Fried Eggs and Honey

Когда он начал мне сниться, я понял, что попал. Это были не мечты — мечтал я постоянно и о разных людях, — и не эротические фантазии, хотя парочка таких тоже была. От некоторых я отчаянно краснел и старался не вспоминать лишний раз, а другие возбуждали так, что я бережно сохранял их в памяти — на случай, если в постели с Алёшей захочется подумать о чём-то приятном. Нет, сны были самыми обычными. Тилль кочевал из одного в другой несколько ночей подряд: иногда молчал, иногда улыбался, а я просыпался и чувствовал себя опустошённым, будто что-то потерял. Обычно я утешал себя тем, что просто проголодался, и шёл разорять кухню, хотя прекрасно понимал, что за всем этим скрывается большее. Мне хотелось не еды. Вернувшись домой как-то вечером, я отрубился на диване и с час развлекал Флаке разговорами во сне. Я частенько так болтал, только вот обычно рядом не было никого бодрствующего, кто мог бы подслушать мой трёп. Флаке решил проверить теорию, которую где-то вычитал — говорят, спящий не может лгать. Я проснулся только тогда, когда он начал ржать, и его смех нагло влез в мой сон. — Что? — хрипло пробормотал я, дёрнувшись от неожиданности, и ухватился за подушку, чтобы не шлёпнуться с дивана. — Ты меня разбудил, придурок. Флаке сидел на своём стуле, закинув ногу на ногу, и прикрывал ладонью рот, продолжая смеяться надо мной. Иногда он просто сама вежливость. Я сел и сглотнул. В горле пересохло — я по опыту знал, что так бывает только после долгой болтовни. Мне смутно казалось, что я слышал свой собственный голос, пока спал — настоящий голос, не тот, что во сне. Разницу объяснить трудно, но она есть. Смех Флаке меня напрягал, потому что во сне я несу полный бред. Ещё хуже, чем наяву. — Что? Что я такого сказал? — я покосился на Флаке и провёл рукой по волосам, стараясь пригладить их. — Не скажу, — усмехнулся он. — Ты и правда мастер врать, Пауль. — Ты же говорил, что во сне это невозможно? — Невозможно. Но наяву ты делаешь это просто офигенно, — Флаке опёрся подбородком на кулак и пристально уставился на меня. — То, что ты говоришь во сне, абсолютно не сходится с тем, что от тебя слышу я. По моей спине пробежала нервная дрожь. Я нечасто чувствовал себя виноватым параноиком, но подколки Флаке заставляли нервничать. — Ты спросил что-то про нас с Алёшей, да? Флаке прикоснулся к очкам, поправляя дужки. — Я знаю, ты ещё уважаешь его… — Но? — вскинул брови я. — Ты никогда ничего к нему не чувствовал, правда ведь, — судя по голосу Флаке, он даже не спрашивал. Он и так всё знал — я дал ему ответ во сне. — Слушай, — начал я, отбросил подушку в сторону и наклонился вперёд. — Я никогда и не притворялся, что чувствую. Он это знает. Он знает, что это значит. То, что между нами — всего лишь деловое соглашение. Это удобно. — Для него — может быть. Но не для тебя, — Флаке запрокинул голову, глядя на меня сверху вниз. У него хорошо получалось изображать надменность, и это меня всегда вымораживало. — А ты бы сам как поступил? — огрызнулся я. — Скажи мне, Флаке, что бы ты сделал? — Я был бы благодарен за всё, что мне досталось. Я едва не засмеялся в ответ, но вовремя сдержался. Это была правда: Флаке был тихим, скромным и циничным, да и природа не наградила его отпадными внешними данными. Он всегда открыто завидовал моему успеху у противоположного пола, хотя я тысячу раз говорил ему, что девушки ведутся не на красивую мордашку — они любят ушами. Не знаю, так ли это на самом деле, но какое-то время Флаке действительно пытался разговаривать с девушками на вечеринках, вместо того чтобы отсиживаться в углу и пялиться на них оттуда. И в какой-то момент это стало приносить плоды — только вот потом он преследовал клюнувшую на него дамочку неделями или даже месяцами, пока у неё не лопалось терпение. Флаке искренне верил, что в мире существует ограниченное количество людей, которым он может понравиться, поэтому прилипал к ним, даже когда было ясно, что они друг другу не подойдут. Я старался разговаривать с ним об этом, но он не слушал. — Я и так благодарен, — я улыбнулся, стараясь смягчить неожиданную неприязнь в его глазах. Флаке только покачал головой. — Ты странно это выражаешь. Я не знаю, как ты это делаешь, Пауль. Не понимаю, как можно говорить одному человеку одно, а потом противоположное — другому, и при этом не врать ни одному из них. Что-то же должно быть ложью? — Моей симпатии на всех хватит, — пожал плечами я. — Симпатии! Какое-то время мы молчали. — Ты никогда раньше не критиковал моё отношение к жизни, — наконец, подал голос я. — Что изменилось? — Ты, — Флаке резко встал со стула и прошлёпал по вздыбленному линолеуму. — Или я. Не знаю. Просто… то, что ты делаешь с Алёшей, нечестно. Я закинул руку за спинку дивана и повернулся к Флаке лицом. — Я вообще ничего с ним не делаю! Скорее, всё наоборот. — Не хочу про это знать, — Флаке закрыл уши ладонями и скривился — видимо, от мысленной картинки, которая возникла у него в голове. — А, то есть, про секс ты меня не спрашивал, пока я спал? — поддразнил я, распластываясь по спинке дивана, и положил подбородок на вытертую обивку. Флаке опустил руки. — Эти твои симпатии… Ты слишком легко ими разбрасываешься. — Я не шлюха. — Я этого и не говорил. Можно любить человека и не спать с ним, — терпеливо пояснил Флаке. — Но есть симпатия, а есть симпатия. А некоторые путают её с любовью, и потом им становится больно. Я застыл. — Флаке, ты что за херню несёшь? — Сам не знаю, — он сморщился, словно от зубной боли. — Просто хочу, чтобы ты был осторожен. — А я знаю. Ты считаешь, что мне стоит сосредоточиться на чём-то одном, — ровно произнёс я. — Мне надоест, Флаке. Ты же знаешь. Я не хочу делать людям больно. И дело не только в скуке. Когда я встречаю кого-то нового, кто мне хоть чуть-чуть нравится, я хочу проводить с ним время. А если не получается, то чувствую себя виноватым… — Ты постоянно встречаешь кого-то нового. И вечно начинаешь заново. — Дело не в скуке, а в чувстве вины, — не подумав, выпалил я и только секундой позже понял, чьи это были слова. Волна паники и радости затопила меня, когда я понял — мы с Тиллем и правда во многом сходились во мнениях. — Кто это сказал? — удивился Флаке. — Я сказал, — окрысился я. — Только что. — Ты как будто процитировал кого-то. Это что… Зазвонил телефон, и я рванул через диван, едва не перевернув его, чтобы ответить, но Флаке стоял ближе. — Алло? — подняв трубку, спросил он, скорчил рожу и передал мне телефон. — Деревенская мышь. Взяв трубку, я снова откинулся на подушки. — Привет, Тилль. — Я не нравлюсь твоему соседу. — О, ну не знаю, — я поднял глаза — Флаке уже высокомерно расхаживал за дверью своей спальни. — Наверняка нравишься. Это я его раздражаю. — Правда? И почему? Хотелось бы обо всём ему рассказать, но я сам не до конца был уверен, что происходит. — Слишком много болтаю, — наконец, сказал я — в конце концов, это была почти правда. — А меня это не бесит. У меня немного перехватило дыхание, но я всё равно рассмеялся. — Да ты меня меньше двух недель знаешь. — Кстати говоря, — как будто мимоходом заметил Тилль. — Я тут подумал… — С удовольствием. Но у нас концерт в субботу вечером. — О, — с секунду он молчал. — А ты можешь… Прости, я как-то не спросил раньше — ты работаешь? Может, приедешь в пятницу утром? Свою работу я ненавидел. — Да. На оба вопроса. Увидимся в пятницу. Когда я поставил телефон на место и убрал кабель, Флаке подал голос из-за двери: — Надеюсь, ты не забыл про концерт. Я тебе вообще-то не ежедневник. — Группа всегда на первом месте, Флаке, — обиженно сказал я. Выйдя из спальни, Флаке окинул меня тяжёлым взглядом. — Разве?

***

Выехать из Берлина мне удалось только к обеду — пришлось сделать пересадку в Шверине и ждать местного поезда. Я сидел на скамейке и лениво причёсывался пальцами, глядя на своё отражение в окне станции. Мне всегда было интересно, каким меня видят другие люди. Не то чтобы я хотел всем нравиться или типа того — я не настолько тщеславный, — но ведь приятно знать, что на тебя засматриваются. Восхищаются тобой. Вот почему я высветлял волосы и носил странную одежду — тогда люди смотрят на тебя, пусть даже с отвращением. Тогда ты чувствуешь себя не таким одиноким, потому что ты больше не невидимка. Я подумал о Тилле — о том, как ему нравилось быть невидимым. И о том, что единственный раз, когда он казался почти нормальным, был на той неделе, когда он вышел из озера — и то сложно назвать ситуацию нормальной, потому что он был полностью голым. Как только он оделся, то снова спрятался и… Господи, он сбивает меня с толку! Поезд отменили. Я посмотрел на часы — было уже за полдень. Обычно меня не волнуют такие мелочи, но я беспокоился, как бы Тилль не подумал, что я не приеду, или хуже того — что я забыл про него. Я не хотел, чтобы он думал обо мне плохо. Я выругался и продолжил беспокойно ждать.

***

Он как раз уезжал, когда я приехал. Он даже не поздоровался, хотя смотрел прямо на меня — да и с чего бы? Он не знал, кто я такой, а я знал его только по репутации. Я представлял его совсем другим. Стоя на тропинке перед домом, я смотрел, как он уезжает, словно мог понять сына, наблюдая за отцом. Когда шум мотора затих вдали, я обошёл дом в поисках Тилля. Он сидел в кресле-качалке, обхватив себя руками, и смотрел в никуда. До этого момента я никогда не видел такого чистого отчаяния. Отовсюду будто доносился оглушительный крик, хотя Тилль хранил полное молчание. Единственным звуком был скрип качалки, раздававшийся, пока Тилль качался туда-сюда. Я поднялся по ступенькам и сбросил сумку на пол. Я посмотрел на Тилля, потом на озеро, деревья, корзины, а потом снова на него. Он, казалось, даже не замечал меня. Его опустошённость и молчание пугали. Даже в моменты, когда я не знал, что делать, я всегда старался сделать хоть что-то — и неважно, правильно ли поступал. Но теперь я искренне не представлял, чем можно помочь. Молчание затягивалось. Было слишком неуютно, поэтому я сказал первое, что пришло в голову: — Это был твой отец? Тилль перестал качаться. Без скрипа кресла тишина стала ещё глубже. — Тилль? — Выпить принеси. Его голос прозвучал будто издалека. На меня он не смотрел. В любом случае, это было уже что-то — он хотя бы заговорил. Я вернулся в кухню и осмотрелся — под «выпить» Тилль явно имел ввиду алкоголь, а не кофе. Я нашёл полную бутылку водки в одном из шкафчиков и вынес её на веранду. Тилль взял бутылку, не поблагодарив, а потом долго смотрел на неё так, словно она упала ему в руки прямо с неба. Наконец, он отвинтил крышку и сделал большой глоток, не обращая внимания, что струйка алкоголя потекла по его подбородку и промочила свитер. — Давай стакан принесу. И льда, наверное, — предложил я, чтобы не молчать. Тилль скривился и покачал головой, снова начав раскачиваться в кресле. Я озадаченно почесал в затылке. Наверное, ему хотелось остаться одному. Наверное, я ему мешал. Но, поразмыслив, я понял, что не могу оставить его в таком состоянии. — Хочешь, поговорим? — с отчаянием спросил я. И ничего. Он даже не моргнул. Только чёртова качалка продолжала скрипеть. — Ладно, — пробормотал я. — Обойдёмся и без этого. Просто пытаюсь помочь. Просто… Тилль отхлебнул ещё водки. Когда он опустил бутылку, его вдруг осенило какой-то идеей. Качалка резко остановилась. Тилль обернулся к дому, и его глаза мгновенно стали осмысленными и колючими. Я не сразу проследил за его взглядом, но быстро понял, что к чему. Неожиданно Тилль сорвался с места и пересёк веранду — быстрыми, уверенными шагами, как будто что-то для себя решил. Вытащив из аккуратной стопки готовых корзин одну, самую оригинальную и красивую, он вышел вместе с ней на лужайку. К этому моменту я точно знал, что он собирается сделать, но только и мог, что стоять, в бессильной мольбе повторяя его имя: — Тилль. Тилль? Тилль! Он вышел на траву — несокрушимый и изящный в своей ненависти. Какое-то время он смотрел на переплетение ивовых прутьев, а потом пнул корзину — раз, другой. Прутья затрещали, корпус сломался. Изломанные ветви покорно прогибались под его ударами, но этого было мало, и Тилль полил их водкой. Выражение его лица было абсолютно мёртвым, и всё же он ещё держался, не позволяя себе сорваться с края, к которому и так подошёл опасно близко. А потом он щёлкнул зажигалкой, бросил её на груду облитых водкой ивовых прутьев и сжёг одно из своих творений. Я сам не понял, как оказался за его спиной, беспокоясь, как бы он не подошёл к огню слишком близко, если вдруг решит спасти свою жертву. Тилль не стал. Он просто стоял на месте и смотрел, не вытирая текущих по лицу слёз — слишком глубоко раненый, чтобы озвучить своё горе. Я хотел, чтобы он кричал и вопил, чтобы снова что-нибудь сломал — это было бы понятно. Но эти тихие слёзы, эта подавленная ярость мне не нравились. Они пугали и напоминали мне об отрывках собственной жизни — тех, которые я не хотел вспоминать. В них можно было застрять. Мне хотелось плакать вместо Тилля, потому что он даже этого не мог сделать по-человечески. Я протянул руку, чтобы прикоснуться к нему. Он вырвался и, шатаясь, заковылял вперёд в темноту сада, прямо к озеру. — Тилль! — крикнул я вслед, придя в ужас от мысли, что он натворит глупостей — например, попытается утопиться. Он уже дошёл до зарослей ежевики, как вдруг остановился — видимо, услышал отчаяние в моём голосе, — и слегка обернулся. — Возвращайся? — попросил я, и мой голос дрогнул. Я больше не мог там оставаться. Яростно тряхнув головой, я зашёл в дом и включил телевизор. Рухнув на диван, я несколько часов слепо пялился в экран, боясь выйти наружу.

***

Он вернулся. Был уже вечер, солнце почти село, и становилось холодно. Я без особого интереса смотрел новости, когда услышал его шаги на веранде. Подняв голову, я увидел Тилля, стоящего в проёме между кухней и гостиной. Он выглядел таким уставшим и маленьким. Я только и смог, что криво улыбнуться, но этого хватило. Тилль прошёл в комнату и сел рядом. Какое-то время мы вместе смотрели телевизор и молчали. Когда программа закончилась, он нарушил тишину: — Прости. — Всё нормально. Тилль покачал головой. Я заметил, что его волосы были мокрыми — видимо, он всё-таки искупался в озере. На меня он всё ещё не смотрел. — Не нормально. Мне жаль, — он слегка потянулся и зевнул. — Господи. — Тебе бы поспать, — предложил я. — Ты выдохся, наверное. — Да. Через минутку. Он придвинулся чуть ближе ко мне, и я понял, что он отчаянно нуждался в поддержке. Я запоздало понял, что он, видимо, доверял мне, ну или хотя бы чувствовал себя достаточно комфортно в моей компании, чтобы позволить себе проявлять такие эмоции. Это одновременно и льстило, и пугало. Я не знал, что делать — обнять его? Вместо этого я положил руку на спинку дивана за его спиной — к нему я не прикоснулся, но дал понять, что я рядом. Тилль откинулся назад и положил голову на мою руку. Я чувствовал его мокрые волосы и тонкий запах холода и грязи. Сидеть так было неудобно — нужно было либо придвинуться ближе, либо убрать руку. Мои пальцы уже покалывало, а плечо затекло от скрюченной позы, но я не хотел отстраняться так быстро. Тилль что-то пробормотал, сдвинулся, сворачиваясь в клубок, и уткнулся подбородком себе в грудь. Я отодвинулся к краю дивана, давая ему лечь поудобнее. Он подвернул под себя руки и весь как будто сжался, превратившись в нечто маленькое и беззащитное. Я схватил с дивана подушку и протянул ему. — Держи, — прошептал я. Он взял её и прижал к груди. Вообще-то, я не совсем это имел ввиду, поэтому снова забрал у него подушку и засунул её ему под голову. Лучше так, чем если бы он лёг мне на бедро. Лучше и безопаснее. Тилль заснул, как будто выключился — моментально и с концами, полностью истощённый эмоционально. Я всегда засыпал урывками, долго гоняя в голове всё, что случилось за день, но Тилль отрубился за секунду. Я почти завидовал ему, но в то же время был рад, что он заснул так быстро — теперь я мог спокойно рассмотреть его. Флаке свидетель — как только я нахожу что-нибудь новое и интересное для себя, то люблю к этому прикасаться. Неважно, что это — гитара, ракушка, еда или другой человек. Эта привычка пару раз доводила меня до неприятностей, так что в последнее время я был очень осторожен и старался лишний раз не касаться Тилля. Я не хотел, чтобы он неправильно меня понял. Точнее, наоборот — хотел, чтобы мы оба хотели одних и тех же неправильных вещей. А теперь он лежал рядом со мной и спал. Я с самого начала хотел прикоснуться к нему, хотел потрогать его волосы, губы, круги под глазами, шрамы на щеках. Я далеко не самый осторожный человек — у меня есть дурацкая привычка лезть в самое пекло. Но в тот вечер я боялся прикоснуться к нему — вдруг он проснётся и вышвырнет меня из своей жизни? Поэтому я сидел на диване, наблюдал, как он спит, и старался набраться храбрости. Спустя вечность — хотя прошло, наверное, не больше десяти минут, — я решил рискнуть. Протянув руку, я очень аккуратно коснулся его волос. Они всё ещё были мокрыми, и я осторожно зарылся пальцами в тёмные и влажные прядки, ощущая их мягкость даже через мозоли на своих подушечках. Тилль не пошевелился — слишком крепко спал. Я переместил руку к его лицу и осторожно, нежно-нежно прижал палец к его губам. Видимо, я слишком сильно старался не давить всем весом руки, или же он почувствовал тепло моей кожи, но когда я прикоснулся к нему, Тилль что-то пробурчал сквозь сон и слегка качнул головой. Я замер. Я знал, что надо оставить его в покое, но когда я вообще вёл себя благоразумно? И я продолжил. Я погладил его нижнюю губу. Мне казалось, что она будет мягкой, но под пальцами явно ощущался след от зубов, оставшийся после того, как Тилль кусал губы. Под моим прикосновением он чуть приоткрыл рот, застыл и потряс головой, словно пытаясь отогнать меня. Я убрал руку и смотрел, как он жуёт губами — наверное, ему было щекотно. Когда он снова затих, с фырканьем погрузившись в ещё более глубокий сон, я вернулся к своему занятию. Я прикоснулся к шрамам на его лице. Когда я сказал, что он похож на вяз, то вовсе не хотел обидеть его. Я не подумал о древесной болезни, которая поражала листья этих деревьев, убивала сердцевину и прогрызала умирающую кору. Но Тилль вспомнил именно об этом. Сколько же жестоких насмешек ему пришлось вынести? В школе меня тоже дразнили — и не по-доброму, — за то, что был полукровкой, тощим и мелким коротышкой, и хотя я не могу сказать, что это меня совсем не задевало, я никогда не позволял насмешкам испортить мне жизнь. Я научился скрываться, оставаясь на виду, шутить и смеяться над самим собой, всегда был жизнерадостным и улыбчивым — и, в конце концов, мне перестало быть больно. Я с трудом мог представить, что Тилль делал то же самое. Шрамы были не такими уж ужасными — я видел и похуже. Мне нравилось ощущать их мягкую гладкость кончиками пальцев. Это как-то странно возбуждало. Я прикрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях, и нежно погладил Тилля по лицу. Я так увлёкся, что не заметил, как изменилось его дыхание. Пока Тилль спал, его грудь вздымалась медленно и размеренно, и каждый выдох касался моих пальцев, пока я гладил его по губам. Я запоздало понял, что его дыхание стало поверхностным и резким. Он дышал не диафрагмой, а грудью — неспокойно, встревожено. Он проснулся. Я вздрогнул, возвращаясь в реальность, и опустил голову, успев заметить, как в его распахнутых глазах утихает паника. Я испугал его. Не надо было его трогать. Я хотел извиниться, но что я мог сказать? В этом не было ничего плохого. Он был потрясающим, я должен был к нему прикоснуться. Конечно, он поймёт меня. Конечно, он сможет простить. Мы молча смотрели друг на друга. Никто не смел шевельнуться, мы застыли от напряжения, а я так ещё и от возбуждения. Я не мог объяснить своё поведение и свой восторг. Я не был уверен, сможет ли он понять. Хотеть Тилля было трудно — из-за своего недоверия он не поддавался на лесть. — Пойду спать, — тихо сказал он, и его голос дрогнул. Я кивнул, слишком смущённый, чтобы что-то говорить. Тилль поднялся с дивана, и подушка, которую я ему дал, шлёпнулась на пол. Он наклонился, чтобы поднять её. Он казался потерянным, почти оглушённым, и я с тревогой наблюдал, как он бредёт в спальню, всё ещё прижимая к себе подушку. Дойдя до двери, он остановился и чуть обернулся, не встречаясь со мной глазами. — Спасибо. Дождавшись, когда дверь за ним закроется, я уткнулся лицом в ладони и беспомощно застонал от разочарования.

***

На следующее утро я снова проснулся в пустом доме. Дверь в спальню Тилля была открыта настежь, одеяло было скомкано в изножье. На полу лежало полотенце. Я выпростал руку из-под простыни, в которую замотался, как в кокон, и посмотрел на часы — было около десяти утра. Я застонал и скатился с дивана на пол, закрыв лицо подушкой. Было слишком рано, чтобы бодрствовать. Слишком рано, чтобы осознавать, что я почти всю ночь думал о нём и о том, каково было прикасаться к нему. И уж точно было слишком рано, чтобы признаваться самому себе, что мне до боли хотелось подрочить на это. Я лежал на полу, пока стояк не спал хоть немного, а потом отправился в ванную и умылся холодной водой в надежде, что это хоть чуть-чуть поможет мне вернуть здравомыслие. Не сработало, конечно, но я хотя бы попытался. Я оделся, причесался пальцами — и почему я постоянно забываю про расчёску? — и скорчил рожу своему отражению. Волосы ужасно отросли — скоро придётся опять просить Флаке меня подстричь. В кухне пахло свежесваренным кофе. На плите стояла почти полная турка, так что я ухватил чистую кружку, протёр её и плеснул себе немного. Грея руки о тёплый фарфор, я прислонился к холодильнику, неспешно делая глоток за глотком. С веранды доносился шелест ивовых прутьев, а потом я услышал обрывки песни — глубокий, тяжёлый и мелодичный голос, местами неуверенно поднимающийся до тенора, рассеянно выпевал строчки, словно мыслями Тилль был где-то далеко. И вот я бреду куда-то, не зная, зачем, Падаю, падаю, падаю бесконечно, Пока не окажусь в невесомости… Я был поражён — Тилль хорошо пел. Открыв дверь, я вышел на веранду и остановился, вслушиваясь. Тилль работал со своим голосом так же, как с ивой: скручивал, придавал ему форму, а потом начинал всё заново. Иногда он почти умолкал и только мычал что-то в такт, если вдруг забывал слова или путал строчки. Звучало здорово — и очень неожиданно. Заметив меня, Тилль резко замолчал, и песня застыла в его глотке. Он смущённо поднял глаза, и чёлка упала ему на лоб. Кажется, он вообще не спал — от усталости у него заметно осунулось лицо. — Доброе утро, — сказал он. — На плите есть кофе, если хочешь. Я поднял кружку. — Уже нашёл, спасибо, — я замолчал, ожидая, что он скажет что-нибудь ещё. — Можешь продолжать, кстати. — Что? — удивлённо спросил Тилль. — Петь, — сказал я. — Ты пел, когда я вышел. — Не пел. Я улыбнулся. — Пел. Я опустился напротив него на траву. Мы дружно не смотрели на кусок выжженной земли неподалёку. Я заметил, что Тилль убрал остатки корзины, которую уничтожил. Интересно, он её похоронил или просто выбросил в озеро? Я как-то читал, что викинги так делали с покойниками — клали их в лодку и сжигали со всеми почестями, а потом лодка тонула, и останки уносило течением. Такой конец казался мне достойным для бедной корзинки, но расспрашивать Тилля я не стал. — Я не умею петь. — Вообще-то, умеешь, — вздохнул я. — У тебя хороший голос. Спой ещё? Тилль коротко покачал головой и вернулся к работе. Он делал новую корзину. Присмотревшись, я узнал заготовку — он плёл замену вчерашней жертве. Я понял, что сегодня он больше не запоёт — только не после того, как я обратил на это внимание, — но решил, что об этом хотя бы можно поговорить. — Ты поёшь лучше, чем Алёша. Тилль улыбнулся, не глядя на меня. — При всём уважении, это не так уж сложно. — Панкам не обязательно хорошо петь, — я беспечно пожал плечами. — Ну да, — согласился Тилль. — Панк должен быть громким. Громким и злым. И нести идею, на которую клюнет толпа. Что-нибудь простенькое и при этом достаточно сложное. — Типа анархии, — предложил я. — Точно, — он поднял с земли очередной прут и с минуту внимательно рассматривал его, прежде чем потянуться за кусачками и разрезать лозу на три части. — Анархия, наркотики, секс… О чём вы поёте, кстати? — Ну, — я ненадолго задумался — наши песни были такими хаотичными, что больше напоминали какофонию, чем что-то осмысленное. — Ну, у нас много песен о выпивке. — Из собственного опыта? — усмехнулся Тилль. — Чаще всего. Он улыбнулся и наконец-то посмотрел на меня пытливым взглядом. — Тебе не кажется, что они слишком много выдают? Песни, в смысле. Они как будто открывают твою душу и дают людям возможность заглянуть внутрь. Такое публичное препарирование. — Я никогда об этом не думал, — протянул я. — Да и какая разница. Все и так знают, что мы слишком много пьём. Особенно Алёша. От нас этого и ждут — это особенность жанра, как ты и сказал. Мы громкие, злые и популярные. Я допил кофе, опустил кружку на траву и подтянул колени к груди. — Всё равно нельзя контролировать то, как люди понимают твои тексты. Может быть, поэтому почти все песни такие очевидные — чтобы нельзя было прочесть их двояко. В этом проблема лирики. Слишком много вариантов и смыслов, всё слишком нараспашку. Тилль помолчал, перевернул корзинку и начал работать над другой стороной. — Я пишу стихи, — неожиданно сказал он. — Что, как… — я вовремя прикусил язык. Я почти сказал «как твой отец», но призрак вчерашнего был ещё слишком жив, и я не хотел расстраивать Тилля. Вместо этого я затараторил: — Ты пишешь стихи, да ещё и поёшь. Какого хрена ты за барабанами? Тилль устало посмотрел на меня. — Во-первых, я не умею петь. Во-вторых, я не хочу петь. И, в-третьих, мне нравится барабанить. Когда-то пытался играть на гитаре, но получалось хреново. Барабаны проще. Я рассмеялся. — Когда я впервые встретил Алёшу, то был так уверен, что круто играю на гитаре. А он сказал, что я полный чайник. Я так взбесился. Он пригласил меня выпить вместе, сказал, что надо больше практиковаться. Пару дней я тупо злился. Ну, мне было только восемнадцать, и я думал, что знаю всё лучше всех. Но он был прав, и со временем я действительно стал прогрессировать. Может, я играл не так уж дерьмово, как он говорил, но без его толчка не стал бы так стараться — мне хотелось, чтобы он обалдел и пожалел о том, что мне сказал. Тилль передёрнул плечами и потёр шею. — Неплохо он тебе мозги запудрил, — заметил он. — А ты всё равно пришёл в его группу. — Конечно, — я вытянул ноги и уселся поудобнее, отодвинув несколько ивовых веток в сторону. — Я ради этого и старался. Я хотел играть в группе, и Флаке тоже. А Алёша побывал в куче групп, так что мы думали, он знает, что делать. И он знал. В каком-то смысле. Тилль кивнул, поднял с земли ещё один прутик и внимательно его осмотрел. — Пауль, на прошлой неделе ты сказал… Про Алёшу… Ты с ним? То есть… Я понял, о чём он. — Да. — Почему? Вопрос был чертовски интересным. Я не знал, как ответить, не выставив себя подстилкой, а Алёшу — старым извращенцем. В каком-то смысле, так оно и было, но правда крылась где-то посередине. — Это сложно, — наконец, сказал я. — Да. Ещё бы, — Тилль смерил меня пристальным взглядом. — Я заметил, как он смотрел на тебя на том концерте. Он ревнивый. — Алёша? — я коротко рассмеялся, но вышло неубедительно. — Ну, разве что он воспринимает меня — и Флаке, — как свою собственность. Только и всего. — Оу. Тилль закусил губу, и я честно попытался не думать, какой она была под моими пальцами. Как мягкий вельвет. О господи. Я поёрзал и уставился поверх его плеча на живую изгородь — безопасную и скучную. — Я был таким наивным, когда его встретил, — сказал я. — Сначала даже не понял, чего он хочет. Думал, он просто старый пьянчужка, тоскующий по старым-добрым временам хиппи, а потом он как-то положил ноги мне на ширинку и пошутил, что греет пальцы на коленях девственника. — А ты им был? — голос Тилля был тёмным. Я вскинул на него глаза. — Девственником? Да, был. В том смысле, который волновал Алёшу. Мы оба замолчали, не зная, к чему ведёт этот разговор. — Больно было? Я бросил на него резкий взгляд. Спроси меня об этом кто другой, я бы подумал, что это праздное любопытство, но Тиллю, казалось, было искренне интересно. Я постарался не питать лишних надежд насчёт того, куда нас может завести этот его интерес. — Это же секс, — пожал плечами я. — От секса не больно. Тилль молча уставился на меня. — По крайней мере, мне никогда не было, — я неожиданно понял, что опять сел в лужу. — Скучно бывает, это да. — Скучно, — Тилль опустил голову. — Точно. Мы снова замолчали. Я слышал, как ветер гуляет в верхушках деревьев. Становилось теплее, и от нагретой земли поднимался запах травы — щекочущий и резкий. Я выпрямился, повертел в руках прутья, лежавшие передо мной, и посмотрел на Тилля — искоса, стараясь не попасться. Я хотел прикоснуться к нему. Отвести волосы с его лица, показать ему, что секс — не всегда скучное занятие. Хотел узнать, каково это — быть с кем-то другим, кроме Алёши. Я хотел, так отчаянно хотел хоть что-то поменять в своей жизни. Я хотел, чтобы всё стало по-другому. Я хотел Тилля. Но получить его не мог и не решался предложить ему себя — я не знал, как он отреагирует. Он был моей единственной возможностью вырваться из Берлина и золотой клетки под названием «Филинг Би», и я не хотел терять его из-за такой эгоистичной вещи, как секс. Вздохнув, я почесал в затылке и подумал, что единственное, что я могу изменить прямо сейчас, это разве что стрижка. — Прости? — удивлённо переспросил Тилль. Кажется, я сказал это вслух. — Мои волосы, — быстро пояснил я. — Слишком отросли. — Могу подстричь, — Тилль будто вынырнул из своего мрачного настроения и хохотнул, пару раз щёлкнув кусачками, которыми подрезал иву. — Нет уж, спасибо! — я потряс головой и скривился. — Господи, только посмотри на это. Грива такая. — Я серьёзно, — улыбнулся Тилль. — Давай подстригу. — Только не этими, — кивнул я на кусачки. — Ты ж мне голову отрежешь. Тилль уронил кусачки на траву, встал и зашёл в дом. Через пару минут он вышел, держа в руке пару ножниц, и подошёл ближе, чтобы я смог их рассмотреть. — Так лучше? — Намного, — я склонил голову набок, глядя на него. — Ты уверен? Я могу запросто попросить Флаке. Просто он всегда это делает, и… — Я бы хотел. Если разрешишь. Он пару раз щёлкнул ножницами, и солнечный свет сверкнул на острых лезвиях. Я раньше об этом не думал, но ведь ножницы и правда просто парочка лезвий, спаянных вместе. Они казались очень острыми. Я мельком подумал, не этими ли ножницами Тилль оставил себе ту паутину шрамов на животе. Я встряхнулся, отгоняя от себя эти мысли, и Тилль неуверенно сделал шаг назад. — Ты не хочешь? — Что? — догадавшись, что он неправильно меня понял, я улыбнулся. — Нет-нет. Конечно, давай. Вряд ли ты хуже Флаке. Тилль рассмеялся. — Садись на стул, так удобнее. Лицом к озеру. Всегда лучше смотреть на что-то приятное, пока ждёшь. Я поднялся с травы, подтянул к себе низенький стульчик, уселся на него и поёрзал, устраиваясь так, чтобы было удобно смотреть на ровную голубую гладь Шверинского озера. Мне на глаза попались птицы, качающиеся на волнах. — Смотри, — заметил я, пытаясь выпендриться. — Поганки! — Это дикие утки, — в голосе Тилля слышалась улыбка. — Я тебя проверял, — отмахнулся я. — Я знал. — У поганок, — начал Тилль, смахивая с моего лба прядку, — точнее, у больших поганок есть хохолок. Прямо на макушке, — он отвёл мои волосы назад, перехватил их у корней и скрутил в узел на затылке. — Тебе не видно, но он примерно такой, — Тилль усмехнулся. — Я чувствую, — выдавил я, стараясь подавить дрожь от его хватки в моих волосах. Было почти приятно, но мне ужасно хотелось поёрзать. — Поганки наверняка сами не знают, какой у них хохолок, но тоже чувствуют. — Наверное, — Тилль отпустил мои волосы. — Только не оставь меня без ушей. — Постараюсь. Тилль встал сзади и провёл пальцами по моим волосам от шеи до затылка, как настоящий парикмахер. Его прикосновения были вдумчивыми и внимательными. Я чувствовал его пальцы на своей голове и слегка ёжился от щекотки, пока Тилль отделял прядки друг от друга. По рукам пробежали мурашки, и я почувствовал, что у меня встаёт. Сложив руки на коленях, я уставился на уток на озере. Тилль на пробу щёлкнул ножницами пару раз, а потом встал ближе и начал стричь. Я никогда не задумывался о чувственной стороне обычной стрижки, но здесь было всё: полное доверие, физический контакт, аккуратные прикосновения и ласковые поглаживания. От звука щёлкающих ножниц по моей шее то и дело пробегала дрожь. Отстриженные волосы с тихим шелестом падали мне на плечи, а потом на землю. Я сидел, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, и не отводил взгляда от дурацких уток. Я чувствовал, как Тилль придвинулся ближе, отступил снова, присмотрелся, протянул «хм-м-м» и отрезал ещё немного. Спиной я чувствовал тепло его тела, его бедро касалось моей руки, а живот прижимался к плечу. Я крепко сжал руки на коленях и старался дышать ровно. — Сзади убирать? — спросил он и слегка дёрнул меня за волосы, которые я обычно убирал в хвост. Господи, как это было сексуально. Он так нежно и осторожно касался моих волос на макушке, что от этого короткого, резкого рывка я невольно заскулил. Я хотел оставить длину, но ещё сильнее мне хотелось снова почувствовать его руки на своей шее, так что я выдавил: — Конечно. Отрезай всё. — Всё? — он собрал мои патлы в хвост и сжал, словно пытаясь показать, сколько придётся потерять. Я дёрнулся — было почти больно. От его хватки по коже головы иголочками пробежала дрожь, и я еле подавил её. Я сильнее прижал ладонями свой стояк, чувствуя, как по телу разливается стыдливое наслаждение. Заметил ли он? Понял ли? — Отрезай уже! — севшим голосом воскликнул я и тут же сморщился — тело выдавало меня с потрохами. Тилль должен был быть слепым и бездушным, чтобы не понять, как сильно я его хотел. Видимо, он был и тем, и другим — а может, он просто был слишком вежливым, или же я его вообще не интересовал, кто знает. Может, он считал меня извращенцем, у которого встаёт, когда его стригут. Я не знаю. Мне вообще было плевать. В тот момент мне хотелось только закончить со всем побыстрее, убежать подальше и подрочить. — Всё. Готово, — голос Тилля стал ниже почти на октаву и прозвучал мрачно, словно звериный рык. — Подожди. Я замер и старался не дышать, пока он смахивал отрезанные прядки с моих плеч. Я видел, как они падают на траву, белыми линиями выделяясь на ярко-зелёном ковре. А потом из моей головы вылетели абсолютно все мысли — Тилль наклонился и подул мне на шею. Я поперхнулся воздухом. — Щекотно? — негромко спросил он. — Да, — выдавил я, стараясь держать себя в руках. — Ну как? Тилль сделал шаг назад и уронил ножницы в траву. — В ванной есть зеркало. Я с облегчением спрыгнул со стула и поспешил в дом. Слепое желание разрывало меня изнутри. Мне было плевать, заметил ли он мою вздыбленную ширинку. Плевать, что он подумал. Мне было просто необходимо кончить. Я захлопнул за собой дверь ванной и коротко откинулся на неё, стараясь восстановить дыхание. Через секунду я уже извивался на полу, пытаясь одной рукой отмотать кусок туалетной бумаги, а второй расстегнул молнию и начал ласкать себя, задыхаясь так, словно меня пнули в живот. Мой разум горел. Я хотел, чтобы Тилль пошёл за мной, постучал, чтобы проверить, всё ли со мной в порядке, чтобы он увидел меня таким и — что бы он сделал? — О господи, — простонал я и представил: Тилль улыбается мне, тянется, чтобы прикоснуться, обхватывает мой член своими большими, умелыми ладонями — ох, блядь, да, — а потом опускается на колени, я зарываюсь пальцами в его волосы, такие тёмные и мягкие, и он смотрит на меня смущённым, страстным, бешеным взглядом — ещё чуть-чуть, — и берёт мой член в рот, его чёлка щекочет мне живот, и я прижимаю его к себе, касаюсь его шрамов и — боже, его рот, какой же чертовски красивый… Я кончил со сдавленным "ох". Дрожа всем телом, я какое-то время приходил в себя, облокотившись на унитаз. У меня тряслись колени. Я еле переводил дыхание, чувствуя, как по спине стекает пот. Короткие обстриженные волоски кололи мне шею. Я жалел, что ничего не сказал Тиллю. Я чувствовал себя опустошенным, жаждущим, голодным. Я вытерся и смыл воду в туалете, а потом склонился над раковиной и выкрутил холодную воду. Я держал руки под водой, пока не заледенели пальцы. Через минуту я закрутил кран и вытер руки об штаны. Наконец, я посмотрел в зеркало и увидел, как он меня подстриг. Волосы лежали рваными, нарочито неровными прядками. Мне шло. Тилль сделал всё очень аккуратно, он действительно всё продумал. Я понял, что не ожидал от него ничего другого. — Блядь, — выдохнул я, прижимаясь лбом к зеркалу. — Блядь, блядь, блядь.

***

Вскоре после этого я уехал. Мне нужно было вернуться в Берлин не позже пяти, и я неожиданно обрадовался поводу сорваться домой. Когда я вывалился из ванной, Тилль спросил, нравится ли мне новая стрижка. Я что-то пробормотал, не в силах смотреть ему в лицо. Почему-то я был уверен, что он знал, чем я занимался, и я чувствовал себя грязным из-за того, что дрочил на него в его собственной ванной. Впрочем, это было возбуждающе грязно, поэтому я не долго терзался муками совести. Вина грызла меня всю дорогу до станции, а потом я до самого дома представлял его стоящим передо мной на коленях.

***

Когда я зашёл в квартиру, Флаке поднял глаза. Он листал западный музыкальный журнал с «Пинк Флойд» на обложке и, видимо, уже хотел поделиться со мной тем, что прочитал, но вместо этого только обалдело вытаращился на меня. — Что-то изменилось, — заметил он. — Да нет, — я бросил сумку у двери и прошёл на кухню, чтобы заглянуть в холодильник. — Молоко кончилось. Зайдём в магазин по дороге к Алёше? — Что случилось? — Флаке отложил журнал и встал в дверях. — Ты с ним переспал? — Не твоё дело, — отрезал я. — Я буду кофе. Без молока. Тебе сделать? — Ещё как моё, — Флаке покачал головой. — А как же Алёша? Как же группа? Как… — Дай мне побыть хоть немного счастливым! — взорвался я. Со стуком опустив банку с кофе на стол, я понял, что у меня трясутся руки. — Чёрт. Блядь. Прости. Прости меня. Флаке с круглыми глазами подошёл ближе. Кажется, он впервые видел меня таким, а не радостным и улыбчивым. Для него это было таким же шоком, как для меня самого. — Ты в порядке? — Да. Как же иначе, — я открыл ящик, вытащил ложку и насыпал в кружку несколько горстей кофе. — Просто устал, и всё. — Может, тебе больше не стоит с ним видеться. Я рассмеялся, но получилось неискренне. — С Тиллем или с Алёшей? — С Тиллем, — Флаке отступил на шаг, словно боялся, что я наброшусь на него с кулаками. — Я серьёзно, Пауль. Ты от него каким-то другим человеком возвращаешься. Я упорно буравил взглядом свою кружку. — Плохим? — Нет. Конечно, нет. Просто… другим. — С ним я чувствую себя по-другому. Он так странно смотрит на мир. — Но это не наш мир, — мягко заметил Флаке. — Может им стать. Он ведь барабанщик. Ты же знаешь, мы каждые несколько месяцев ищем нового драммера… Флаке покачал головой и нахмурился. — Ты спятил? Не говоря уж о том, что он деревенская мышь… — Хватит его так называть. Флаке вздохнул, словно весь этот разговор был затеян только ради того, чтобы его выбесить. — Пауль, ты же не веришь, что это сработает. Ты что, правда хочешь попросить своего любовника взять другого твоего любовника в группу? — Тилль мне не любовник, — машинально сказал я и отвернулся, чтобы налить в кружку кипяток — небольшая передышка была кстати. Я не хотел, чтобы Флаке видел, как я краснею, но его не так-то легко провести. — Он им станет. Я же не слепой. Я тебя знаю. И уже видел тебя таким. — Я не знаю, что делать, — вздохнул я и взъерошил волосы обеими руками. — Вот оно что! — Флаке щёлкнул пальцами. — Вот, что изменилось. Твоя причёска. Господи, ты дал ему себя подстричь. — Ну да. Это же не преступление? Флаке выглядел обиженным. — Нет. Просто обычно ты меня просишь. — Флаке, ты что, ревнуешь? — я помешал кофе. — Да, — просто ответил он. — Конечно, ревную. Ты мой самый близкий друг последние четыре года, а теперь я вижу, как ты сходишь с ума по этому парню. Ты постоянно так делаешь. Встречаешь нового человека, поклоняешься ему, ставишь на пьедестал, а потом, когда ощущения теряют остроту, просто идёшь дальше. — Я не такой, — почти с ужасом ответил я. — Такой, — тихо сказал Флаке. — Сам знаешь. Я опустил голову. Глубоко внутри я понимал, что он прав. — Я не специально так делаю. Правда. Но, Флаке, он другой. Он абсолютно другой. Флаке наградил меня грустным, сочувственным взглядом. — Ты всегда так говоришь. Я не знал, как реагировать. Я понимал, что Флаке имеет ввиду, ведь именно в его плечо я ныл, если что-то не складывалось — именно по тем причинам, которые он только что перечислил. — Так ты за меня волнуешься? — спросил я. — Что мне снова будет больно? — Нет, — с убийственной честностью ответил Флаке. — Я волнуюсь за него.