Этот свет никогда не погаснет

Чонгук лежал на кровати Юнги и все прокручивал в голове его слова о том, что он скоро вернется. Юнги все-таки нет дома целый день, младший уже успел два раза на занятия сходить. Успел физически вымотаться и снова воспрять. У него было какое-то легкое щекотливое чувство внутри, которое трепетало всякий раз, стоило младшему представить, как он пойдет встречать Мина. Он все думал, как будет хорошо, когда Юнги вернется. Он даже не хотел знать, куда ходит Мин. Все-таки у него должны быть свои дела и в этом нет ничего такого, что в это не был посвящен Чон. Он переворачивается с бока на бок, катается туда-сюда. Прижимает подушку Юнги и утыкается в нее лицом. Пахнет, разумеется Юнги, но уже не так четко. Уже чувствуется и родной запах, что с одной стороны очень печалит, а с другой заставляет тепло разливаться по всему телу. Уже практически нет границ "моего" и "твоего", уже появляется "наше". Однако очень скоро Чонгук грустнеет, понимая, насколько ошибся, насколько у Юнги много "моего" и "не пущу сюда". У Юнги действительно много этих всяких дверей, от которых даже ключей изготовлено не было, они железные и их запаяли. Юнги сам оттуда ничего не достает, что за этими дверями лежит. Это как отдельные части его, которые ему не нужны, но он от них не может отделаться, потому что они - это он. А как можно жить без части себя? Без руки, например? Нет, жить можно, но это уже совершенно не то. Это усложняет. Может быть, Юнги снова пошел туда и на этот раз сидит до конца? Нет, столько длиться это занятие не может, там максимум час. Может, Чонгук просто надоел Юнги и тот пошел от него отдохнуть? Но ведь Юнги всегда говорит, если устал от него, да и в последнее время Чонгук не помнит, когда Мин говорил бы ему что-то подобное. В последнее время все совсем не так. Гук вспоминает тот момент, когда они едут в ночи домой. Как Юнги смотрит на огни ночного города и говорит, что он никак не может найти свой маяк, что несмотря на все эти огни, он не может найти своего. Глупо, конечно, но может, ему стало совсем тяжело и он решил отправиться на поиски своего маяка? Чонгуку тяжело от того, что он не то, что ищет Мин, что он не понимает Юнги так, как это делал Чимин. Отчего он не Чимин, который все знает? Отчего он не кто-нибудь из парней, которые знают? Почему это утаено от Чонгука? Он не хочет, чтобы Мин забывал, он хочет, чтобы старший просто пошел, пошел спокойно, не оглядываясь. Юнги ходит степенно, да, вроде смотрит вперед и свысока. На самом деле часто спотыкается и смотрит под ноги, оборачивается, и его словно нитками, привязанными к конечностям, тянет к тем закрытым дверям. Но ведь Юнги может разорвать? В таком состоянии Гук проводит ночь, засыпая всего на несколько часов. Просыпаясь, он думает, где же Юнги. Уплетая еду за обе щеки, он думает, где же Юнги. Кто скажет ему? А, может, из ребят кто-нибудь знает? Гук берет в руки телефон и быстро набирает сообщение Намджуну, как самому ответственному и лаконичному. "Здравствуй, Намджун-хен. Как у вас дела? Ты извини, я сразу к делу. Юнги-хен не у вас?" Но ответа он не получает ни сейчас, ни после. Никто не отвечает ему, он звонит, но все вне сети. Гук не понимает, что происходит, но у него нет никаких вариантов, кроме как отправиться к ребятам самому. Он наспех нацарапывает Юнги записку о том, чтобы в случае, если он вернется домой, то пытался связаться с ребятами, потому что он поехал искать его, Мина. Там формулировка тупая, да, но Гуку было не до нее. У него в сердце начинала закрадываться какая-то тягучая и густая даже тень. Добирается до нужного места он очень быстро, так как бежит, не останавливаясь ни разу. Бежит и бежит. Останавливается он лишь у порога дома и, не пытаясь привести в порядок дыхание, звонит. Ему никто не открывает. Он ждет, ждет, звонит и звонит, пока дверь перед ним наконец не открывается. Однако открывает ее никто иной как Чимин, которого увидеть Гук ожидал меньше всего. Холодный взгляд оценивающе осматривает Чонгука, не позволяя тому пройти в дом. Неужели, в доме только он? У Гука внутри все похолодело. А что если, там никого кроме... там Юнги есть? Он с Юнги? А как же он, Чонгук? А неужели они там вдвоем? Но Юнги говорил обратное. Как же так получается-то? Чимин произносит голосом, полным стали: - Что ты здесь делаешь? - за его спиной показывается чья-то тень, которая, как очень скоро выясняется, принадлежит (о, слава богу!)Тэхену. Он удивленно распахивает глаза, у него читается в них открытая паника. Младший смотрит то на Чимина, то на Тэхена, не зная, что говорить. Можно ли ему все говорить? Младший уверен, что Юнги позволил говорить ему все, что вздумается, но только старшего тут нет, тут есть холодный Чимин и растерянный Тэхен. Больше ведь в доме никого нет, ведь они всегда выходят посмотреть на гостей, поприветствовать. - Эм, здравствуй, Чимин-хен, - решает все-таки с чего начать младший, но не получив приветствия, он решает продолжить: - Я могу пройти? Просто как-то на пороге не очень хорошо, - улыбается младший, подключая все свое обаяние, которое на Пака вообще не действует. - Говори так, что надо? Тут в разговор вмешивается Тэхен, который очень даже ловко встает между Чимом и Гуком. Ему пришла в голову идея и он торопится ее озвучить: - Гук, привет! Я рад, что ты наконец-то пришел к нам! Проходи, - и он, пока держит руку младшего в рукопожатии, проводит Чона в дом, тем самым оттесняя Пака спиной. - Это он ко мне, я ему обещал надавать записей своих, он все интересовался как я играю. Так как инструмента дома нет, все в студии, я могу предложить ему только записи и каверы на... - Так он еще и здесь появляется? - холодно вскидывает вверх брови Чимин. У Гука дыхание перехватывает. Только что ему было жарко, а теперь холодный пот струится по спине. - Его ведь Юнги сюда привел? - Да с чего ты... - пытается оправдаться Тэ. - Да, конечно он. Это так на него похоже,- усмехается Чимин. - Ну а где же сам Юнги? - у него уголки губ зло поддергиваются вверх. Чонгук понимает, что Мина здесь нет, что Чимин сам не знает, где он. А Тэхен тоже не знает, что происходит. Стоит ли у них спрашивать? Может, Мин вернется сам? Ведь не обязательно же с ним должно было случиться что-то страшное, верно? Но почему-то Чон чувствовал, что должен сейчас прийти к Юнги, сердцем чувствовал, что нужен сейчас. Поэтому он говорит, уверенно и спокойно, выровняв свой тон, он знает то, о чем говорит и не врет: - Юнги-хен спит. Я решил прийти, пока он... - Не занят тобой? - провокационный вопрос, язва в голосе. Мда, Чимин явно ненавидит Чонгука. Для него Юнги намного больше значит, чем он для него. - Я не понимаю, о чем ты говоришь, Чимин-хен. В любом случае, насколько мне известно, ты здесь уже давно не живешь и прав впускать меня или нет ты не имеешь. Я пришел к Тэ-хену, поэтому твоего разрешения спрашивать, прости уж, не буду. Такой тон явно не порадовал Чимина, но ничего в ответ он ответить не смог. Тэхен снова быстро собрался и произнес: - Чимин, погоди, я сейчас отдам все Гуку и мы продолжим, - и потащил за локоть младшего. Чонгук услышал лишь как за его спиной очень тяжело и грузно вздохнули. Ему тоже больно. И Гук не смог на него злиться. Уже находясь в комнате, Тэ прикрыл за ними дверь и Гук торопливым шепотом начал: - Юнги-хен куда-то ушел. Я не знаю куда. Тэ, я думал, что он у вас, он сказал, что скоро. Тэ, где он? - Я не знаю, Гукки, - растерянно жмет плечами Тэ, отмечая, что младший уже не зовет его с приставкой. - Юнги здесь нет. - Ну а где он может быть? - Ты не волнуйся за него, с ним, думаю, ничего не... - Да я знаю, Тээ, - перебивает младший. - Тэ, я просто должен его сейчас видеть, я должен сказать ему кое-что очень важное. Я думаю, он сам от меня это услышать хочет. Скажи мне, где он, Тэ, пожалуйста. Но Тэ лишь качает головой. - Гукки, мне правда очень жаль, но я не могу знать, куда он ушел, - его рука гладит по плечу Чонгука, который уже опустил голову. - Прости, Тэ. Я почему-то был уверен, что ты знаешь. Я тогда пойду домой. Спасибо, Тэ, - Гук улыбается и первый выходит из комнаты, тут же сталкиваясь с Чимином, который явно подслушивал. - Так Юнги ушел от тебя, - усмехается он, засовывая сигарету в рот. - Привыкай, малец. Мне тебя даже жаль, - он хлопает младшего по плечу. - Как думаешь, может, Юнги послан нам в наказание? - усмехается тот, уходя в гостиную. Младший обувается, не дожидаясь Чимина. Он сидит на траве, слушая шум душного ветра, предвещающего ему о дожде. Пойдет дождь, да и небо все затянуло тучами. Пора уже давно, вообще-то, может, тогда станет уже попрохладнее. Чонгук сидел на этой траве, смотрел на небо и чувствовал себя опустошенным и проигравшим. Да и с чего решил он, что Тэхен обязательно должен знать? Он не обязан знать. Гук вздыхает и встает с травы. Он делает пару шагов, как слышит за своей спиной: - Гукки! - он резко поворачивается. Это Тэхен бежит к нему. Без Чимина. Гук удивляется. - Что такое, Тэ? - Гукки, - он тяжело дышит, прерывая собственное желание дышать, он говорит: - На самом деле есть одно место... я подумал, что... он может быть там, Гукки. - Где он, Тэ? - воодушевляется младший, хватая старшего за плечи. - Подожди, сейчас, - он достает из кармана что-то маленькое. Это ключ. - Это от Юнги... тьфу ты, то есть, это от комнаты Юнги. Возьми. Возможно, Юнги убьет меня, потому что я не в свое дело лезу, а я все-таки считаю... он был бы не против, если бы ты потом посмотрел... он сам хочет, наверное... ты должен посмотреть, чтобы понять его... Юнги убьет меня. Ну да ладно, я считаю, что ты должен взять, возьми, - он отдает ключ младшему. - Слушай меня внимательно, лучше запиши, потому что там заблудиться легко, я сам знаю только по рассказам, поэтому ты, скорее всего заблудишься, я ошибусь где-то. Но ты все равно запоминай. Записывай... К указанному месту Гук добирается только поздно вечером, он думает, что если Юнги здесь и был, то уже уехал. Это вообще странное место, он что, в лес по грибы собрался? То место, которое назвал Тэ, было за городом. Он сказал, что раньше это место было жилым районом, но после всех сселили. Теперь это просто заброшенный зеленый участок, которым когда-то всерьез хотели заниматься, но потом забросили эту идею. Уже начинало темнеть, когда парень расплатился за такси. Вообще, водитель с недоумением проводил того взглядом, счел младшего ненормальным. Он предупреждал его, что, мол, "если ты мальчик не местный, то скажу, что это больше не жилой район, там никто не живет", но Гук вежливо продолжал повторять, что знает и что именно туда ему и нужно. Наверняка его приняли за нездорового молодого человека, занимающегося противозаконными делами, возможно, за наркомана, возможно, за потенциального самоубийцу. Водитель не сводил глаз с него всей дорогой, готовый вызвать патруль в любую минуту, но ничего такого не случилось, поэтому водитель не имел на то оснований. Гук увидел, что рядом с этим лесом, между редких деревьев, стоит черная BMW и у него мурашки по спине пробежались. Тут есть кто-то еще? А что если этот кто-то уже встретил Мина, а встречать его не было в планах? А если Мин стал невольным свидетелем чего-то, что видеть не стоило? Парень сглотнул, у него сердце бешено колошматило. Он судорожно считал шаги, но сбивался, поэтому был не уверен, когда дошел до сотого шага, чтобы повернуть налево. Он блуждал мимо этих деревьев, ища вокруг какие-нибудь указатели, но кажется, все больше и больше терялся. Уже совсем стемнело, он пользовался телефонным фонариком, ища хоть что-нибудь. Ему было не страшно заночевать здесь ночью, ему было страшно прийти поздно. Он ведь действительно начинал бояться все больше, но темпа шагов не сбавлял. И так, блуждая около полутора часов, парень абсолютно случайно натыкается на чьи-то следы. Следы. Он сомневается, что сюда ходят все, кому не лень, да еще и регулярно. Он выбирается с помощью этих следов. Он выбирается из леса, а его взору предстает заброшенная детская площадка. Начинает накрапывать слабый дождичек. Гук жалеет, что не надел толстовки, так как и ветерок становится совсем зябким. Вокруг разбросаны редкие доски, которые когда-то давно наверняка были домом. Две качели, лесенка, лавочка, поросшая зеленью. Все здесь было убито, словно давно убито. Здесь был яркий пример того, как природа пожирает цивилизацию, еще пару лет и от нее и следа не останется. Чонгук замедляет шаг, его мутит, он весь промок от пота, да и еще этот холодный ветер с дождем. Он добирается до одной из качелей и находит надпись на ней. "Здесь был".., а кто был неизвестно, потому что краска в этом месте опала, высушившись на ярком солнце. Хотя что-то подсказывало, что тот, чье имя здесь было написано, совсем недавно уничтожил улики своего присутствия. Снова ускоряется пульс, а на глаза Чонгука попадается дорожка из камня, так же поросшая травой. Он решает идти по ней. Он понимает, что зря, но все-таки зовет. Он зовет Юнги по имени. Эта дорожка спускается вниз до тех пор, пока Гук не натыкается на огромную яму. Он наводит на нее свет и понимает, что это высушенный бассейн, а там, в самом углу сидит человек. Мин Юнги. Гук резко бросается со всех ног, со всех ног к нему. - Юнги, ты в порядке? - кричит он, ища спуск. - Юнги? - и Мин отзывается на его голос, он, кажется, в порядке. Юнги идет к той лесенке, что являлась когда-то спуском в бассейн, указывает на нее. Чон за несколько секунд до этого, зажав телефон в зубах, прыгает вниз самостоятельно. Ударяется коленом, но очень быстро встает на ноги и бежит на густую тень Юнги. Глаза все еще не привыкли к темноте. Все происходит так быстро, так быстро бьется его сердце. С Юнги все в порядке. Он крепко обнимает тело старшего, прижимая к себе. Он чувствует себя родителем мальчика-подростка, который ушел из дома под влиянием первых волн юношеского максимализма. Однако нет, это Юнги старше, а Чонгук повел себя глупо. - Ты тут что, ночевал что ли? - спрашивает Гук, все еще прижимая к себе Юнги. Юнги слышит как громко и часто бьется сердце, как часто вздымается грудь, к которой его так страстно прижимают. Он вздыхает лишь устало, выплевывая дотлевающую сигарету изо рта и тоже обнимает Чонгука. - Ночевал. Совсем терпения нет, да? Сказал же, что скоро приду. Нет, ты и сюда за мной поперся. А если бы ты не выбрался оттуда? Я бы тебя не нашел, потому что не знал, что ты здесь. А как обратно, пешком? Связь здесь не ловит, дурень, - все это как простая констатация факта, без злости. Юнги сейчас не злится. Он спокойно гладит младшего по влажным волосам. Юнги чувствует себя как никогда спокойным и свободным. Он отстраняется, отходит от Гука на пару шагов. - Отойди, я хочу попробовать закурить, если этот ебучий дождь позволит, - Гук делает всего шаг назад. Юнги пытается-пытается, у него ничего не получается и он со злостью швыряет сигарету и наступает на нее. Мин стоит спиной к Гуку. У него тоже начинает промокать одежда. - Все из-за тебя, Чонгук. Такая история, что хуй начнешь ее, - усмехается Мин, гуляя вокруг, переминается с ноги на ногу. Смотрит в ключицы, на узор футболки, куда угодно, но не в лицо младшего. - Классно так получается, правда. Кому рассказать, никто не поверит, - плечи подрагивают. - Я лучше всех играл, я был лучше всех. Меня звали учиться в Европу. Та фотография, которую показывал тебе Тэ... я там должен подписать одну бумажку важную и уехать навсегда. Но я не подписываю, Гук. Знаешь почему? - он поворачивается к младшему снова. - Потому что я ебаный гордый ублюдок, который решает, что он лучше всех и вся, - голос Юнги становится тише. - Решает, что никуда не уедет, пока не сделает каждого, кто претендует на звание "пианиста", хотя это вовсе не обязательно было делать. Остался, потому что хотел смотреть на всех и каждого со своего высоченного пьедестала, что собирался воздвигнуть своими руками. Хотел одну большую, нет, огромную привилегию на все. Гордость и тщеславие помешали мне поставить свой сраный крестик над предложением. А меня никто не остановил, папаша поощрил только мое желание ткнуть лицом в грязь каждого талантливого ребенка страны. Чонгук, я правда любил искренне, я любил сильно, невероятно, это единственное сильное, что во мне было, Гук. Я любил играть, инструмент был моей жизнью, я ничего не знал кроме этого инструмента. Понимаешь, когда под своими пальцами я чувствовал клавиши, я чувствовал, что сотворяю что-то невозможное. Меня настолько поражала чистота хорошо настроенного фортепиано, настолько я был поглощен всем этим, настолько сильно, что это сожрало меня. Я окунулся с головой в это дерьмо, которое называется "искусство". Человек пропадает, Гук, когда начинает связывать свою жизнь, всерьез связывать с творчеством. Оно требует к себе или равнодушия или всего тебя. Можно или "да" или "нет", больше никак. Я начал играть с пяти лет, это ужасно увлекло. Я наизусть знал сотни полифоний, прелюдий, этюдов, ноктюрнов, я мог выбирать что-то для своего настроения. Я всегда играл, я чувствовал намного больше, чем сейчас. Весь я был там, меня не было, была эта игра, игра, игра, звуки, извлекаемые мною из черного и белого. Как сейчас помню ту самую дрожь, когда играл в последний раз. Это была соната №8, Бетховен, до-минор. Я больше не смог сыграть. Я больше ничего не играл. Выигрывая конкурс за конкурсом, получая очередное гран-при, получая призвание и восхищенные взгляды взрослых, тринадцатилетний Мин Юнги просто сошел с ума. Любовь и желание в нем взяли верх над человеком. Я чувствовал свое превосходство и любил себя за то, что испытываю такие высокие чувства. Я добрался практически до самой вершины. Не было человека в культуре, что не знал моего имени. Обо мне писали газеты, помню как сейчас - "УПОРНАЯ РАБОТА ОТЦА-ТИРАНА ИЛИ НЕИСТОВЫЙ ЮНЫЙ ГЕНИЙ?" - гласили заголовки газет. Меня никто не заставлял. Это было мое желание. А если тогдашний Мин Юнги чего-то хотел, то он обязательно это получал, - Мин выдыхает, снова берет воздух и продолжает. - Гук, все правда из-за тебя и я даже не знаю, хорошо это или плохо, что ты избавил меня от гордыни и самозабвенной любви к себе и своему таланту, но заставил расстаться с любовью искренней навсегда? Я не знаю, правда. А хуй тут разберет вообще что происходит? Правильно? Ты не помнишь меня, а я тебя помню. Мне тогда было шестнадцать, это должен был быть мой последний конкурс, последний чертов конкурс, откуда я собирался забрать очередную награду, очередной здоровенный кубок, что больше меня по размеру и в ширь и в длину. После я должен был уехать, билеты были уже на руках, я знал, какая из секретарш моего отца поедет со мной, знал, на какой улице буду жить, чем позавтракаю завтра. Я знал свой график на шесть лет. Я уже отыграл "Нежность" Шопена и шел из уборной, вытирая руки влажной салфеткой, как знаешь что? Передо мной стоял какой-то мелкий пацан, вовсе не из моей категории, на одну младше. Я решил посмотреть на него, послушать, что же он будет играть. Вторым творческим номером являлось собственное произведение, импровизация. Разрешалось начинать с любого известно произведения классиков, но должны были перейти в... - Мин улыбнулся, потому что увидел в темноте пристальный взгляд Гука, хотел подойти, но остался на своем месте. - А, так вот. Я остановился за одной из-за кулис и тут началось. Тот мелкий начинал играть Мендельсона "Песню без слов №32", увлек мое внимание. Я слушаю, вслушиваюсь и понимаю, что этот сопляк начинает делать меня. Он играет, играет так, как никогда не сыграть мне. То попурри, что я намешал заранее дома, ни в какое сравнение не шло с тем, что исполнял тот мелкий, который кое-как доставал до педалей ногой. Его тело извивалось, локти его, запястья, все в нем жило музыкой, он весь был музыкой, то, что он делал из Мендельсона я не слышал никогда, ни до того, ни после. А знаешь что забавно и интересно? - Юнги улыбается своей самой ослепительной улыбкой, что и в ночи сверкает. Он снова пытается закурить, но дождь нарастает, теперь они безнадежно промокли. Чонгук понимает, что Мин говорит уже в разы громче, чтобы перекричать этот дождь. - Чон Чонгук, это был ты. Начался жуткий ливень. Юнги подошел к Гуку в плотную и громко произнес, приближаясь к его уху: - Пойдем, тут есть беседка, - и Гук крепко схватился за руку старшего. Он держал ее крепко не потому что вокруг было темно, а потому что просто так. Юнги отпустил руку тогда, когда надо было залезть по лестнице вверх. Он подождал Гука и снова взял того за руку. Юнги, несмотря на ночь и ливень, прекрасно ориентировался вокруг. Они шли и шли, Гук думал, что эта дорога не кончится никогда. Однако она, вопреки его ожиданиям, все-таки кончилась. Они вошли в просторную беседку, наполовину поросшую травой. Юнги практически сразу снял с себя футболку, прилипшую к телу и хорошенько выжал ее. Гук повторил то же самое. - Вообще, мне здесь нравилось. Тут летом здорово, даже не так жарко как в городе. Просто ты, наверное, уже знаешь, что здесь был жилой район. Снесли здесь все, а нихуя не построили, как хотели. - А что хотели здесь построить? - Что-то вроде домов сиротам. Не помню, если честно. Может, вообще что-то другое. Гук кивнул, кивнул сам себе. Они сели с Юнги на деревянный полик, напротив друг друга. Гук первый потянулся к руке Юнги, а Мин первый коснулся кончиков пальцев. - А я помню тебя, Юнги. Я узнал тебя практически сразу. Помнишь, когда ты спросил меня про квинтовый круг? Я тогда узнал. Знаешь, вот забавная вещь. Несмотря на то, что я участвовал там, мне ничего не присудили, да и я не расстроился. Я не чувствовал ничего подобного к музыке. Я просто умел играть и участвовал от скуки. Сейчас я ничего не вспомню, уверен. Но я не жалею об этом, - Юнги перебирает холодные пальцы младшего. - Что с тобой дальше случилось? - После твоего выступления я замер как вкопанный. Меня мутило и голова болела, но я вышел, потому что еще теплилась надежда на что-то. Я поклонился и внезапно понял, что все звуки и запахи, которые меня окружают: шепот с последних рядов, переговоры участников за кулисами, запах чьего-то пота, перебитого дезодорантном, отголоски твоей импровизации в воздухе - все сдавливает меня. Я поднялся, увидел лица этих людей, перед которыми мне предстояло опозориться, и у меня вспотели ладони, тошнота подступила и я упал. В обморок упал, - усмехается Мин. - От страха, которого раньше я не испытывал никогда. Я испугался так сильно только раз. После на публике я больше не играл. Играл для себя, но все было не то. Я хотел повторить ту импровизацию Чон Чонгука, но не повторил, мне в этом не могли помочь и лучшие учителя. Я стал все время проводить с парнями, которые знали мою историю, которые меня не жалели, были со мной сами собой. Правда, где-то в глазах был у них отпечаток грусти. Жалел лишь Чимин. Он полюбил меня из-за жалости, полюбил ту мысль, что станет моим спасителем и я отвечу ему тем же. Но все сложилось не так. Конечно, не стану отрицать, что пользовался им как полотенцем, когда надо вытереть руки, но он, как ни странно, сам получал от этого удовольствие. Он думал, что я все вымещу на нем, потом одумаюсь, признаюсь в любви до гроба, а он будет великомучеником при жизни. Но, как видишь, все опять сложилось не так, как думал Чимин. Это его тайные желания, он сам не знает, наверняка. А сейчас ходит злой, недотраханный, от друзей отгородился, считает, что есть только Мин Юнги. Он любит страдать. Ему нравится, что он болеет мной и что он никуда не денется от этого. Но. Я никогда его не ненавидел, как говорит он. И никогда его не любил, как думаешь ты. Просто одно время он... понимаешь, он меня к себе тянул сильно, я сам не заметил. Просто я перестал практически думать, перестал... ай, блять, к ебеням все, - вздыхает Юнги. Он достает сигареты и понимает, что они насквозь промокли. - Расскажи мне до конца все, - просит Гук, не отводя от Мина взгляд. Юнги молчит, тоже смотрит на Гука и, вздыхая, говорит: - Что ты хочешь? Услышать прямым текстом, что мы несколько лет подряд просто ебались и в мою комнату никто не заходил кроме Чимина? Так да, так и было. Что еще хочешь? - На самом деле нагнуть хена, но не сейчас, - Юнги улыбается лишь уголком рта. Неудачная шутка. Просто Гук растерялся, поэтому ляпнул не подумав. - Теперь я скажу, наверное. Мне же тоже надо что-то сказать, поэтому... - О, нет. Можешь не говорить, я не умру, если ты не скажешь. Правда. Заткнись лучше. - Ну уж нет, дай мне сказать! - Юнги закрывает рот Гука холодными ладонями. - Нихуя. Гук кивает и Юнги отпускает его рот. - Лучше иди сюда, холодно, - равнодушно говорит Мин, укладываясь на пол и протягивая младшему руки. Гук укладывается на него сверху, аккуратно просовывая колено между его ног. - Может, штаны тоже стоит снять? Липнут к телу, неудобно. - Как хочешь. - Я как ты. - А самому? - Нет, я как ты. - Я не хочу. - Тогда и я не хочу. - Отлично. - Отлично, - тела что у Гука, что у Юнги холодные, а дождь и не думает заканчиваться. Гук закрывает глаза. Он действительно сразу узнал Юнги. - Юнги? - М? - А почему ты сразу мне не сказал, что помнишь меня? - Потому что мне стало интересно, какой человек сделал меня, показал мне свою собственную трусость. - Да? А какой я? - как-то гордо выдает младший. - Такой же трус ты. Как и я трус. Как и все трус. Я знаю, как тяжело это слышать каждому человеку, но ты, Чонгук... в тебе нет ничего особенного, ты как все, - и его рука зарывается в волосы Гука. Гук чуть привстает и мягко целует Мина в щеку, переползая плавной цепочкой вниз. - Как и все, - тихо повторяет он. - Знаешь, я сегодня вспомнил про тот маяк, который ты говорил... а еще знаешь, что означает эта надпись? Она обо мне, - Гук показывает на один из мокрых браслетиков, которые постепенно начинают высыхать. - Что там? - "Этот свет никогда не погаснет" - сказал мне Намджун на тех выходных. И я подумал, что я, может быть в некотором роде очень даже особенный... - Нет. Просто ты любишь себя. - Подожди, дай я закончу. Я подумал, что твой свет совсем близко, Юнги. Я думаю, что ты прав был, когда сказал, что он у тебя под носом, - и Гук спускается чуть ниже на уровень подбородка. - Юнги, я под твоим носом. Я это хотел тебе сказать, я подумал на тот момент, что это очень важно. Юнги, это было важно, я не зря бежал к тебе? Юнги смеется своим разбитым колокольчиком, закрывая глаза руками, а затем этими же руками крепко обнимает Чонгука, который разрушил ему всю жизнь. - Полнейший бред. Но это смешно, повеселило, так что будем считать, что не зря. - Юнги? - Что? - А я замерз. - Ну побегай. - Ну, вообще-то, нет! - возмущается он. - Я хотел снять с тебя джинсы и поцеловать твои крохотные, просто крохотулечные коленочки! - Гук слезает со старшего и строит пальчиками сердечки, посылает ему воздушные поцелуйчики. - Совсем гондон? - у него подрагивает голос. Гук смеется и снова придвигается к старшему. - Просто я хочу тебя поцеловать, Мин Юнги-хен. И я не знаю, у меня внутри какое-то воодушевление, что ли, - Гук совсем тесно прижимается к Мину, к его слегка потеплевшему телу. Юнги принимает его. - Оставь его себе, мне оно не надо. - Воодушевление-то? - Его. - Я могу тебе что-нибудь дать? - Только тишину, - выдыхает Юнги в ключицы младшего. И младший больше не спорит, потому что лишние силы находят более полезное применение им. Гук заваливается на Юнги, целуя его все глубже и быстрее. Тела их практически мгновенно согреваются. Старший даже сам не замечает, как с него уже сняты джинсы и младший бережно целует его колени. - Ну и какого хуя ты... - Я прошу прощения. Прости меня. Да, что я жизнь тебе поломал, за это прости. Мне жаль. Но если бы ты нет... то мы и не встретились бы. Просто прости. Можешь не прощать меня, Юнги. Я хочу, чтобы простил, но и понять могу, потому что за такое прощение просить даже бесстыдно, - он поднимается чуть выше, метя к бедрам старшего, целуя внутреннюю сторону, специально еле касаясь губами. Там, вокруг них, по-прежнему идет дождь. Но его уже не слышно. Его словно нет. Чонгук касается губами влажной от дождя ткани трусов старшего. Юнги не дает ему продолжить, тянет за затылок на себя. - Я никогда не злился на тебя за это. Спасибо, что сломал мне жизнь. Спасибо. - Ты ходишь в музыкальные залы и не выдерживаешь больше пяти минут, - Гук уже свойски присасывается к шее Мина. В нем неуверенности становится все меньше и меньше. - Больше не пойду. Все осталось где-то там, пусть там и будет. Гук усаживается между ног Юнги, раздвигает собственные и вжимается пахом в пах Мина, сдержанно, но протяжно простонав на ухо старшему. Движения снова медленные, но глубокие и уверенные. - Юнги, я тебя все равно потом нагну, - это напоминает Гук Мину при всяком удобном случае. Мин уже даже не улыбается. Просто молча сжимает ягодицы младшего, вжимая в себя. Мин больше не думает, хорошо ли он поступил или плохо. Много всего случилось. Но стоит ли из-за этого так часто думать? Стоит ли возвращаться, чтобы слушать классическую музыку, которая разбила однажды сердце Мин Юнги? Кажется, не стоит. Оно прошло. Вырвав из Юнги любовь к самому себе, Чонгук вырвал и возможность любить прекрасное - музыку. Мин оказался самой красивой мелодией для Чона, так думает он. Самой такой красивой. Нет, иногда Мин Юнги даже симфонией Баха может быть, иногда кроткой прелюдией. Гук всегда видел в движениях Юнги эту музыкальность, даже в том, как он дышал была заключена своеобразная мелодичность. А что Юнги? А Юнги нет, он всегда "нет", даже когда "да", то он все равно "нет". Самый простой парень, которых миллионы и миллиарды на этой планете, которые такие же, как и все похожие между собой. Юнги видит перед собой толпу таких же серых, одетых одинаково, смотрящих вдаль, идущих одинаково, стоящих одинаково. Все серо и одинаково, а в этих рядах стоит светлый Гук, который машет ему рукой. У него цвет другой, не серый, хотя он стоит среди миллионов, таких же как и он. Среди миллионов стоит и машет ему, Мин Юнги, которого никто больше не видит, он смотрит не вдаль, а на него. Улыбается и что-то кричит, у него шнурки развязались, а он из толпы этой вырывается и бежит, а ведь не падает даже. Вырывается из толпы. Возможно, вот что имел в виду Юнги, когда говорил о своем маяке? Возможно, именно такой и была вся история самого заурядного соседа со второго этажа? Несговорчивого и таинственного. На самом деле тоже такого же, как и все. Возможно, именно этот свет никогда не погаснет? Не погаснет для Мин Юнги.