидите в темноте? Она уходит в кухню, а Марго так и остается стоять на лестнице. — Все в порядке, милый, — тихо говорит она и улыбается. Фрэнк слышит улыбку в ее голосе. — Просто голова разболелась. — Я поднимусь к тебе через час. Мне нужно уладить кое-что, — говорит Майки. — Не торопись, — отвечает Марго, — я уже буду спать. И они целуются. Фрэнк узнает ту особенную тишину и едва слышимые звуки поцелуя. Их нельзя не узнать. Нет. И воздух становится тяжелее. И отчего-то становится тошно. Фрэнк даже рад тому, что он не видит их. Только слышит. Но и этого достаточно. — Спокойно ночи, — нежно шепчет Майки. Сколько любви в этих словах, с горечью думает Фрэнк. Он вдруг ловит себя на мысли, что завидует. Завидует Майки и его любви. Тому, что ему есть кому сказать это самое спокойной ночи и кто-то будет ждать его в теплой постели. — И стало их трое, — в голову врывается хриплый голос Виолы. Фрэнк открывает глаза. Виола зажгла две свечи и поставила их на стол. — Как все прошло? — спрашивает Майки у Виолы. — Что именно? — беззаботно спрашивает Виола, зажигая сигарету. Ее беззаботность наигранная. Фрэнк видит, как трясутся ее руки. Зажечь сигарету удается только с третьей попытки. — Я беспокоился, — говорит Майки. — За свою Марго? — ухмыляется Виола, делая затяжку. — Хватит, — холодно бросает Майки. Он вдруг быстро подходит к Виоле, забирает сигарету из ее рук и садится в кресло. — Хватит обвинять меня во всех смертных грехах. — О, значит с Фрэнком вам удалось обсудить старые обиды, — кивает Виола и достает новую сигарету из пачки. — Я уже устал от вас обоих, — говорит Майки, закрывая глаза и откидывая назад. — Да-да, — с готовностью кивает на его слова Виола, — мы ведь такие инфантильные, такие неправильные… Почему мы не может жить так, как хочешь этого ты? — Виола, это не смешно, — грубо прерывает ее Майки. Виола перестает улыбаться. Она прищуривается и смотрит на брата внимательно и долго. — Конечно, не смешно, — говорит она, и голос ее меняется. Фрэнк, наблюдавший за этим со стороны, поеживается. Становится холодно. Холод сквозит от помрачневшей Виолы, от застывшего в кресле Майки и от самого Фрэнка. Зародившийся где-то в животе, он расплывается по коже тонким слоем, словно корочка льда. Мы как ледяные фигуры, думает Фрэнк, мы все… — Почему-то вспомнила мистера Уинстона, — заговаривает Виола. — Большой рыжий кот одного из моих бывших. Он был любимцем всей семьи. Что говорить, у него даже было собственное место за столом. И он сидел на этом стуле, когда Эрик познакомил меня со своими родителями. Сидел там и смотрел на меня своими зелеными глазами. Нагло смотрел. Знал, что он тут хозяин, а я всего лишь временная гостья. И это ужасно меня бесило. Майки так и сидит, не открывая глаз, с откинутой назад головой. Фрэнк замечает, как сжимает кулаки. Ладони холодные, скользкие. Он не знает, почему отказал Майки в его просьбе. Ему ведь совсем не трудно было остаться в Истборне на несколько дней. Его все равно никто не ждал там, как и говорил Майки. Он мог остаться здесь, в этом доме, если бы не страх. Беспричинный глупый страх, который заставляет Фрэнка вытирать мокрые ладони о брюки. Надо бежать, всплывает мысль в голове, бежать как можно быстрее. Этот дом — болото. Этот город — болото. И люди… люди тоже — болото. Засасывают в пучину своих грехов, тянут на свое дно, полное страхов и воспоминаний. — Так вот, мистер Уинстон, — продолжает говорить Виола, — жирный самолюбивый кот. Подумать только, он жил лучше, чем некоторые люди. Это произошло в Рождество. Меня позвали на ужин, что было странным. Отношения у меня с Эриком были так, от случая к случаю. И вот его мать просит меня принести пирог с кухни, я иду туда, а там встречаю их кота. Мистер Уинстон сидит у двери черного входа. До сих пор не понимаю, зачем я это сделала, — посмеивается Виола. — Я открыла дверь, и кот выбежал на улицу. Не сразу. Долго сидел и смотрел на меня, будто бы спрашивая, зачем это мне. А мне его уже хотелось самой вытолкнуть. В конце концов, он выбежал, а я тут же захлопнула за ним дверь. Искали его два дня. На третий нашли его труп, растерзанный уличными собаками. С Эриком мы расстались. Нет, не из-за этого, конечно. Он так и не узнал, что это я выпустила мистера Уинстона на улицу. Майки устало и намеренно громко вздыхает, выпуская кольцо дыма. — К чему это? — спрашивает он. Виола не спешит отвечать. Она стряхивает пепел на свои колени и бросает взгляд на Фрэнка. И тот ясно осознает — это представление для него. Он — единственный зритель этого домашнего спектакля. — К тому, что это удивительно, — медленно, растягивая слова, произносит Виола. Глаза в темноте сверкают нехорошим темным блеском. — Удивительное и притягательное чувство, когда вот так влияешь на жизнь другого существа. Ощущаешь себя Богом. А это очень бодрит. Не так ли, Майки? Майки ничего не говорит, но его нога раздраженно подергивается. — Фрэнк, — вдруг обращается к нему Виола. На губах вежливая улыбка. — Ты знал, что у Майки был близнец? Брат или сестра… Этого мы никогда не узнаем. Он ведь убил его. Он убил человека, а ему даже года не было, — ухмыляется она. — Пожалуй, мне нужно идти, — произносит Фрэнк. — Куда ты? — хватает его за руку Виола. — Я так долго жила одна в этом доме. То есть с отцом, конечно, но он ведь был овощем все это время. Я рада, что мы вот так собрались здесь. — Пожалуйста, хватит выставлять себя посмешищем, — сквозь зубы шипит Майки. — О, мой младший брат соизволил поговорить со мной! — удивленно и радостно произносит Виола. — Ты набралась, — сухо замечает Майки. — Иди в свою комнату и не позорься. Наигранная улыбка исчезает с лица Виолы. Остается лишь бледное вымученное лицо с тусклыми глазами. — Ты не будешь указывать, что мне делать, — говорит она. — Буду, — твердо отвечает Майки, смотря ей в глаза, — ты не в себе. Ты посмешище. Ты позоришь меня. — Я позорю тебя?! — громко переспрашивает Виола. — Я позорю тебя? Он что, действительно это сказал? Да, Фрэнк? — поворачивается она к Фрэнку, а затем начинает смеяться. Громко, истерично. Фрэнк понимает, что ее нужно остановить, успокоить, но эта истерика завораживает его. Он смотрит на смеющуюся Виолу и ему становится удивительно хорошо. Хоть он и понимает, что смех этот близок к сумасшествию, но отчего-то так легко и так хочется смеяться с ней в унисон. Майки неспешно докуривает сигарету, стряхивает пепел на пол, а затем также медленно подходит к Виоле. Фрэнк даже не успевает заметить, как тот заносит руку для удара. Просто в одно мгновение раздается щелчок и становится тихо. Виола перестает смеяться. Слышно, как снаружи ломаются ветки и рычит гром. — У тебя истерика, — говорит Майки и встряхивает кисть правой руки. Виола не сразу поворачивает голову. Некоторое время она сидит неподвижно. Голова набок, волосы закрывают лицо, руки безвольно висят вдоль тела. — Ви, — Фрэнк осторожно дотрагивается до нее. Женщина вздрагивает, поднимает голову. Ее лицо кажется бледнее, чем обычно. Она не произносит ни слова. Лишь смотрит на Майки, и взгляд этот ничего не выражает. Фрэнку кажется, что сейчас она набросится на Майки. Набросится на него, как разозленная кошка, выпуская когти. Но Виола на удивление спокойно встает с дивана, поправляет платье и растрепавшиеся волосы. Она также смиренно бросает отсутствующий взгляд на Фрэнка, а затем направляется к лестнице. — Она была не в себе, — объясняет Майки. — У Виолы всегда были проблемы с психикой, ты же сам знаешь. Она такая же чокнутая, как и наша мать. Фрэнк растерянно смотрит на Майки. Он почти не слышит, о чем он говорит. Виола поднимается на второй этаж и теряется в сгустках темноты. И что-то подсказывает Фрэнку, что ему следует пойти за ней.

***

      Темное подвальное помещение заполнено людьми. Они медленно, словно в трансе, покачиваются из стороны в сторону. Если долго смотреть на них, то можно заметить определенную закономерность в их движениях. Все они поглощены музыкой. На небольшой сцене, возвышаясь над остальными, словно пророки, стоят четверо музыкантов. Они в черном. И в отличие от тех музыкантов, которых привык видеть Фрэнк, эти обращены не к слушателям, а в самих себя. Гитаристы стоят с опущенными головами, слегка покачиваясь. Вокалист с капюшоном на голове, отчего нельзя разглядеть верхнюю половину его лица, походит на шамана с белыми вертикальными полосами на подбородке и впалых щеках. Он что-то невнятно, но завораживающее и почти гипнотизирующе шепчет в микрофон. Фрэнк чувствует себя здесь лишним. Как мелкая рыба, плывущая против всего косяка. Ему не нравится большее количество дыма, эта странная музыка, люди… — Как тебе? Джерард выныривает из серого дыма с воодушевленной улыбкой на лице. В его ухе сверкает сережка с зеленым камнем, глаза подкрашены черным, а волосы собраны в хвостик на затылке. — Круто, — улыбается в ответ Фрэнк. Он пытается скрыть свое разочарование. Даже качает головой в такт гитарным рифам, но выходит неловко и не в музыку. — Я рад, что тебе здесь нравится, — говорит Джерард, протягивая ему бокал с зеленой жидкостью. — Выпей, расслабляет. Фрэнк понимает, что Джерард догадался, что ему здесь неуютно. Он подносит холодный бокал ко рту и делает глоток. В этот самый момент музыкальная композиция достигает своего пика и из размеренно усыпляющей превращается во что-то беспокойное и шумное. Люди вздрагивают, как гладь воды от мелкого камушка. Фрэнк делает еще один глоток. В конце концов, может следует хорошенько набраться, чтобы быть с ними на одной волне? Но то, что он пьет, вряд ли сильно алкогольное. Напиток приятно холодит горло, пахнет мятой и оставляет легкое горькое послевкусие. Наверное, какой-нибудь слабоалкогольный коктейль, с досадой думает Фрэнк. Тем временем, пространство заполняет новая песня. Спокойней, чем предыдущая. С одним повторяющимся гитарным аккордом. Вокалист с закрытыми глазами сосредоточенно бьет в бубен. Дыма в зале становится еще больше. Теперь он густой, и Фрэнк едва видит лица окружающих его людей. Только темные силуэты. — Закрой глаза. Фрэнк узнает голос Джерарда. Он раздается совсем рядом, щекочет ухо и затылок. — Эту музыку нужно слушать с закрытыми глазами, — говорит он. И Фрэнк послушно закрывает глаза. Сначала он чувствует себя глупо и беззащитно. Хочется открыть глаза и посмотреть, что происходит, но он сдерживает себя. Вслушивается в дребезжащие звуки, пытается сосредоточиться на музыке и не открыть случайно глаза. Он думает о том, как хотел бы провести этот вечер с Джерардом где-нибудь наедине. Ходить по полупустым улицам, сидеть на влажных скамейках в парке и говорить-говорить-говорить… Наверное, он выглядел очень разочарованным, когда Джерард сообщил ему, куда они собираются. Наверное, разочарование легко читалось на его лице в тот момент. Фрэнк усмехается своей наивности. Джерард работал в этом клубе кем-то вроде администратора, хотя о своей должности он сообщил туманно и не вдаваясь в подробности. Его здесь все знали под именем Кай. «Я потом объясню», — сказал Джерард, встретившись с вопросительным взглядом Фрэнка. И снова тайны. Джерард был окутан этим плотным дымом загадок и недоговоренностей. Зачем ему я? Фрэнку вдруг хочется задать этот вопрос прямо сейчас и прямо в лоб. Найти Джерарда и спросить его, зачем он ему нужен, почему он вдруг вспомнил о нем после стольких месяцев молчания. Постепенно хаотичные мысли перекрывает музыка. Фрэнк с удивлением обнаруживает, как она из невнятных однообразных звуков превращается в узор со своими закономерностями и правилами. Это как с большими картинами, изображения которых можно увидеть только на расстоянии. Фрэнк не замечает, как начинает покачиваться из стороны в сторону. Это выходит естественно. Музыка заполняет его, а все остальное исчезает. Он ощущает вибрации воздуха, исходящие из гитарных струн. Его сердцебиение подстраивается под размеренный бой барабана. Кажется, что еще чуть-чуть и он исчезнет. Станет лишь частью этой композиции. Горячая волна проходит вдоль позвоночника, словно кто-то проводит по спине теплой ладонью. Лоб намокает. Мысли путаются. Фрэнк не может открыть глаза, даже если бы он этого хотел. Он ощущает какое-то напряжение между глаз, словно кто-то пристально смотрит ему в лицо. А потом его губы обжигает чье-то горячее дыхание. Фрэнка кто-то целует. Сначала осторожно, едва касаясь губами. Потом настойчивее, подстраиваясь под ритм звучащей музыки. И вот уже Фрэнк отвечает на поцелуй. Разжимает губы, позволяя себе отдаться этому странному порыву. В голову приходит мысль, что это ему кажется. Никто его не целует. Это просто галлюцинация. Но поцелуй не заканчивается. Он становится глубже. Холодные пальцы забираются ему под футболку, и Фрэнк ощущает свою эрекцию всем телом. Внезапно все заканчивается. Музыка обрывается на полу-ноте. Гитара издает последний скрипучий аккорд. Микрофон падает на пол с глухим стуком. Когда Фрэнк открывает глаза, на сцене уже никого нет. Музыканты испаряются, словно их здесь и вовсе не было. Он растерянно оборачивается в поисках того, кто целовал его все это время. Но вокруг него лишь сгустки дыма и черные тени.

***

      Виола сидит в ванной. — Когда я была маленькой, — говорит она медленно, щелкая перед лицом зажигалкой, — я часто здесь пряталась. Забиралась сюда прямо в одежде и ждала, когда станет не так страшно. Ножки у ванной львиные, поэтому мне всегда казалось, что здесь я в безопасности. Иногда набирала воду и ложилась на дно. Становилось тихо, спокойно… Словно в другой мир попадаешь. Фрэнк садится на пол. Ему хочется извиниться перед перед ней за Майки, или за что-то еще… С самого приезда он ощущал это зудящее чувство вины. — Обычно я пряталась здесь, когда у мамы начинались приступы. Однажды она расцарапала папе лицо. Помню, как он держал ее на руках, а все его лицо было красным… красным от крови. И он шел по коридору, а мама громко смеялась в его руках. Он любил ее так сильно и так незаслуженно. — Виола отрывает взгляд от маленького огонька перед собой и смотрит на Фрэнка, впервые за это время. — Иногда мне кажется, что любят только тех, кто и вовсе не заслуживает никакой любви. Ну, что ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь. Но Фрэнку сказать нечего. — Я так и знала, — кивает Виола, — тогда сиди и слушай. Гроза на улице не прекращается. Все также трещат ветки, все также сверкают зигзагами молнии и раскатисто гремит гром. Ночь растягивается и не спешит заканчиваться. — В детстве всегда казалось, что есть в этом мире место, где ты внезапно станешь кем-то другим. Я всегда спешила уехать. Чем дальше, тем лучше. Сменялись города, люди, улицы, лица, имена… А я все равно оставалась собой. Нет на свете отвратительней вещи, чем постоянно быть собой. Она перестает щелкать зажигалкой и становится темно, но Фрэнк видит ее белое лицо, черные провалы глаз и изгиб рта. Ему даже кажется, что ее губы изогнулись в грустной ухмылке. — Но мы не можем убежать от себя, — заговаривает Фрэнк. — Как горбун не может избавиться от своего горба, так и мы не можем избавиться от себя. Если только… — Фрэнк замолкает и всматривается в лицо женщины. — Если только, — повторяет за ним Виола, а затем выбирается из ванны. Она поправляет платье и вкладывает в холодные и вспотевшие ладони Фрэнка зажигалку. — От себя избавиться можно, только убив себя, — продолжает говорить Виола, присев на корточки и ковыряясь в маленьком шкафу под раковиной. — Знаешь, в чем главное отличие людей от животных? У нас есть выбор: жить или не жить. Нам дали свободу, которая по сути является самой главной дилеммой всей жизни. Животные не осознают своей смертности, они не могут намеренно убить себя, а мы связаны смертью по рукам и ногам. Мы всю жизнь выбираем между этими прозаическими быть или не быть. Наконец, Виола оборачивается, и Фрэнк не сразу понимает, что темнеет в ее руках. Только когда она прикладывает предмет к голове, он приобретает четкие очертания небольшого револьвера. Фрэнк испуганно следит, как Виола проводит дулом от своего виска до подбородка. — Ви, не надо, — тихо произносит Фрэнк. — Иногда я играю со смертью, — спокойно говорит Виола. — Русская рулетка. В барабане всегда одна пуля. И пока мне везло. Если это можно назвать везением, конечно. Я даже начинаю верить в некое предопределение и судьбу. Значит, мне суждено умереть не от пули. Меня ждет совсем другая смерть. — Мне жаль, что так вышло, — вдруг говорит Фрэнк. — Что? — переспрашивает Виола. — Ты жалеешь меня? — Нет, — качает головой Фрэнк, — просто я бы хотел помочь тебе, но не могу. Я никому не смогу помочь. — Мне не нужна помощь, Фрэнк. Некоторое время они просто сидят в тишине. Как маленькие дети, спрятавшиеся в ванной комнате от грозы. Виола аккуратно ставит револьвер на пол и садится рядом, скрещивая ноги. — Если бы ты не приехал, если бы я тебя не нашла, то я бы убила его, — говорит Виола шепотом, словно маленькая девочка, делящаяся своим секретом. — Кого? — также тихо спрашивает Фрэнк. — Майки, — отвечает Виола. Они снова замолкают. Фрэнк осторожно берет в руки револьвер. Несмотря на размер, он тяжелый. Металл приятно холодит ладонь. Фрэнку хочется прикоснуться к нему щекой, как это делала Виола, но он удерживает себя от этого. — Я бы убила его вот этим самым револьвером, — кивает на него Виола. — А потом сожгла бы весь дом до тла. Да, так бы и сделала. Посмотри в угол, — говорит она, и Фрэнк, отложив револьвер в сторону, щелкает зажигалкой. В правом углу комнаты, под горой белых полотенец виднеются несколько пластиковых канистр. — Это бензин. Дом вспыхнул бы как спичка. Вместе со всеми воспоминаниями, с этим горьким запахом смерти, с маминой комнатой, где она медленно сходила с ума, с трупом моего младшего брата… Я ужасный человек, правда? — Нет, — отвечает Фрэнк. Получает тихо и неуверенно. Картина горящего дома встает перед глазами слишком отчетливо и ясно. В какой-то момент Фрэнку хочется выбежать из дома, пока не поздно. — Ты устала, Ви. Нужно поспать. — Я уже давно не нахожу покоя в снах. Там меня ждут кошмары. А тебе снятся кошмары? Ты их видишь? — Вижу. — И какие они? Фрэнк задумывается. На самом деле, кошмаров не много. Точнее, всего один. И Фрэнк даже сомневается можно ли его назвать кошмаром. — Мне все время снится, как я ищу Джерарда, — начинает он. — В этом доме. Брожу по коридорам, заглядываю в комнаты, но его нигде нет. Тревога нарастает с каждой секундой и почему-то становится очень страшно. А потом я вижу его. Он стоит спиной ко мне, и как только я подбегаю к нему, он начинает отдаляться. И я бегу за ним, а стены начинают двигаться, образовывая собой лабиринт, в глубь которого мы уходим. Страха становится все больше, и больше. Когда я, наконец, догоняю его и кладу руку ему на плечо, он оборачивается. — И? — Он оборачивается, и я вижу самого себя. — Знаешь, что это обозначает? — Не знаю, но ты скажешь, что это страх одиночества. Виола слабо улыбается, наклоняя голову вбок. — Ты хорошо меня знаешь, но я хотела сказать другое, — говорит она. — Возможно, с потерей Джерарда ты навсегда потерял какую-то часть себя. И ты никогда ее не восполнишь. Никто не сможет. Никогда. Не зря любовь называют маленькой смертью. Когда мы любим кого-то, в каком-то смысле мы умираем. Мы впитываем в себя другого человека. И если он вдруг исчезает, мы так и остаемся чем-то недоделанным, незавершенным… Одним словом, инвалиды. — Ты говоришь так, будто тебе это знакомо, — замечает Фрэнк, а потом осекается. Понимание приходит внезапно, его словно накрывает волной. Он оказывается наедине со своим же отражением, со своей болью. Виола пережила то же, что и он. Именно поэтому он чувствовал острую вину и жалость перед ней. Потому что он также винил и жалел самого себя. Виола внимательно наблюдает за ним, словно видит, как формируется в голове его мысли. Когда Фрэнк удивленно и даже с каким-то восхищением смотрит на нее, она не выдерживает и произносит: — Ты выглядишь как сумасшедший, Фрэнк. — Кто это был? — спрашивает Фрэнк. — О чем ты? — уточняет Виола, но это всего лишь уклонение от вопроса. Фрэнк это знает. — Ты была влюблена, — спокойно, словно в трансе, произносит Фрэнк. — Возможно, ты даже любила кого-то. Сильно. И ты потеряла его. У тебя отняли этого человека. Жестоко и… — Хватит, — обрывает его Виола. — Я прав? — Вы все думаете, что я не способна на любовь? — Нет, я думал, что она тебе не нужна. Виола удивленно смотрит на Фрэнка, и в этот момент она становится похожа на ребенка. Во взгляде сквозит искреннее детское недоумение и взрослая усмешка. — Всем нужна любовь, Фрэнк, — серьезно говорит она. — Только она и нужна, и ничего больше.

***

— Почему Кай? — спрашивает Фрэнк. На улице удивительно тихо и темно. Джерард щелкает зажигалкой, крутит сигарету меж пальцев, всматриваясь в слабый огонек, а затем отвечает: — Если есть возможность представится новым именем, то не стоит ее упускать. — Кай складывал вечность из льдинок, — вспоминает Фрэнк. — Кай — это сокращенное от Каина, — говорит Джерард, делая ленивую затяжку. — Каин убил своего брата, — на автомате отвечает Фрэнк. Они идут по центру дороги, едва освещаемой желтыми фонарями. Машины в такое время попадаются редко. Прохожие тоже встречаются не часто. Пока они оба молчат, Фрэнк краем глаза рассматривает Джерарда. На нем темно-синее пальто с погонами, напоминающее военный мундир. Черные волосы собраны в хвостик на затылке, а особо непослушные пряди спадают на лоб. Брови слегка нахмурены, рот приоткрыт, будто бы он собирается что-то сказать. В полутьме худое лицо Джерарда кажется еще более белым и острым. Фрэнк сам не замечает, как начинает смотреть не украдкой, а откровенно любоваться им. И когда он сталкивается с бархатным взглядом зеленых глаз, смущенно отворачивается. Фрэнк знает, что все, что он испытывает и о чем думает, написано на его лице. Крупными неоновыми буквами, какими пестрят придорожные мотели. Он смотрел на губы Джерарда и думал о том, могли ли они поцеловать его тогда в клубе, когда он стоял с закрытыми глазами? Могли ли эти губы целовать его до дрожи в коленях и вставшего члена? Могли ли эти губы оставить свой терпкий привкус, который он ощущает до сих пор? И Фрэнк сам отвечает на эти вопросы. Могли. Только эти губы и могли довести его до изнурительного удовольствия всего лишь одним поцелуем. — Тебе понравилось? — спрашивает Джерард, склонив голову набок. — Что? — Фрэнк уверен, что Джерард спрашивает про поцелуй, и почти силой заставляет себя не смотреть на его губы. Он слишком прозрачен. Все его эмоции и мысли как на ладони. Он пытается сделать непринужденный вид и отбирает сигарету у Джерарда. — Группа, которая играла сегодня, — невозмутимо отвечает Джерард. — Группа… — растерянно повторяет Фрэнк. — Они очень известны в определенных кругах. Самое интересное, что о них никто не знает. Никакой информации. Просто иногда они выступают в разных клубах, а потом исчезают. Прямо как вампиры. — Они мне понравились, — коротко отвечает Фрэнк, притрагиваясь к сигарете губами, запоздало понимая, что к ней прикасались губы Джерарда. — Это хорошо, — кивает Джерард. — Так зачем ты вернулся? — спрашивает, немного осмелев, Фрэнк. — Я просто почувствовал, что так нужно. Именно сейчас я должен быть здесь. А потом… потом обязательно весь мир к моим услугам, — улыбается Джерард и ловко вынимает сигарету из рта Фрэнка. Он делает последнюю глубокую затяжку, а затем выкидывает окурок под ноги. — Я вижу их. Это выводит из себя больше всего. — Кого? — Другие возможности, — отвечает Джерард серьезно. — Я вижу их краем глаза, смутно и бессвязно. Людей, которых я никогда не встречал; места, в которых я никогда не бывал; чувства, что я еще не испытывал. Все это дышит мне в затылок. Тянется за мной длинным шлейфом. И порой не дает жить здесь и сейчас. Фрэнк останавливается и удивленно всматривается в лицо Джерарда. — Я не знаю тебя, — тихо говорит он. — Я твой странноватый кузен, — отвечает Джерард, театрально кивая головой. — Нет, Джерард, я знаю тебя почти десять лет, но все равно ничего не знаю о тебе, — продолжает говорить Фрэнк. — Майки не любит, когда к нему прикасаются. Он любит отца слишком сильно, и поэтому незаметно таскает его вещи: зажигалки, носовые платки, сигареты. Виола панически боится острых предметов. Когда ее в очередной раз настигает этот приступ, она собирает все ножи и ножницы в одном месте. В такие моменты с ней нужно сидеть рядом. Просто сидеть и молчать. А что я знаю о тебе? — задает вопрос, скорее, самому себе Фрэнк. — Ты любишь сидеть в той дальней комнате в восточном крыле дома. Ты мало разговариваешь и все знаешь. По крайней мере, так казалось мне в детстве. Ты отсасывал парням в парке. Я видел. Я хорошо помню это. Ты встречался со взрослым мужчиной. Ты помог Майки избежать тюрьмы. И ты… ты любил свою маму. — Фрэнк делает судорожный вдох. — Больше я ничего о тебе не знаю. — Этого вполне достаточно, — говорит Джерард. — Селия рассказала мне о миссис Уэй. Мне очень жаль. На миг подбородок Джерарда подрагивает, и он быстро отводит взгляд. — Так значит, ты видел меня? — спрашивает он после нарочито игривым тоном. — Когда? — непонимающе спрашивает Фрэнк. — Когда я отсасывал им, — прищуривая глаза, отвечает Джерард. — Да. — И что ты тогда ощущал? Лицо Джерарда совсем близко. Фрэнк видит его подрагивающие ресницы, и ему хочется поцеловать их. Именно ресницы. Почувствовать на губах легкое покалывание и горький привкус туши. Он вдруг понимает, что они уже давно не дети. И те аморфные подростковые фантазии о своем кузене уже давно переросли во что-то более сильное и устоявшееся. Привязанность? Вожделение? Любовь? — Фрэнк, — заговаривает Джерард, нарушая внезапно повисшую тишину. Фрэнк поднимает голову, ощущая прилив крови к голове. Щеки, лоб, шея горят и покрываются испариной. Теперь он уверен, что именно Джерард тогда целовал его. Уверен в этом настолько же, насколько уверен, что и сейчас он его поцелует. Джерард молчит, кусает нижнюю губу и отводит взгляд. Фрэнк хочет заговорить первым, как вдруг откуда-то слева, где ютятся китайские сувенирные лавки, доносится шорох. — Там кто-то есть, — бормочет Джерард, всматриваясь в витрину магазина. — Я никого не вижу, — отвечает Фрэнк. На витрине в один ряд выстроены золотистые Денежные Коты с поднятой лапкой верх. Их большие нарисованные глаза удивленно смотрят на них, а лапки мерно покачиваются. — Они двигаются, — догадывается Фрэнк, понимая, что имел в виду Джерард, когда говорил, что там кто-то есть. — Их лапки двигаются… Значит, их кто-то трогал… — Да, пошли, — коротко бросает Джерард, а затем берет Фрэнка за руку. Они быстро идут вдоль дороги, все дальше и дальше отходя от тех лавок. Затылок Фрэнка зудит, словно кто-то смотрит ему в спину. Он едва удерживает себя от того, чтобы оглянуться. Джерард идет рядом, поджав губы. В какой-то момент ходьба перерастает в бег. Джерард резко тянет Фрэнка вбок, и они оказываются в узком переулке. — Бежим, — шепчет Джерард, и лицо его становится беззаботным и по-детски открытым. Резинка соскальзывает с волос, и теперь они покачиваются из стороны в сторону. Фрэнк наблюдает за ними, пытаясь не отставать от Джерарда. Внезапно появившийся страх постепенно рассеивается, и на его место приходит дикая эйфория. — От кого мы бежим? — спрашивает Фрэнк, замедляясь. В правом боку начинает колоть, футболка прилипает к потному телу, а ноги дрожат. Джерард останавливается и оборачивается. Он выглядит таким же потрепанным и даже слегка безумным. В темноте его лицо походит на маску: подкрашенные глаза кажутся черными провалами, а улыбка нарисованной. Но вот он подходит ближе, и маска исчезает. Фрэнк вновь видит его подрагивающие ресницы, приоткрытый рот, кромку белых зубов. Ощущает запах его пота. Слышит тяжелое и сбившееся дыхание. Несколько прядей прилипают к щеке и лбу. — Почему мы бежали? — отдышавшись, вновь задает вопрос Фрэнк. Но ответа он не получает. Лицо Джерарда неожиданно оказывается слишком близко. Фрэнк даже не понимает, как это переросло в поцелуй. Кто первый начал его? Этот момент получился смазанным и быстрым, и Фрэнк приходит в сознание только, когда его затылок прикасается к кирпичной стене, а руки Джерарда оказываются на его талии. Это он поцеловал меня тогда, проносится в голове парня мысль и сразу исчезает в потемках подсознания, уступая место чувственности. Этот поцелуй — продолжение того поцелуя. В этом Фрэнк точно не сомневается. — Все в порядке? — тихо спрашивает Джерард, когда они отстраняются и тяжело дышат, прижавшись лбами друг к другу. Все ли в порядке? Фрэнк даже не может пошутить на этот счет. Ослабевшие ноги не ощущают земли под собой и кажется, что он вот-вот рухнет вниз. Фрэнк прижимается спиной к стене, пытаясь перевести дыхание и не сойти с ума от новых ощущений. Это был всего лишь поцелуй. Что же будет, если они позволят друг другу чуть больше? — Эй, — Джерард осторожно касается его подбородка и заглядывает в глаза. — Я вернулся сюда за тобой. На этот раз поцелуй выходит медленным, осознанным и нежным. Фрэнк даже позволяет себе дотронуться до Джерарда. Коснуться ладонями его боков, а потом опустить их ниже, на бедра. И все это время губы Джерарда прикасаются к его. Его язык прикасается к его языку. Какие глупые и нелепые движение, приводящие к необъяснимому трепету, сравнимым только с высшим божественным откровением. Фрэнк вдруг видит их, молодых любовников, со стороны. Будто бы вновь застал Джерарда с каким-то красивым парнем в парке. Он видит себя, прижатого к стене. Видит свои руки на спине Джерарда. Видит, как голова Джерарда опускается ниже, к подбородку, а затем к шее. И как он, Фрэнк, с готовностью и какой-то природной грацией откидывает голову назад, открывая шею для поцелуев. Все это проносится в голове возбуждающей картинкой. Когда Фрэнк открывает глаза, голова Джерарда где-то внизу. Он ощущает, как стена, все это время помогавшая ему находиться в вертикальном состоянии, вдруг смягчается, и он проваливается в нее. Он вязнет в чем-то мягком, теплом и подрагивающем. И прежде чем совсем проваливаться в это новое сумасшедшее ощущение, Фрэнк слышит звук расстегивающейся молнии. Ноги подгибаются, а по всему телу проходит приятная судорога. Джерард прикасается щекой к его твердому члену. — Горячий…

***

— Кто он? — спрашивает Фрэнк. — Человек, которого полюбила Виола Уэй. Должно быть, он особенный. — Да, — отвечает Виола. Голос ее смягчается, она отворачивается к окну и смотрит, как по стеклу стекают капли дождя. — Она была особенной. — Она? — переспрашивает Фрэнк. — Да, — рассеяно кивает Виола, — Сирша была особенной. Фрэнк замирает. — Ты удивлен? Сирша рассказывала, что вы были друзьями. Это даже не удивление. Сейчас, когда Фрэнк знает, это кажется слишком очевидным. Виола и Сирша. Он хочет спросить как, когда и почему, но лишь молча берет Виолу за руку. — Я любила Сиршу, а она любила меня. Меня так никто и никогда не любил. Фрэнк пытается вспомнить, видел ли он их когда-нибудь вместе, но не может. В голове всплывает лишь единственное воспоминание. Первая их встреча. Пляж, костер, Виолу тогда выгнали из «Маковых долин», а Сирша только прилетела к ним, а еще утром на берегу он обнаружил след ангела, а потом ночью он чувствовал бедро Джерарда рядом со своим и понял, что любит его. — Ты улыбаешься, — замечает Виола. — Я вспоминал ту ночь, — говорит Фрэнк. — Ох, та ночь, — улыбается Виола, — тогда я осторожно наблюдала за Сиршей. — Она тебе сразу понравилась? — Нет. Это был просто интерес и любопытство. Она не была похожа на других девушек. — А ты ей? Ты ей сразу понравилась? — Нет, — улыбка Виолы становится шире, — я ей вообще не понравилась. Да, так она и сказала. — Это неправда, — замечает Фрэнк, — Сирше сложно было не понравиться. Она замечала в людях только хорошее. — Возможно, — Виола дергает плечами и сжимает ладони Фрэнка в своих. — Вы с ней похожи. С наивностью маленького ребенка вы протягиваете себя другим людям. И в этой, казалось бы, слабости ваша сила. Потому что когда тебе вот так открывают душу, становится страшно. — Поэтому ты исчезла тогда? — вспоминает Фрэнк. — На следующее лето ты не приехала домой. — Поэтому, — коротко отвечает Виола. И они замолкают. Одновременно опускают глаза и по какому-то внутреннему наитию прислушиваются к ночи, к дождю, к дому. Фрэнк все еще держит ее за руку. Ладонь у Виолы холодная, но если держать ее долго, то можно почувствовать, как течет горячая кровь по ее венам. Жива. — А у нас было лучшее лето, — с улыбкой в голосе заговаривает Виола и поднимает лицо к потолку. Она смотрит на него, моргает пару раз, будто хочет лучше рассмотреть его, а затем переводит взгляд на Фрэнка. — Волшебное-волшебное лето… И никто не знал о нас, и мы принадлежали только себе. Я всегда считала Сиршу наивной и глупой, по-хорошему глупой, какими бывают маленькие дети. А сейчас понимаю, что она была намного мудрее меня. Фиалка моя, так она меня называла, — улыбается женщина, и в уголках ее глаз появляются мелкие лучики морщинок, которые вопреки всему делают ее моложе. — Фи-ал-ка… — вновь повторяет она. — Красиво? — Красиво, — соглашается Фрэнк. — И она ни разу не целовалась. Никогда, ни с кем. Когда мы впервые поцеловались, я заплакала. Разве это не странно? Разве можно заплакать от поцелуя? Может, уже тогда, находясь на самом пике счастья, я поняла, что когда-нибудь этого всего этого лишусь. Странно, но когда больно, кажется, что боль будет длиться вечно, а когда тебе хорошо, то знаешь, что все это пройдет — быстро, едва ты успеешь открыть глаза. — Потому что боль длится всю жизнь, лишь иногда бывают маленькие просветы, когда можно спокойно выдохнуть, взять передышку. А потом снова… Все по кругу. Разве ты этого не поняла? Разве не ты об этом всегда говорила? — Не узнаю тебя, Фрэнк, — качает головой Виола. Фрэнк с ней соглашается. Он уже давно себя не узнает. — Сирша так не считала, — говорил Виола. — Но я не Сирша, — замечает Фрэнк. Получается раздраженно и холодно. — Ты не Сирша, — спокойно соглашается Виола. — Она писала мне электронные письма. Я их читала, но редко отвечала. В каждом письме было слишком много доверия и любви. А я слабая, я бы не смогла нести такую ношу. Заставляла себя отвечать холодно и отстранено, не отвечала на звонки. Думала, сама поймет и отвяжется. А она все писала и писала. Глупое создание, — улыбается Виола, и Фрэнк замечает, как по ее щеке скользит слеза. — Почему? — Фрэнк обхватывает лицо Виолы руками. — Почему ты исчезла? — Я бы испортила ее. Я бы не смогла оправдать ее любовь. — Если бы ты приехала тем летом, ты бы спасла ее. Ты ведь понимаешь это? Виола отшатывается назад, будто слова Фрэнка толкнули ее прямо в грудь. Она делает судорожный вздох и говорит: — Ты думаешь, я сама об этом не думала? Думаешь, я не виню себя в ее смерти? Фрэнку хочется ответить отрицательно, но ведь, если бы Виола была тогда дома, все сложилось бы совсем иначе. Сирша была бы рядом с ней, никто бы не причинил ей вреда. Разве не так? — Я виню себя больше всех, — холодно бросает Виола. — Я свое наказание получила, будь уверен. Но есть еще один человек, который до сих остался ненаказанным. Сегодня он расплатится за свои грехи. Майки. Она знает. — Ты побледнел, Фрэнк. Я вижу это даже в темноте. Что с тобой? Тебе есть, что мне сказать? — спрашивает Виола. — Ты ведь сама все знаешь, — неожиданно спокойно отвечает Фрэнк. — Расскажи мне о той ночи. — Нет. — Она лежала на полу, когда ты вошел? Она была действительно мертва, или ее пульс был слабым, и глупые испуганные мальчишки могли его не заметить? — О чем ты, Ви? Виола поднимает свои потемневшие зеленые глаза, и взгляд ее пустой и холодный, как и эта долгая ночь. — Скажи мне, Фрэнк, Сирша была жива, когда вы ее сбросили с утеса?

***

      Следы от укуса он замечает уже после. Когда дыхание приходит в норму, а голова оказывается на холодной подушке. Джерард растягивается рядом, как кот, греющийся на солнце. Их ноги все еще сплетены, кожа прилипает к коже. — Прости, — извиняется Джерард и подносит ладонь Фрэнка к лицу. — Я боялся, что не выдержу и закричу. — Мне не было больно, — произносит Фрэнк. Джерард улыбается, а затем оставляет легкий поцелуй на месте укуса. Какое-то время они проводят в тишине. Слышно даже, как волны бьются о скалистый берег утесов. Фрэнк пребывает в абсолютном счастливом опустошении. Каждый раз после секса с Джерардом он ощущает его. Состояние, наверняка, сравнимое с невесомостью в космосе, с достижением нирваны или… Фрэнк даже не знает, с чем это можно еще сравнить. Но он точно знает, что Джерард испытывает тоже самое. Когда он поворачивается к нему, на его лице такое же блаженное и отстраненное выражение лица. После секса Джерард по-особенному красив. С распухшими красными губами, влажной кожей и спутанными волосами. Зеленые глаза темнеют, а зрачки расширяются. Фрэнк, наконец, может не скрывать и смотреть на него, сколько вздумается. Но все же, когда они встречаются глазами, он отводит взгляд и смотрит в потолок. — О чем ты думаешь? — спрашивает Джерард, переворачиваясь на живот. — Сейчас? — уточняет Фрэнк. На самом деле, уточнение было лишним и формальным. В эту секунду и на протяжении всего месяца, как Джерард вновь появился в Истборне, Фрэнк думал только о нем. — Не знаю. — А я думаю о тебе, — говорит Джерард и прижимается лбом к его плечу. — О чем именно? — интересуется Фрэнк. — У тебя отросли волосы, — отвечает Джерард, проводя ладонью по его мокрым волосам. — Мне нравится. Фрэнк закусывает губу, заставляя себя молчать. Слова застревают на полпути и растворяются в тишине, оставаясь лишь слабым отражением в его взгляде. Он хочет сказать, что любит его, и только от одной этой мысли его бросает в жар. Он находился в этом лихорадочном возбуждении почти месяц, забывая про сон, еду, остальных людей. Любовь словно серьезная инфекция выжигала его изнутри. Фрэнк был уверен, что это не просто влюбленность, какая случается в семнадцать лет. Нет, это было что-то в разы сильнее. Что-то, за что обязательно нужно будет расплачиваться. — Расскажи о своих родителях, — неожиданно просит Джерард. — О родителях? — повторяет Фрэнк. — Да, твое самое любимое воспоминание, — кивает Джерард. Фрэнк задумывается. Последний месяц он почти не вспоминал о них. Они стали далекими воспоминаниями из прошлой жизни. Кажется, он даже забыл, как пахнут мамины волосы. И как звучит голос отца. От этих мыслей по спине проходит неприятный холодок. — Однажды, — начинает Фрэнк, делая глубокий вдох, — мы поехали к родственникам папы в другой город. Мне было шесть лет. Не больше. Ехали мы очень долго. Дорога проходила, в основном, по степям. Мне было скучно, и я смотрел в окно, считая проезжающие мимо машины. Фрэнк вспоминает, как противно липли пальцы от растаявшего мороженного, которое он ел. И что в машине пахло бензином. Поездка была утомительной, но родители были в хорошем настроении. Мама то и дело оглядывалась на заднее сиденье, где сидел Фрэнк, и подмигивала ему. Папа насвистывал какую-то мелодию. — Другие машины встречались редко. К вечеру вообще казалось, что только мы едем по этой пустынной дороге. Папа с мамой начали думать, что мы не там завернули и едем сейчас неправильно. Они даже немного повздорили. А потом я увидел город. Небольшие крыши домов появились сразу из-за холмов. Я сказал родителям, и те удивились. Я это хорошо помню. Папа сказал, что по карте никакого города нет. Но он был. — Город? — заинтересованно переспрашивает Джерард. Он даже поднимается на локтях, чтобы посмотреть в лицо Фрэнка. — Да, город, — повторяет Фрэнк. — Но это был необычный город. В нем было всего три улицы. И они все были пусты. Людей не было. — Никого? — хмурится Джерард. — Никого. Папа остановил машину, и мы вышли. Улицы выглядели игрушечными, кукольными… Аккуратные дома, выкрашенные в яркие цвета; белые низенькие ограды; на крыльце каждого дома стояли искусственные цветы в горшках. Пахло пластмассой и пылью. Окна всех домов были завешаны занавесками. Мама испугалась и сказала мне ничего здесь не трогать. «Это город-призрак, — сказал папа, осматриваясь, — таких по всей стране очень много. Еще в 70-х они строились для каких-то секретных правительственных целей. Теперь они уже не нужны». — Город-призрак… — задумчиво повторяет Джерард, и взгляд его становится туманным. Словно он уже не здесь, а где-то там, бродит по этому пустому игрушечному городу. — Я хорошо помню то ощущение, когда мы стояли среди этих пустых домов. Время остановилось. Мы будто попали в другой мир. В машине я сказал папе, что когда-нибудь обязательно объеду все города-призраки в стране. Папа сказал, что мы это сделаем вместе. Это был лучший день в моей жизни. Сейчас это лучшее воспоминание о моих родителях. Вместо ожидаемой грусти Фрэнка вдруг одолевает какая-то светлая тоска. Воспоминание о прошлом становится чем-то, чему только суждено произойти. Возможно, время пойдет вспять. Фрэнк не знает. В нем есть только глупая уверенность, что он испытает те волшебные минуты снова. — Мы можем сделать это, — заговаривает Джерард и садится в кровати. — Что? — Объехать все города-призраки в стране, — серьезно отвечает Джерард, заправляя волосы за уши. — Да что там, в стране! Во всем мире, — добавляет он, мечтательно улыбаясь. — Ты точно сумасшедший, — замечает Фрэнк, улыбаясь ему в ответ. — Я говорю серьезно, — перестает улыбаться Джерард. Фрэнк притягивает к себе Джерарда, проводит ладонью по его щеке и подбородку. Появляется беспричинная тревога. Даже шум прибоя за окном становится каким-то трагичным, предвещающим что-то страшное и необратимое. Фрэнк смотрит на Джерарда и хочет сказать, что любит его. И что он безоговорочно последуют за ним в любую точку на этой планете. Но вместо этого он говорит совсем другое. То, что пугает его самого, когда он слышит свой голос. — Чтобы найти город-призрак, нужно самому быть призраком, Джерард.

***

      Тишина. Обычно она приносит спокойствие и умиротворение. Но сейчас ее оглушительность убивает. Фрэнк встает и смотрит на Виолу сверху вниз. — Я часто возвращаюсь к той ночи, — говорит он. — Я видел Сиршу. Она лежала на полу, на ней было желтое платье, а черные волосы вокруг головы напоминали нимб. Она не дышала, Ви. Когда я посмотрел ее в лицо, то я понял, что Сирши больше нет здесь. Но я виню себя в ее смерти также, как и ты. — Перестань, Фрэнк! — кричит Виола. — Ты такая же жертва, как и Сирша. Как ты еще этого не понял? Я, Майки и Джерард — вот, кто настоящие убийцы. Видимо, это то проклятие, о котором вечно твердила Селия. Мы не способны на любовь, мы дьявольское отродье. — Виола… — Наша кровь черна. И родись мы в другие времена, нас сожгли бы на костре вместе с нашей матерью-ведьмой. — Не говори так. — Разве это не правда? Мы действительно проклятые дети. А вы с Сиршей как глупые овечки из сказки забрели в волчье логово. И вот итог: она мертва, ты тоже. — Я жив, — слышит свой неуверенный голос Фрэнк. — Разве? — ухмыляется Виола. — Не стоило тебе связываться с Джерардом. — Ты назвала его убийцей. Почему? — Потому что он убил себя. Он убил Джерарда Уэя. — Это был несчастный случай. Взрыв. Он оказался не в том месте и не в то время… — Ох, дорогой, я не об этом. Ты не знаешь всей правды. Ты ничего не знаешь. Но сейчас уже слишком поздно. Джерард получил свое наказание, я свое получила тоже, теперь очередь Майки… Виола проворно встает и оглядывается, шаря ногой по полу. — Что ты делаешь? — Где мой револьвер? Где он? Я хочу сыграть с моим младшим братом в русскую рулетку. Если эта пуля не предназначена мне, то может она предназначена ему? По движению ее головы Фрэнк понимает, что она заметила револьвер. Они наклоняются одновременно и ударяются лбами. — Не мешай мне, Фрэнк, — взволнованно говорит Виола, цепляясь в его руки мертвой хваткой. — Помощи я у тебя просить не буду. Прошу только — не мешать. И еще одного, если этой ночью умру я, сожги дом. Прямо вместе со мной. Это проклятое и темное место. Обещаешь? — Ви, тебе надо успокоиться. Майки не будет играть в твои игры, — говорит Фрэнк, встряхивая ее за плечи. — Будет, — кивает Виола, — а если нет, то мне придется сказать правду. Я бы посмотрела на него… О, как бы я хотела увидеть его лицо. Ведь не Майки самый жестокий в нашей семье… нет, не он… И снова слова о правде. О том, чего Фрэнк не знает. О том, что от него скрывают. Хочется спросить, вытрясти из Виолы всю правду, но потом, немного позже. Сейчас Фрэнк обнимает ее за плечи и прижимает к себе. — Не надо, — тихо говорит он, — не надо больше смертей. Оставь его в покое. — Не могу, — также шепотом отвечает Виола. — Он убил ее. Он убил Сиршу. Ее больше нет. Мне больше никто не пишет. Не называет меня Фиалкой. Меня больше никто не любит, Фрэнк. — Я понимаю тебя. — Я бы соскучилась, рано или поздно. Я бы обязательно приехала к ней. А то, что я не отвечала ей, это было так… Я бы обязательно вернулась к ней. И она знала это. Она бы меня ждала. И все было бы хорошо. Но он лишил меня этого шанса, он отнял у меня будущее… — Это был несчастный случай. — Нет, это было убийство, Фрэнк. Ты же сам знаешь. — Но что ты будешь делать потом? После того, как убьешь его? Разве тебе станет легче? — Не мешай мне, Фрэнк. Если хочешь, уходи. Никто не узнает, что ты был здесь этой ночью. — Пошли со мной. Слова вырываются быстрее, чем мысль созревает в голове. Фрэнк смотрит в глаза Виолы и снова повторяет: — Пошли со мной, Виола. — Теперь уже увереннее. Он ожидает, что сейчас Виола рассмеется ему прямо в лицо. Мне не нужна твоя жалость, скажет она и оттолкнет его в сторону. Есть животные, которые выживают только в одиночку, им не нужны стаи. — Это не сработает, Фрэнк, — медленно качает головой женщина. — Нельзя убежать от прошлого. Разве тебе стало легче, когда ты сбежал тогда? Ты доволен своим выбором? — У нас нет выбора, — отвечает Фрэнк, голос его становится все увереннее и увереннее. Если минутой раньше он еще сомневался в своем решении (зачем ему Виола там, в Мексике? Она обуза и напоминание о прошлом. Разве не от прошлого он все это время хотел избавиться?), то сейчас это казалось как нельзя правильным. — Если жизнь отбирает все, ради чего ты жил, то какой еще остается выбор? Никакого. Только суррогат. Поддельная жизнь. Просто создавать видимость живого человека. Ни к чему не привязываться. Ни о чем не думать. Не чувствовать. Ты все время обвиняешь меня в том, что я сбежал после смерти Джерарда. Но я бы не смог жить дальше в нашей квартире. Стены вдруг начали источать яд. Я там задыхался. И в городе я остаться тоже не мог. Я решил уехать и больше никогда ни к чему не привязываться. Я потерял родителей, Сиршу, Джерарда. Больше потерь я не вынесу. — Бедный-бедный мальчик, — произносит Виола, всматриваясь в глаза Фрэнка, заглядывая туда, куда лучше не заглядывать. — Мой брат причинил тебе слишком много боли. И я причиню тебе не меньше. Поэтому тебе лучше и дальше оставаться одному. — Глупо, Ви. Разве тебе не бывает так плохо, что даже алкоголь не заглушает эту боль? Я не оставлю тебя здесь. С самого момента, как я вернулся, я не мог понять, зачем я это делаю. А теперь понимаю — я вернулся за тобой. — Я не Джерард, — говорит Виола. — А я не Сирша, — отвечает Фрэнк, и они неуверенно улыбаются друг другу. — Ты делаешь это из жалости? Я действительно так дерьмово выгляжу? — Ты все еще моя сестра, — отвечает Фрэнк. — И я люблю тебя. Виола молчит. Фрэнк прикасается губами к ее лбу. — Ты горишь, — испуганно замечает он. Губы обжигает, словно он поцеловал раскаленный камень. — Я этого не чувствую, — рассеяно произносит Виола. Фрэнк осторожно усаживает ее на пол. — Мы можем забрать с собой Селию, — говорит он. — Она нас не помнит, — отзывается Виола. — Да, — соглашается Фрэнк. — Возможно, ты прав. Может, мне действительно стоит сбежать? Оставить Майки в покое… и прошлое тоже… — неожиданно соглашается Виола. — Мы можем уйти, как только закончится дождь. — А если он не закончится? — Дождь не может идти вечно. К утру он точно закончится. Наперекор словам комнату освещает вспышка молнии. Секундами позже раздается раскат грома. — Нам нужно бежать в дождь, — говорит Виола. Она сидит на полу, прислонившись спиной к ванне и согнув ноги в коленях. — Да, — кивает она своим словам. — Нам нужно уходить сейчас, чтобы наши следы вымыло дождем. И нас не нашли. — Кто не нашел? — спрашивает Фрэнк. — Они, — туманно отвечает Виола. Возможно, так будет правильнее, думает Фрэнк, уехать прямо сейчас. И пусть ливень смывает их следы. И пусть дождь смывает с них запах этого дома. — Фрэнк, ступай в свою комнату и собирай вещи, — говорит Виола, и взгляд ее проясняется. — А ты? — спрашивает Фрэнк. — Я поеду с тобой. Мне просто нужно посидеть здесь одной. Фрэнк встает и направляется к двери, но у самого выхода, стоя к Виоле спиной, останавливается. — У меня есть кое-что для тебя, — бормочет он, залезая пальцами под ворот рубашки. — Когда-то очень давно Сирша сделала его для меня. — Фрэнк снимает с шеи кулон на потрепанном шнурке. Шнурок рвался несколько раз и был перевязан в нескольких местах. Мешочек был целым, и Фрэнк ни разу не вскрывал его, как и просила его Сирша. — Он защищает от плохих людей и открывает глаза на настоящую любовь, — говорит Фрэнк и протягивает его Виоле. Виола не сразу берет его в руки. Сначала она долго смотрит на него как на что-то опасное. А когда амулет оказывается на ее ладони, она сжимает его в кулаке. — Спасибо, — произносит она, смотря Фрэнку в глаза. Фрэнк уходит, бросая короткое и ненужное «все будет хорошо». Хорошо уже не будет. Он еще несколько минут стоит в коридоре, прислонившись к стене. Голова раскалывается от тупой боли, которая обычно появляется после долгих рыданий. Фрэнк не знает, что после того, как он закрыл за собой дверь, Виола находит свой револьвер на полу. — Ты простишь меня, Фрэнк. Я делаю это ради тебя, — бормочет она и устало крутит барабан в револьвере. — А меня уже не спасти.