1613. Последний год Смуты

22 марта 1613 года, село Исупово       Ну, сон или не сон Михаилу тогда приснился, — а только с первыми лучами солнца жизнь в избе, где довелось ночевать руководителям посольства, закипела. Первым проснулся Феодорит, привычный к ранним подъемам, — он-то и растормошил Брагинского, который уже поднял на ноги всех остальных гостей. Дедуля, бывший хозяином избы, схватившись за голову («Проспал!»), кинулся собирать на стол завтрак и, зацепившись в потемках сеней за какую-то часть упряжи, произвел такой шум своими попытками не упасть, что находившимся в помещении стало совершенно ясно: утро настало, и вставать надо окончательно и бесповоротно.       За столом собрались быстро и приступили к спешной трапезе. Михаил зевал и ел неохотно: спал он в эту ночь беспокойно, хотя и очень устал с дороги. Стоило ему задремать, как перед ним вновь возникал лукаво прищурившийся молодой человек в чужеземном кафтане: «Мир между нашими государствами, ваше царство, конец междоусобиям…». Обстановка все время менялась: юный Романов видел поляка то в той же избе, то в костромской келье, где они с мамой жили до недавнего времени, а один раз незваный гость вообще оказался напротив него в возке, везущем его в Москву, отчего Михаил, вздрогнув, резко проснулся и, смотря на окно, за которым плыли снежинки, вздохнул и смирился с тем, что спокойно поспать ему вряд ли удастся… Под утро он уже и сам не мог разобраться, привиделся ли ему тогда вечером сигизмундов посол, или нет. Вообще, ему показалось, что из всех спутников только Иван воспринял его историю всерьез, а остальные только посочувствовали, не обратив на нее должного внимания. Значит ли это, что ее не было? Задать вопрос вслух подросток постеснялся, поскольку к задушевным беседам обстановка явно не располагала, и в путь отправились почти сразу же.        Небо очистилось. Утро встретило юного царя, мягко говоря, прохладой, но солнце, уже серебрившее лежавший вокруг путников снег, в который они проваливались почти по пояс, вселяло надежду на то, что добраться до Домнина удастся засветло. По хорошей погоде и ехать веселее, и даже Марфа, все еще встревоженная вчерашним происшествием, скоро начала вести с Феодоритом, ворчавшим оттого, что ему первому пришлось при сходе с крыльца провалиться в сугроб, оживленный разговор о том, что планировалось делать по приезде в Москву. Иван старался казаться безмятежным, но испытывал смешанное чувство: он не переставал корить себя за то, что вчера имел неосторожность подвергнуть такой опасности будущего государя, зная, что Феликс неподалеку. Кстати, где бы сейчас мог быть изобретательный Польша? Зная Лукашевича, Иван отнюдь не думал, что тот отступится от своих целей после «профилактической беседы».       Ответ не заставил себя долго ждать. Время подходило к полудню, как вдруг буквально из ничего за две минуты поднялась жуткая пурга, не хуже вчерашней, с одной только поправкой: теперь ветер дул не в лицо путешественникам, а прямо им в спины, точнее, в спинки саней, которые от особо сильных порывов кренились и почти черпали носами снег. Зато за пределами саней ничего нельзя было разглядеть. «Эх, знает свое дело генерал, — думал Брагинский, закрываясь от веток деревьев, которые так и норовили хлестнуть зазевавшихся путников со всех сторон (дорога, по которой они ехали, только носила сие гордое название: в целом, это были просто места, где просветы между деревьями становились чуть шире обычного), — Ну ничего, зато хоть развлечемся».       И правда: если сначала все раздражались новому препятствию, то скоро уворачивание от веток превратилось в своего рода игру. А что еще было делать? Единственными людьми, не разделявшими всеобщего веселья, были кучера, которые, ругаясь на чем свет стоит, пытались хоть как-то выправить ход и успокоить лошадей, совершенно обалдевших от такого поведения саней. ***       «Гусары, к бою!» — Феликс проснулся в это утро под зычный крик пана Вацлава, не привыкшего к церемониям. Увидев, что помещение трактира уже заливает солнечный свет, Польша понял, что было часов восемь, и Михаил уже наверняка должен был отправиться в путь. Откинув накинутый на манер одеяла кунтуш, сев на скамейке и потянувшись, он не без иронии посмотрел на командира отряда: — Что, проспали, пан Вацлав? — Ни минуты, пан Феликс, — бубня себе под нос что-то боевое гусарское, ответил собеседник, — Мы немедленно выступаем. — А… — Немедленно после завтрака, разумеется. Мы-то люди походные, в поле привычны по нескольку дней без еды обходиться, а вот вам, чтоб последние-то силы не растерять, подкрепиться надобно.       Лукашевич скептически посмотрел на «походного человека», который на его глазах вчера в одиночку умял пару цыплят в качестве легкой закуски, однако предпочел не вступать в очередную пикировку. Вечером его весьма обрадовало то, что Вацлав, вопреки абсолютно всем ожиданиям, ни слова не сказал по поводу его возвращения ни с чем. Но радость отравляла изрядная доля уязвленного самолюбия: с каких это пор он радуется, что его не отругал какой-то там гусар, будь он хоть трижды командир?! Да и с Михаилом дело не заладилось… Поэтому, когда командир (безусловно, не ставя Феликса в известность, — ему пришлось подглядывать в щель между досками, и до чего только не докатишься…) послал куда-то пять человек, Лукашевич понял, что дело собираются обстряпать без него. Ну, не бывать этому!       Стоило всем собраться на крыльце, как Вацлав объявил: — Седлайте лошадей! — Как? — удивился Польша, — Мы же собирались ехать дальше санями… — А сегодня наша стратегия меняется. Это преследование, а не прогулка! По коням, гусары! Надеюсь, пан Феликс, вы умеете держаться в седле.       «Вот ведь гидра!» — Лукашевич намеренно с большим изяществом вскочил на своего коня, медленно проехал перед Вацлавом, направляясь к калитке, и в этот момент неподалеку послышался лай. Пятеро ушедших с утра солдат возвращались со сворой собак — вернее, это собаки их возвращали, таща за собой по дороге. — Не всегда можно полагаться только на свое чутье, пан Феликс, — довольно усмехнулся командир отряда, поравнявшись с Лукашевичем. Теперь, на лошади, он имел еще более внушительный вид и в плечах казался раза в два шире королевского посла, — Они этого Михаила хоть из сугроба откопают и к нам притащат. А разговор у нас с ним будет жесткий. — У нас? — поднял бровь Феликс. — Да-да, — за секунду Вацлав буквально пробуравил Лукашевича взглядом черных холодных глаз, — Говорить будем вместе. О Романове. Федоре. Улавливаете нить?       Лукашевич медленно кивнул, и едва собаки, попав на окраину Исупова, взяли след, польский отряд, взметая тучи снега, стремительно кинулся в погоню за сравнительно неповоротливой процессией из саней. *** — Да надолго ли вы к нам, батюшка? — всплеснула руками хозяйка избушки на окраине Домнина, встретившая отряд во главе с Феодоритом, Марфой и Михаилом. — Да уж рассиживаться нет резону, на день остановимся, да и в путь. — Так может, вам к Ивану, к нашему старосте, обратиться? Места у него больше, только его изба далече будет, на другом конце села*. Оттуда и выезжать вам будет сподручнее. — Мы бы с радостью, матушка, — терпеливо отвечал архимандрит, — только ни на тот конец, ни к соседней избе проехать нам невозможно: метель проклятая разыгралась, лошади на шаг вперед себя не видят. — Тогда располагайтесь, в тесноте, да не в обиде. Вот ведь весна начинается, а мороз лютует хуже, чем зимой… — запричитала хозяйка, удаляясь, чтобы подготовить комнаты.       Вечер потек своим чередом, но стоило всем приступить к полагающейся беседе, как в сенях послышалась непонятная возня, протестующее квохтанье хозяйки, — и на пороге комнаты, где устроились гости, возник запыхавшийся растрепанный мужик в распахнутом полушубке и съехавшей набок шапке. Феодорит с видимым осуждением оглядывал новоприбывшего и уже собирался, похоже, сделать пару замечаний о вреде неумеренного винопития, но мужик отдышался и выпалил, глядя на собравшихся: — Ляхи! Большой отряд! Их видели на выселках, меньше версты отсюда. Спасаться тебе надо, государь, скорее!       Если вчерашнее сообщение Михаила вызвало настоящую панику с беготней по комнатам, то новое известие, похоже, настолько потрясло, что некоторое время никто не мог вымолвить ни слова. Марфа с ужасом смотрела на Феодорита, тот в смятении теребил бороду и не знал, что сказать. — Я же вам говорил! — первым отмер юный царь, — Говорил, но вы мне не верили! — Ох, принесла нелегкая тучу на нашу погибель! Забрели мы в глухую сторону, не поспеть никуда! .. — горько произнесла Марфа, обхватывая голову руками. — Нечего раскисать! — Брагинский поднялся со своего места; на лице его не было ни следа страха, только мрачная решимость, — Надо спасаться. Едем. — Куда и на чем ты ехать собрался? — спросил Феодорит, голос которого вдруг надломился и утратил свой успокоительный гудящий тон, став почти стариковским, — Пока сани снарядим, пока все соберемся, ляхи уже здесь будут… — он тоже встал, схватил лежавшее рядом коромысло и, потрясая им, произнес, — Но если кто-то из них сюда доберется, ей-богу, возьму грех на душу! .. — Не надо саней, — отрезал Россия и схватил за руку Михаила, — Их быстрее нагонят. И собирать никого не надо, поедем одни. Отец Феодорит, нельзя терять ни минуты, береги Марфу! — с этими словами молодые люди бегом кинулись в сени. Близкое присутствие Феликса чувствовалось так, что у Ивана, спешно седлавшего лошадь, стучало в висках. Еще миг спустя гнедой скакун, уносящий юного царя и Брагинского, уже несся по деревенской дороге. — Прикрой! — крикнул Иван, обернувшись. — Кому это ты? — удивленно спросил Михаил, не заметивший никого, кто мог бы выступить в таком качестве — Да так, — неопределенно улыбнулся Брагинский, — На удачу. И за лошадью, на которой неслись вперед молодые люди, взметнулся вихрь. ***       Тридцать конников под аккомпанемент оглушительного собачьего лая ворвались на окраину Домнина. Впереди мчался пан Вацлав, усы которого развевались по ветру, чуть поодаль ехал Феликс, глаза которого загорелись, когда он увидел стоящие во дворе сани с наполовину запряженными лошадьми. Поляки осадили коней, и командир отряда подъехал к оторопевшей хозяйке, сжимавшей в руке уздечку. — Где царь? — рявкнул пан Вацлав, с подозрением посматривая на избу. — Помилуйте, какой царь? — забормотала хозяйка, панически думая о том, успели ли уже переодетые в простые полушубки Феодорит и Марфа выйти с черного хода и направиться к соседней деревне, от которой шла вторая дорога на Ярославль, — В нашем захолустье и бояре-то сроду не останавливались, брезгали, а говорите — царь… — Ты мне не ври, что не понимаешь! — рычал командир, угрожающе пододвигаясь на лошади ближе, — Сани его здесь, и мы доподлинно знаем, что Романов остановился здесь, и вотчина это его.       Феликс встал чуть поодаль и замер, уставившись вдаль и словно прислушиваясь к происходящему вокруг. На самом же деле прислушивался он только к своим внутренним ощущениям. Россия был здесь. И сейчас стремительно удалялся куда-то в сторону. Сердце вновь гулко бухнуло в груди Лукашевича, и уголки его рта стали медленно приподниматься. «Брагинский, как же ты предсказуем. Ты ведь не стал бы бежать один». — Пан Вацлав! — окликнул распалившегося командира отряда Польша, — Царя здесь нет. Он уехал некоторое время назад. Я знаю, где он. — Откуда? — впервые за все время удивился осведомленности посла предводитель гусар, — Почему же я об этом ни сном, ни духом?       Подъехав чуть ближе и наклонившись к нему, Польша с некоторым торжеством тихо сказал: — Как вы сегодня замечательно заметили, пан Вацлав, не всегда следует полагаться только на собственное чутье.       В этой суматохе все забыли о хозяйке, которая тем временем отошла к избе и юркнула в дверь. Тут же из сеней повалили наружу вооруженные первыми попавшимися под руку вещами местные мужики и сопровождающие из посольства. Собрать их успели как раз до приезда отряда. — Оставьте их! — погоняя коня, заорал Лукашевич однополчанам, уже достававшим из ножен сабли, — Царь — наша главная цель! Вперед!       И отряд, отбиваясь от мужиков, которым удалось-таки повалить нескольких всадников, уже второй раз подряд бросился вслед за Михаилом.       Глаза скакавшего впереди Лукашевича разгорались все ярче, и в груди его разливалось приятное тепло. Давно не испытываемое чувство близкой победы пьянило Феликса, и он злился на свою неторопливую, как ему казалось, лошадь. Мысли его становились все более короткими и рублеными: «С ними никого нет! Их двое. Правда, один из них — Брагинский. Но в нашем отряде есть я. Им не уйти! Догоним!» — Чертова метель! — злился пан Вацлав, не отстававший от Лукашевича ни на шаг, — Снег так и лезет в глаза!       Но Польше было не до этих мелочей. Второй раз он царя не упустит. *** — Тпру, тпру! Куда ж ты лезешь лошади под ноги! — вскричал Иван, натягивая поводья и обращаясь к возникшему на дороге бородатому мужику, на которого конь чуть не налетел в потемках. — Негоже вам ехать туда, барин! — ответил из темноты собеседник, — Там непролазная чаща, заплутаете только на ночь глядя. Брагинский осмотрелся. Невдалеке, и правда, поднимался неприступный на вид лес. Даже если Генерал Мороз будет их укрывать, дорогу впотьмах будет не найти. Решение пришло мгновенно. — Как тебя зовут? — Так Сусанин я, староста нашего села. Как там хозяйка говорила: изба старосты на другом конце села? Что ж, они с Михаилом, по крайней мере, оторвались. — Изба твоя далече? — Так вон она. — Иван, нам нужна помощь. Мы… — Да узнал я! — сразу перебил Сусанин, — Узнал молодого Михаила Феодоровича, али я зазря староста здесь, на вотчинной земле Романовых? А вот тебя, барин, не припомню. — Иван. Посланник от Земского Собора. — Ну, добре, Иван, — молодой человек неожиданно внушил старосте доверие, — Пойдем ко мне. Не ровен час, ляхи здесь будут. *** — Батюшка, кого это ты привел? — дверь открыла симпатичная девушка в домашнем нехитром одеянии, судя по всему, дочь старосты. — Шшш, Антонида, беги в овин, да запали ветоши побольше, и не спрашивай ни о чем меня! — тут же пресек Сусанин попытку девушки выяснить, что происходит, — Живее!       Стоило дочери убежать, как староста вновь оборотился к Брагинскому: — Лучше всего вам будет схорониться в овине**. Ветоши запалим, собаки не пронюхают, главное, чтобы не выдал никто. Стоявший у окна бледный Михаил, заслышав приближающийся лай собак, выглянул наружу и, увидев приближающийся отряд поляков, затормошил Ивана. — Скорее!       Все трое зашли в овин, посредине которого виднелась большая яма, из которой нестерпимо несло запахом горелой ткани и паленого сена. — Ох! — зажал нос рукой подросток. — Потерпи, барин, зато и собакам этот запах будет невмоготу выносить! — с некоторой даже веселостью в голосе заявил сельский староста, – И, уж надеюсь, эти панове побрезгают сами туда лезть, не их это барское дело.       Россия кивал в такт словам Сусанина, но молчал. «Феликс всегда идет до конца. Нужно что-то еще». — Полезай в яму, Михаил Федорович, и, что бы ты ни услышал, не высовывайся. Я схоронюсь за снопами. Не протестуй, брат староста, меня они точно не найдут. — Отец! — возникла на пороге перепуганная Антонида, — Какие-то люди приехали. По говору — ляхи. Тебя спрашивают. — Иду, — посерьезнел Сусанин и, пожав руку Брагинскому, прошел из овина через черный ход в избу и вышел к незваным гостям. *** — Здравы буде, панове, — сказал староста, придав своему голосу столько учтивости, что даже съежившаяся в углу Антонида удивилась такому радушию, — Чем обязан?       Дверь была все еще открыта, клубы пара вырывались из натопленной избы наружу, а снег, заметаемый ветром за порог и принесенный на сапогах поляков, моментально раскисал и превращался в противную кашу. Собаки скреблись и ворчали где-то у крыльца, явно недовольные, что их не пропускают внутрь. Командир отряда — грузный широкоплечий мужчина — открыл было рот, но его более молодой сослуживец успел вклиниться прежде: — Старик, найдется у тебя чего согревающего?! «Тьфу ты, у этих одно на уме!» — дернул щекой Феликс и, пропихнувшись сквозь толпу, спросил не к месту выступившего однополчанина: — А не рано начинаешь, пан Войцех? — Ты, пан Феликс, как знаешь, а я промок до нитки и продрог от проклятой метели, так что, коли желаешь… — Найдется, панове, очень даже найдется, — живо подхватил староста, уловив, что под эту тему можно будет отвлечь военных от основной цели их визита, но командир оказался неотступным: — Только по бокалу для согреву, не более! Дело надо делать.       Кидающая на пришельцев испуганные взгляды Антонида подала, что просили, и после второго бокала пан Вацлав, в упор смотря на Сусанина, спросил: — Мы сегодня у тебя первые гости? — Точно, — отвечал староста, перебирая пальцами, что выдавало его напряжение. — Тогда бояться тебе нечего, — хитро ухмыляясь, сказал командир, — Только избу твою с собаками проверим, и все. Авось у тебя в доме, кроме дочери, еще какие жильцы имеются? — Так не замужем она, — пожал плечами староста, хотя прекрасно понял, о ком шла речь. — Ай, проблема для отца! — хохотнул пан Вацлав и гаркнул уже обсохшим подчиненным, — А ну, давайте собак! Вдруг сейчас какого женишка сыщем?! — и через минуту всклокоченные псы уже шастали по комнатам, залезали под все лавки и чихали от золы, если приходилось пробегать мимо Антониды, платье которой было усеяно ею.       Поиск результатов не дал, и пан Вацлав уже начинал в недоумении крутить ус, как к хозяину дома обратился Лукашевич: — Я видел у тебя за домом еще одну постройку. Что это было? Дочка старосты уронила ухват и стала спешно подбирать его, что не ускользнуло от бдительного Феликса. Сусанин как можно более невозмутимо отвечал: — Овин.       Польша сузил глаза: — Пошли, проведешь нас в свой… Овин. За мной! ***       Сначала все было тихо. По истечении четверти часа запах гари уже не казался столь отвратительным, и Михаил даже смог немного попривыкнуть. Правда, было страшновато сидеть в полной темноте, но и это можно было стерпеть. Что происходило в избе, он мог только догадываться, время тянулось медленно (особенно по сравнению с погоней), и неизвестность вскоре стала казаться ему невыносимой… Пока не появилось то, с чем можно было сравнить.       Он уловил приближавшиеся голоса. Потом что-то стукнуло и сквозняк шевельнул наваленные сверху на ветошь пучки сена. Звуки стали громче (вошедших было человек шесть), и вокруг начался непонятный шорох, возня и фырканье. «Собаки!» — Что здесь делают? — спросил приглушенный, но странно знакомый голос с акцентом. Сквозь малюсенький просвет между краем ямы и тлеющей тряпкой Михаил сумел различить говорившего и похолодел: «Значит, не приснился!» В дверях стоял тот самый королевский посол. — Сено храним, — то был, кажется, староста.       Собаки, отфыркиваясь и недовольно урча, шуровали совсем близко. Юный Романов мог один раз даже заметил блеснувший на свету нервно подергивающийся нос.       Польша, между тем, был беспокоен. Сколько ни прислушивался к себе, он не мог различить присутствия Ивана. А без него царя он найти не мог. «Куда подевался Брагинский?! В сугробе, что ли, растворился?!» Видя, что от собак толку нет, пан Вацлав, крякнув, произнес, обращаясь в пространство: — Михаил Федорович! Если ты здесь, так покажись. Не по чину царю Московскому в сарае сидеть. Поговорим.       Романов замер. Что Иван говорил? Молчать и ни за что не выходить. — Ты не бойся, — вразумлял пан Вацлав, выходя на середину овина и приближаясь тем самым к яме, — Мы ведь и впрямь поговорить с тобой хотим. Ты вот давеча посла-то нашего прогнал. Негоже. — А поговорить есть о чем, — вкрадчивым тоном начал Польша, — Точнее о ком. Об отце вашем, Федоре Никитиче. — Он, знаете ли, изволит уже два года пребывать нашим дорогим гостем, — с чувствовавшейся издевкой поддержал Вацлав, – Так, может, это побудит вас с большим интересом отнестись к нашему предложению?       Только то, что Михаил зажал от ужаса рот рукой, удержало его от крика. Помог еще и громкий хлопок двери, и шум, поднятый поляками («Проклятая пурга!»). Марфа рассказывала о пленении отца, но о дальнейшей его судьбе ей было неведомо. Они-таки нашли Федора Никитича! Незнакомый поляк с зычным голосом остановился неподалеку, и юный Романов мог даже видеть часть его сапога. Казалось, он раздумывал, не подойти ли ближе. — Панове, — это вступил в разговор староста. Его чуть приглушенный, но твердый голос Михаил узнал, — Вы ищите царя? Так он не здесь. Феликс Лукашевич с подозрением покосился на Сусанина и напряг все свои чувства. Ничего. Пустота. Неужели снова опоздали? — Где он? — резко развернулся пан Вацлав. Староста прямо посмотрел ему в лицо: — Уехал с сопровождением. Недавно. Я проведу вас к нему. _________________________________       *Существует две основные версии того, как Иван Сусанин совершил подвиг. Здесь объединены и использованы обе.       **Овин — хозяйственная постройка, где сушили снопы перед молотьбой с помощью огня и иногда хранили сено. Обычно строилась в регионах, где солнечный свет был редкостью.