моё море

Чонгук не знал, когда это началось. А жаль. Было бы здорово однажды утром проснуться и подумать: «должно быть, я люблю Мин Юнги». Сначала Чонгук просто хотел подружиться с угрюмым соседом по парте, а потом, как говорил Хосок, всё пошло по пизде. Учащённое сердцебиение, недостаток кислорода в лёгких, разряды электричества, снующие вдоль позвоночника, и от крутого перца Чонгука осталась лишь робкая тень, смущёно мнущая края пиджака. Многие считают Юнги классным. Ещё бы — гоняет на мотоцикле, красит волосы в разные цвета, курит прям на территории школы, приходит на уроки, когда ему вздумается, и всё это без каких-либо проблем с администрацией. Ещё он дерётся с яростью гималайского медведя и любезно покупает выпивку всем желающим, потому что единственный совершеннолетний на всю компанию. И, кажется, только Чонгук видит нечто большее за аурой бронепоездного похуизма — искусственную маску, а под ней ещё и ещё, и так до бесконечности, потому что нет ничего внутри: пустой он, как мыльный пузырь, разве что мутный, да на солнце не переливается. Что ты такое, Мин Юнги? Чонгук задаётся этим вопросом каждый раз, задумчиво глядя на соседа по парте. Юнги для него - клубящаяся тьма на дне глаз, волосы, меняющее свой цвет стабильно раз в месяц, едва заметный акцент, резкий запах парфюма, трепет ресниц и мириады фенечек на тонком запястье, ловко скрывающие от чужих взглядов кружево белёсых шрамов. Откуда ему, глупому, знать, что у Юнги внутри бездонная пропасть — камень кинь и считай секунды до столкновения с землёй (Юнги до сих пор ждёт). Корея опостылела в первые два дня и с тех пор бесит неимоверно. Пустоголовые школьник роятся вокруг, словно пчёлы, а Юнги лишний на этом празднике жизни, и хочется уши зажать руками и выть, раскачиваясь из стороны в сторону. Потому что слишком. Потому что и не человек уже вовсе — чёрная дыра, затянутая в школьную форму, и каждое утро приходится заново вспоминать собственное имя, которое теперь не больше, чем набор звуков. И каждый порез на запястье — очередной прожитый день: только так Юнги вспоминает, кто он есть (маленький напуганный мальчик, хватающий пальцами пустоту). И это больно, правда, больно, в свои неполные девятнадцать оказаться зловонным, гниющим зомби с одной лишь установкой: дожить до весны. Главное, не уточнять, до какой из. Весной штука в груди Юнги, та самая, что скована льдом, оживает и начинает трепыхаться. Ему снова десять лет, и он спешит домой после продлёнки, беззаботно размахивая пакетом с кроссовками, а с неба на него мёдом льётся солнечный свет, и ветер бросает в лицо запах весны: цветущей сакуры и нагретого солнцем асфальта… Всего на миг, на пару жалких секунд, он снова чувствует себя  ж и в ы м. День за днём он старательно меняет маски: с учителями смущённо опускает глаза, криво ухмыляется среди парней, грозно скалится во время драки, с интересом слушает проповеди брата и время от времени даже пытается улыбаться — получается, правда, жуть редкостная: чёрные дыры не улыбаются. Холод зародился в лёгких, а позже распространился по всему телу. Реальности наслаиваются друг на друга, извиваются, как змеи. Юнги кажется, что всё вокруг него рушится, что нет, ничего больше нет, и он стоит на каменном островке, а вокруг него плещется море из лавы. Чонгук топчется возле кромки чужого моря и не решается сделать шаг: вроде и нужно отважно плыть, взбивая лаву в пену, а вроде и страшно: одно из местных чудовищ с глазами Юнги утащит на дно и сожрёт, не подавится. А ему всего семнадцать, понимаете? И хочется, отчаянно хочется, чтобы его первая искренняя влюблённость имела счастливый финал. Когда у Юнги нет сил менять маски, он прячется в дальнем зале библиотеки среди мыслей мёртвых людей (здесь он может сойти за своего). Чонгук его там и нашёл. Юнги сидит на полу, слушает музыку и самозабвенно что-то черкает в блокноте… Младший облокачивается плечом на один из стеллажей и жадно смотрит, смакуя каждую мелкую деталь. Серебристая чёлка падает на глаза, в ухе — серёжка-колечко, рукава рубашки закатаны так, что Чонгук может в волю позалипать на чужие руки. — Ты красивый, хён, знаешь? — говорит Чонгук, уверенный, что никто не услышит: здесь только он, Юнги и мертвецы, готовые поделиться с любым желающим своими знаниями о жизни. Слова срываются сами собой, у мальчишки сил уже нет держать это в себе. Да и не было никогда. Чонгук очевидный, как жираф в зоопарке, пытающийся слиться с пингвинчиками, а Юнги слепой до невозможности. Да ему и в голову это не придёт никогда, он же не двенадцатилетняя девочка, для которой хэштэг «всегеи» — жизненное кредо. Знай глупенький Чонгук, что наушник у Юнги только в одном ухе — промолчал бы. Землю б жевал, запивая серной кислотой, но никогда ничем бы себя не выдал. Между ними с Юнги что-то тонкое, хрупкое, готовое рухнуть лишь от одного дыхания. И это самое что-то вспыхивает спичкой и за доли секунд прогорает до самого основания, оставляя Чонгуку на память лишь горстку серого пепла, чтобы выл по ночам, зажимая ладонями рот, чтобы бил кулаками по зеркалу от бессильной злобы, чтобы умирал, так же, как умирал Юнги, со скоростью сотня смертей в секунду. Рука старшего, сжимающая карандаш, замирает, а изнутри парня удушливой волной поднимается мерзкая, зловонная злость. Он кривит губы в кислотной усмешке и шипит, глядя на Чонгука из-под серебристой челки: — Пидор. И в это самое мгновение море из лавы ласково лижет обнаженные ступни мальчишки.