1613. Последний год Смуты

14 марта 1613 года. Кострома, Ипатьевский монастырь.       Дверь кельи отворилась, и в нее, пригнувшись, вошел Феодорит, архиепископ Рязанский. Глава посольства Земского собора выглядел радостно, но одновременно на лице его изображалось беспокойство. Нет, он не боялся, что новоизбранный государь откажется принять решение Собора. Посла беспокоила реакция его матери, известной своим очень чутким отношением к душевным метаниям Михаила, а их, как мог по опыту судить умудренный годами архиепископ, было предостаточно.       Весть о его избрании уже должна была достигнуть Костромы: хотя до недавнего времени посланники и сами не знали, где находится новый государь, грамоты с этой вестью были заблаговременно разосланы по многим городам, и вот вчера поздним вечером им посчастливилось застать юношу в Ипатьевском монастыре, и он велел им быть у себя на следующий день утром.       И вот 14 марта, дождавшись, пока солнце взойдет повыше, Феодорит во главе торжественного крестного хода подошел к монастырским воротам, но никого за ними не застал. Смутившись, он подозвал к себе нескольких приближенных из посольства, и они двинулись к монашеским кельям.       Похоже, его ждали. С лавки поднялся немного худощавый для своих лет кудрявый юноша с большими, умными и внимательными глазами. В углу, почти незаметная в вечной полутьме кельи, стояла женщина в темной монашеской одежде. Михаил ждал, напряженно вцепившись в угол стола. Феодорит поборол нежданно накатившую и совсем несвойственную его возрасту робость, поклонился юноше и, прочистив горло, начал: — Здравствуй, Михаил Феодорович. Всяких чинов всякие люди бьют челом, чтобы тебе, великому государю, умилиться над остатком рода христианского…  — Государю?! — воскликнул, не дослушав, юноша, и голос его надломился. Он в панике взглянул на мать и отшатнулся от архиепископа, сделавшего попытку подойти чуть ближе, – Так, значит… — Собор избрал тебя. По народному наказу быть тебе великим государем… — Почему? — со слезами на глазах воскликнул мальчик, — Почему именно меня? Они не должны были! Я долго думал, я не хочу, не смогу! Матушка! — он кинулся к стоявшей в углу инокине и, обняв ее, затрясся от плача, — Почему, почему? … — Ты не прогневайся, посол, — начала Марфа, и голос ее прозвучал твердо и решительно, — Но сын мой еще в несовершенных летах, у него и в мыслях нет такими преславными государствами управлять. А если и уговоришь его, то я благословения своего на царство не дам. Феодорит, не ожидавший такого, даже замялся и, собираясь с мыслями, продолжал бормотать слова из наказа: — … принять под свою государеву паству, под крепкую высокую свою десницу… Право, Михаил Феодорович, как же народ наш без порядка оставить можно? Только твердою рукою его и можно навести… — Откуда же возьмется такая рука? — с горечью откликнулась Марфа, — На Московском престоле и прирожденному государю удержаться невозможно. Сейчас умоляете, слезно просите, а ведь приведете моего Михаила, как агнца на заклание, разорвут его бояре, ибо все они клятвопреступники и казнокрады.       Беседа продолжалась в том же ключе еще минут сорок. Говорили, в основном, взрослые. Успокоившийся, но грустный и подавленный Михаил сидел на лавке и слушал. Насчет того, что правления государствами у него «и в мыслях нет» Марфа, конечно, слегка слукавила: они не давали покоя юноше уже последние недели полторы и мучили бессонными ночами. Еще даже не зная о своем избрании, он терзался от сознания надвигающейся ответственности, принять которую страшился. Но вечно, когда мальчик уже готов был прийти к печальному, но успокаивающему своей определенностью выводу: «Не смогу» — внезапно просыпалось и начинало назойливо биться сомнение: «А почему нет? Что мне мешает?» — и вновь начиналось мучительное шествие аргументов и контраргументов, которое он так хотел и не мог прекратить.       Сдавшись под напором Марфы, вконец расстроенный Феодорит вышел из кельи на крыльцо, все еще комкая в руках шапку. Товарищи бросились к нему и моментально все поняли. — Отказывается, — качал головой архиепископ, — Уж как я его ни уговаривал, Христом Богом молил, один у него на все ответ: «Не хочу» да «Не сумею». И матушка Марфа благословения не дает. — Отец Феодорит, — раздался прямо над ухом старика звонкий голос, — Дозволь мне с ним поговорить. Архиепископ искоса посмотрел на говорившего и только махнул рукой («А, иди!»). Тот не стал терять времени и ловко нырнул в оставшуюся приоткрытой дверь.       Стоявший в одиночестве у окна Михаил (мать отлучилась с минуту назад посмотреть, что творилось у ворот) удивленно повернулся к вновь пришедшему. Он был полной противоположностью Феодорита: высокий, худой молодой человек со светлыми, почти пепельного цвета волосами. Вошедший улыбнулся, а мальчику редко случалось в последнее время это видеть. Почувствовав странную симпатию к незнакомцу (Михаил обычно недоверчиво относился к тем, кого не знал: годы гонений на его семью научили не идти на контакт с чужаками*), он начал: — О. Здравствуйте. Вы тоже из посольства? — Можно и так сказать, — ответил собеседник, протягивая руку, — Будем знакомы. Иван. — Михаил… — ответил мальчик, с удовольствием ответив на рукопожатие: до этого почти никто из старших не здоровался с ним таким образом, — Хотя вы, наверное, знаете. Тоже будете уговаривать? — Да я просто поговорить, считай, пришел, — сказал Брагинский, присаживаясь на лавку, — Мне непонятно. Вот народ тебя выбрал. Почему ты отказываешься? Может, еще подумаешь?       «Да он регулярно не высыпается, — подумал Россия, заметив круги под глазами мальчика, — Отсюда и нервы… Но наверняка его отказ чем-то обоснован, он явно не капризен — капризные перевелись еще в первые годы Смуты …» — Я уже достаточно думал, — моментально вспыхнул Михаил, который уже не выносил разговоров на эту тему, — И решил: не справлюсь. Не в моем возрасте управлять страной, сил не хватит, да и умения. Да и права матушка — сметут бояре с престола, если что им не по нраву… — А что, неужели умение управлять определяется возрастом? — прищурился Иван, — И когда это бояре диктовали государю, как страной управлять? Вот, например, Иван Васильевич был помазан на царство в 16 лет, а бояре при нем ой как сильны были: Бельские, Шуйские, Глинские — да их борьба была не слабее нынешней! И что же, скажешь, слабым царем он стал?       Михаил усмехнулся и покачал головой, а Брагинский продолжил: — Владимир Мономах с 13 лет в военные походы с отцом ходил. Великий князь Александр Ярославич в 18 лет уже дружину на вторгнувшихся в северные земли шведов водил, и за победу получил прозвище «Невский». А ярл Биргер, заметь, был чуть не в два раза его старше! — Но они все рюриковой крови! — всплеснул руками подросток и посмотрел на Ивана так, словно тот не понимал очевидного, — А какое я к ним имею отношение? Седьмая вода на киселе**. Есть среди претендентов и познатнее меня.       «Здрасте, приехали! Родословная ему не угодила! Кто, интересно, ему такую теорию подсказал?» — Были и познатнее, — согласился Иван и с сарказмом прибавил, — Что же, может опять кого-нибудь Шуйских выбрать? Попытка — не пытка, авось и смогут? Если строго рассудить, царь Василий имел права на престол даже больше, чем в свое время Годунов. — Вы знали Годунова? — удивился Михаил, помнивший времена царствования Бориса лишь по рассказам матери, которая любила, предостерегая его, рассказывать об опале семьи.       «А ведь он ненамного старше меня», — думал мальчик, внимательно вглядываясь в собеседника, — Ему должно быть около двадцати, не больше». Единственное, что делало Ивана старше и очень диссонировало со всем его обликом, — страшная усталость, читавшаяся в его глазах. Она характерна для взрослых людей, много повидавших в жизни. Хотя… 20 лет — значит, родился уже во время Смуты, значит, воевал, — может, даже, освобождал Москву. Тут и постареешь, и поседеешь… Да и цвет глаз необычный — синий, что ли? Он бы сказал, почти фиолетовый… Но нет, это наверняка неудачный отблеск свечи, да и в келье темно, всякое может показаться. — Застал, — неопределенно ответил Брагинский, — Так что ты на это скажешь? — А то и скажу, что Годунова тоже народ на престол звал***, и что с ним потом стало?! Голод, самозванцы, бунты, и сына его Федора бояре убили! Убили ни за что, просто потому, что он Годунов! Потому что они хотели видеть на престоле Гришку Отрепьева! А ведь все его так приветствовали, так радовались, когда он согласился… Кто скажет, что через пару месяцев они не поступят так же со мной?! — Но ты — не Годунов. И давай не будем путать одно с другим, — Иван тоже начал горячиться, — Ты думаешь, Борис не хотел власти и потому в монастыре отсиживался? Очень даже хотел, и выборы должны были стать лишь символом (в основном, для бояр), знаком того, что он не по своей воле на престол идет. А тебя избрал Земский Собор — представители со всех русских земель! Тебя из многих выбрал народ, выбрал для того, чтобы ты покончил со Смутой, и если ты думаешь, что любой — любой! — взявшийся за это человек не столкнется с трудностями, ты ошибаешься! — Но… — попытался возразить Михаил, ошеломленный внезапной переменой в настроении собеседника. — Народ может не принять государя — и такое бывало, это верно, но может ли государь не принять народа? — Нет, но время… — опять начал мальчик, осознавая вдруг всю слабость своих аргументов. — Время тяжелое? — усмехнулся Брагинский, — отличный довод. Александру Ярославичу, значит, легче было, когда шведы и тевтонцы шли с запада, а ордынцы — с востока. И Ивану Великому, который с восьми лет вместе с отцом правил, а вокруг бесновались Шемяка и Василий Косой — тоже. Ладно, я так вижу, что ты принял решение и отказываться от него не собираешься. Что ж, пойду скажу об этом посольству. Он поднялся с места и пошел было к выходу, но Михаил, все это время сидевший опустив голову, вдруг вскочил и схватил его за плечо: — Подожди, Иван! Я тоже пойду.       Дверь кельи отворилась, и Феодорит, уже с полчаса ожидавший, когда возомнивший о себе мальчишка-посол, наконец, осознает тщетность своих попыток и выйдет, был весьма удивлен, когда увидел на пороге юного Романова. Мальчик выглядел все еще немного испуганным, но что-то в нем изменилось. Он встал посреди комнаты и, обращаясь одновременно ко всем, спросил: — Матушка не возвращалась? – и, получив отрицательный ответ, продолжил: — Пойду на площадь, посмотрю, что там. За юным царем вышел посол, который, направляясь за ним, весело подмигнул архиепископу и сделал ему знак рукой. Феодорит, удивившись еще больше, поднялся с места, в который раз уронил шапку и, не обратив на это внимание, резво кинулся следом.       Разговор с инокиней Марфой оказался тяжелым. Даже получив на руки грамоту от Собора, она, не понимая, почему сын так резко изменил свое решение, пришла в сильное беспокойство, граничившее с отчаянием, и сделалась абсолютно неприступной. Михаил, послушав доводы матери, вновь заколебался.       Иван некоторое время следил за ходом разговора, но вскоре удрученные послы запричитали, как плакальщицы на свадьбе, и их стенания слились с увещевательным, почти шмелиным гудением Феодорита. Глава посольства, на свежем воздухе почувствовавший себя увереннее, скоро стал недовольно коситься на своего более удачливого сотоварища, который в столь острой ситуации и в ус не дул, а делал вид, что происходящее его вообще не касается: Ваня отошел к саням и с выражением полного счастья на лице уплетал баранки. Несмотря на накал страстей, его не оставляло ощущение того, что все на этот раз образуется. В последние годы такие ощущения посещали его весьма редко, а посему были вдвойне приятны. Скоро рядом с ним присел Михаил, о присутствии которого взрослые в пылу спора снова успели забыть. Протянув нареченному государю баранку, которую тот со смехом принял, Брагинский продолжил следить за разворачивающимися событиями.       Уговоры длились до девяти вечера, пока вторично потерявший терпение архимандрит не сказал: — В сотый раз уже слышим от тебя о преступлениях христопродавцев и разорении, учиненном на Московской земле поляками и литовцами, матушка Марфа. Но не думаешь ли ты, что Бог взыщет с того, кто несогласьем своим к конечному разорению землю приведет? Государь — помазанник Божий, и только государю на земле Московской править, а не боярам.       Женщина задумалась. Часы беседы утомили ее и впервые за этот день она решила оставить разумные доводы и обратиться к чувствам, подозвала сына и обняла его. «А ведь он не боится. Почти не боится, — думала она, гладя мальчика по голове, — Что за странная перемена произошла в нем? .. Сегодня утром он места себе не мог найти, а сейчас спокоен. Что же случилось? ..»       Вздохнув, она повернулась к Феодориту и произнесла: — Вот что я скажу. Не мне, но ему быть государем. И если решился он, то и я во всем положусь на праведные и непостижимые судьбы божии и дам свое благословение.       …Из Костромы было решено выезжать через несколько дней, и к 20 марта все было готово к отправлению. — Куда ехать решил, государь? — спросил Феодорит у Михаила, уже с нетерпением ожидавшего отъезда. — В Ярославль, — ответил юноша, последние дни полюбивший обсуждать и обдумывать свой предстоящий маршрут (мучительные размышления о власти, к огромному облегчению, наконец оставили его), — По пути где-нибудь остановимся, путь явно неблизкий. Можно будет сделать остановку в Домнино, это как раз посередине пути. Иван, ты с Феодоритом поедешь? — Да, я как раз думал… — начал Брагинский и вдруг осекся. — Что случилось? — отреагировал юноша на неожиданно отсутствующий вид Ивана. — Ничего. Но я поеду здесь, ты уж не сердись, Феодорит, — и Брагинский, стараясь казаться веселым, уселся в сани вместе с Михаилом и одним из послов.       «Чужой. На моей территории», — минуту назад эта мысль запульсировала в мозгу Ивана, вызывая тошнотворную тревогу. Наверняка не просто военные отряды: их Брагинский уже давно ощущал «фоном» и почти перестал замечать. Это было гораздо более мощное присутствие — присутствие другой страны. И чтобы понять, кто это, ни к чему было и гадать.       «Узнал. Ищешь. Ну, ничего. Мы еще увидимся, Феликс». _____________________________________________________________________________________       *Во времена Бориса Годунова род Романовых подвергался сильным гонениям. По доносу служившего у него дворянина один из Романовых был обвинен в хранении «волшебных кореньев», посредством которых он якобы намеревался извести царскую семью.       **Здесь Михаил слегка преувеличивает: он приходится Федору Иоанновичу, последнему Рюриковичу, двоюродным племянником. Родство не такое уж и дальнее.       ***Борис Годунов, находившийся в Новодевичьем монастыре, был призван на царство после посольства с крестным ходом, организованного патриархом. До этого он неоднократно отказывался занять московский престол.