1613. Последний год Смуты

Варшава, февраль 1613 года.       День выдался пасмурный — хотя каким еще он может быть на северо-востоке Европы в начале февраля. Солнце время от времени лениво выбиралось из-за покрывших все небо сизо-серых облаков и, прикасаясь на несколько мгновений лучом к мостовым, все так же нехотя позволяло новой тучке вновь перекрыть его. Некоторое разнообразие в эту картину вносили ярко раскрашенные дома — желтые, розовые, оранжевые, зеленые, — возведенные в начале века по приказу монарха.       По улицам Варшавы шел молодой человек в форме ополченца Посполитого рушення, темно-красном долгополом жупане и лихо сдвинутой набок шапке на голове*. Вот уже 17 лет он наблюдал за трансформацией этого города — недавно, по историческим меркам, став столицей Речи Посполитой, он быстро изменился почти до неузнаваемости. Король наверняка хотел создать отнюдь не рядовой европейский город: молодой человек знал, что тот, планируя сделать его гораздо красивее Кракова, активно занимался перестройкой. Вероятно, не только из-за того, что неплохо было разбавить и впрямь немного мрачноватый пейзаж. Сигизмунд III готовил свою новую столицу к ее будущему статусу, завоеванием которого в данный момент занимался.       Юный дворянин направлялся ко дворцу, шпиль которого уже виднелся вдалеке. Дорогу он помнил наизусть, хотя не бывал в столице уже добрых четыре месяца. Дойдя до конца улицы, он попал на небольшую площадь, подошел к воротам и беспрепятственно прошел во внутренний двор. Вещь, не доступная рядовому солдату Речи Посполитой.       Да и в целом молодой человек выглядел необычно. Его светлые волосы доставали до плеч, что было бы крайне непрактично в бою; этим он уже отличался от проехавших мимо него троих «крылатых гусар», блеск бритых голов которых с лихвой компенсировал отсутствие шлемов. Пояс с золотым шитьем, красовавшийся на юноше, сразу показывал искушенному собеседнику (а любой придворный, да чего там, первый встречный шляхтич, пребывающий во дворце, неискушенным быть по определению не может): по своему происхождению и статусу он превосходит знатнейшие роды. Увидев лицо посетителя, двое стоявших у дверей охранников, ранее получивших соответствующий приказ, не двинулись с места и проводили его заинтересованным взглядом. Вошедшим был Феликс Лукашевич.       Причиной его столь долгого отсутствия, как и непосредственным поводом для внеплановой явки во дворец, был приказ Сигизмунда. «Наконец хоть какое-то дело», — думал Феликс, не показывая, однако своего нетерпения и не ускоряя шага. Ему и впрямь давно опостылело сидеть в Кракове, изредка развлекаясь прогулками по приграничной зоне с целью сбора хоть какой-нибудь информации о том, что творилось в Московии. Причем наряду с нормальными сводками ему часто попадался откровенный информационный мусор, бывший, впрочем, весьма забавным. Но и он вскоре приелся: после услышанной в трактире истории одного гусара о том, как их от стен Москвы отогнал гигантский огнедышащий змей, Польша перестал удивляться. И еще Феликс очень надеялся, что сейчас речь пойдет именно о деле и ему не придется выслушивать от Сигизмунда очередные долгие тирады на тему «И на кого я трачу свои лучшие годы?!».       В опалу Феликс попал после сокрушительного поражения 27 октября 1612 года, когда войска народного ополчения торжественно, под колокольный звон, вступили в Кремль, двери которого Лукашевичу любезно открыла двумя годами ранее Семибоярщина во главе со Мстиславским.       Узнав о поражении своего подопечного, Сигизмунд III сильно расстроился, говорят, даже разорвал и топтал грамоты с донесением. Вызвав его на ковер (тогда походный, ибо сам монарх немедленно снялся с места и отправился исправлять досадную «тактическую оплошность»), король высказался в том духе, что если тебя куда-то отправляют во главе армии, неплохо было бы ею хоть иногда поруководить. И здесь он попал по больному. Потрогав еще не затянувшуюся царапину на щеке и вспомнив битву с Иваном на городской стене, Феликс резко возразил, что он не нянька, что в таких случаях в городах оставляют наместников, и что гарнизонам не следовало распускаться и каждый день напиваться до невменяемости. Ну, а поскольку они это и делали — вот результат, получите, распишитесь. От такой наглости король окончательно рассвирепел и велел своему подопечному «убираться с глаз долой», что тот выполнил незамедлительно и даже с некоторым облегчением.       И вот, спустя 4 месяца, Польша вновь стоял перед своим королем — изящным, но уже чуть располневшим человеком средних лет с холеной бородкой клинышком. Он сидел за столом, подперев подбородок рукой, словно бы не замечая вошедшего. Тот еле слышно фыркнул, но учтиво снял свою черненькую шапку и поклонился. Реакция не заставила себя ждать. — Слышал ли ты новость? — отстраненно и как-то буднично начал Сигизмунд, устремив взгляд поверх плеча Феликса, — В Московии выбрали нового короля. — Царя, — поправил Польша, не удержавшись, но высочайший собеседник внезапно остался равнодушен к этому маленькому демаршу. — …Скоро они станут совсем как мы**. Уже становятся. Это неплохой знак. Значит, два года прошли не зря.       «Ага, пытаетесь оправдаться за потраченные зря силы, » — подумал Лукашевич, чувствуя, как в груди поднимается некоторое злорадство, — ведь и войска Сигизмунда, только несколько дней назад вернувшегося в Варшаву, потерпели поражение под Волоколамском. Москва, в жителях которой еще со времен освобождения далеко не угас боевой дух, оказалась не по силам и ему. Да и декабрь — не самое лучшее время для военных походов, особенно в Московию. Разозлили они Ивана. Ой, разозлили. А в таком состоянии с ним связываться опасно. Впрочем, он, похоже, остепенился. Вон, босса себе подыскал, наконец. — И кто же это? — намеренно небрежно спросил Феликс. — Некто Михаил Романов, 16-летний юнец. — Из благородных? — Из бояр. Ты удивишься, но ты и сам его знаешь, — хитро ухмыляясь, сказал Сигизмунд. — Ни разу не слышал, — мотнул головой Польша. Память на лица у него была отменная. — Ну, не напрямую, конечно. Помнишь переговоры под Смоленском? — Насчет Владислава? Конечно, такое не забывается, — Феликс поморщился: ему было досадно, что королевича в 1610 так в итоге и не удалось окончательно посадить на московский трон. Переговорщик с российской стороны тогда заартачился, да и, будь Владислав на троне, было бы легче переложить часть ответственности за поражение на него. Хотя какая там ответственность, в пятнадцать-то лет. И чего Ивану не понравилось? Променял одного юнца на другого. — Тогда ты наверняка помнишь главу их посольства, Филарета! — Да, но он и в те времена был далек от шестнадцатилетнего возраста… — Так он — его отец! — победно поднял палец вверх Сигизмунд, — И он уже… Когда ж это было, года два назад***… С тех пор у нас в казематах и обретается. Феликс кивнул, все еще не до конца понимая, к чему клонит босс, и вопросительно уставился на него. — Что киваешь?! Головой кивает он! — неожиданно в сердцах воскликнул король, стукнув ладонью по столу, — Головой думать надо! Ты понимаешь, что это козырь в наших руках? Феликс, ты что, совсем завоевался, совершенно забыл про политику?!       К вспышкам гнева начальства Лукашевич давно привык, а потому лишь уточнил: — Необходимо сообщить об этом новоиспеченному царю? — Правильно мыслишь. И не только сообщить, — подался вперед Сигизмунд, — Нужно ему… Предложить нашу, гм, всестороннюю помощь в управлении. В государстве неспокойно, положение его непрочно, опыта никакого, — наверняка ему нужен будет мудрый наставник. А вокруг бояре, которые сегодня с теми, завтра — с другими. С его стороны не потребуем ничего ценного, сам понимаешь, нечего брать из пустой казны; нужно будет лишь его честное слово. — А если он не согласится? — с сомнением изрек Феликс, — После всего, что было между нашими странами, согласится ли он признать вас регентом, пусть и неофициально? Король откинулся на спинку стула: — Юнца всегда можно переубедить, в этом возрасте даже государи еще иногда верят тому, что им говорят окружающие. А если будет упорствовать — у нас всегда есть упомянутый уже мною козырь. — А Брагинский? — Что «Брагинский»? — вновь вспылил Сигизмунд, — Брагинский больно много воли взял на себя за последние годы, вот что! Какое он имеет отношение к предстоящему разговору? — Прямое. Ведь Михаил… — Довольно! — в ажитации король прорвал пером лист и отшвырнул его в сторону, — Ты придешь к юнцу и изложишь наши предложения. А Брагинский… Что ему скажет его государь, то и будет делать! И тебе тоже неплохо было бы иногда вспоминать об элементарном почтении! Как будто я для себя стараюсь…       «Только не это. Только не снова», — подумал Польша и моментально сменил тему, изобразив на лице учтивость и смирение: — Так когда мне отправляться? — Немедленно. Да, и пойдешь не один, а в составе отряда. Я сообщу командиру о задании.       Командиру?! То есть он, Феликс Лукашевич, — даже не командир отряда?! Отряда? Похоже, недоумение столь явно отразилось на его лице, что Сигизмунд поспешил его успокоить: — Ну-ну, не обижайся. Путешествовать будешь incognito, — красивое слово, не правда ли? — однополчанам будешь известен лишь как высокопоставленный переговорщик. Зачем нам ненужные мелкие интриги, тем более что, как показал опыт, выпутываться из них ты не мастер.       Понятно. Все еще недоволен. Злится из-за Москвы. — Тебе все ясно? — мягко спросил король. — Да, — коротко ответил Польша, — А кто останется вместо меня? — Думаю, твой коллега из княжества Литовского присмотрит за хозяйством, пока ты будешь заниматься этим маленьким поручением, — улыбнулся Сигизмунд. — Я все понял. Наияснейшему пану желаю здравствовать, — Феликс еще раз махнул шапкой, слегка поклонившись, и удалился.       Что ж, задание ему дали. Это хорошо, но все же на душе было неспокойно — и не столько потому, что король при встрече был язвителен более обычного. Не по нраву было то, что в ближайшее время, — в этом Лукашевич был убежден, — ему вновь предстояла встреча с Иваном Брагинским. __________________________________________________________________________________________________________       * Жупан — старинный польский суконный полукафтан. Мегерка — традиционная войлочная шапка, часто использовавшаяся как часть обмундирования в армии Речи Посполитой.       ** Форма правления Речи Посполитой — выборная монархия. Король пожизненно избирался на свою должность польским сеймом. Сигизмунд проводит параллель между сеймом и Земским собором, который также был сословно-представительным органом. Однако избрание на престол Михаила в 1613 году было именно исключением, а не правилом, поэтому считать эти органы управления идентичными было бы не совсем верно.       *** Федор Никитич Романов, после пострижения в 1601 году известный под именем Филарет, участвовал в переговорах с Сигизмундом в Смоленске и был взят в плен в 1611 году.