1613. Последний год Смуты

      Тихо стало в овине. Ушел отряд, побежали греться в избу собаки, недолюбливавшие едких запахов. Михаил, до сего момента сжавшийся, как пружина, неожиданно для себя как-то обмяк и сполз на дно овинной ямы. Прямо у него перед носом тлела очередная грязная тряпка, но он не замечал ее, уйдя в свои мысли.       Да ведь все из-за него, из-за его гордыни они нашли отца… Они никогда бы и не вспомнили о нем, если бы не он со своим глупым чванством! Царем захотел он быть на Москве! Многие вот так же хотели — и что вышло?! С новым государем Романовы могли бы выйти из опалы, через пару лет — ну хорошо, года через четыре — смута бы совсем прекратилась, и можно было бы потихоньку узнать про Федора Никитича, а уж царь-то начал бы переговоры о вызволении его из польского плена! А теперь… Когда он станет царем — если станет, если вообще доберется до Ярославля, для начала, — этот король (Сигизмунд, что ли, его звали?) обязательно припомнит, что на его условия Михаил не согласился. О какой еще передаче пленных может идти речь?!       Солома вокруг ямы пришла в движение, и через секунду тряпка, нависавшая над Михаилом, отлетела в сторону, и прямо перед ним оказалось лицо Ивана. Юный царь моргнул и приподнялся, всем видом показывая, что не разделяет готовности действовать и энтузиазма, читавшихся в каждом движении Брагинского. Не отряхнувшись, не поинтересовавшись даже тем, где сумел укрыться от собак его попутчик, он, опустив голову, покорно побрел туда, куда его потянули. Брагинский вскоре заметил неожиданную перемену настроения юного Романова и, остановившись у выхода, спросил: — В чем дело? — Отец, — коротко ответил Михаил и привалился к косяку, уставившись пустым взглядом куда-то в плечо Ивану, — Если я не соглашусь, они ему… Они ведь его… — здесь голос подростка сорвался, и он резко отвернулся от Брагинского, кусая губу и злясь на себя за такую эмоциональность. — Они не успеют добраться до Варшавы быстрее, чем мы — до Москвы, — попытался воззвать к разуму Михаила Иван, — Они не тронут знатного пленника, скорее потребуют за него огромный выкуп, такой уж у них обычай. — Откуда тебе знать, какие у них там обычаи? — крикнул Михаил (естественно, громко у него это сделать не получилось), – Я, значит, в Москву поеду, в мехах буду ходить, меды пить, указы разные подписывать, которые мне бояре напишут, а ляхи будут над ним издеваться?! — А лучше было бы подписывать бумаги, которые напишут эти милые, приветливые, добродушные люди? — прищурился Россия, – Так? — Ну, а может… — не окончив мысли, Михаил замолчал. В голове ярко вспыхнуло воспоминание костромских времен: лицо матери, поносившей клику Мстиславского* и уверявшей, что она с ними по одной улице отказалась бы идти. А если он, пусть даже ради Федора Никитича… От изматывающего чувства собственного бессилия Михаил треснул кулаком по косяку и замер, прислонившись лбом к холодной стене овина и вдыхая запах закопчённых бревен. — Ведь они специально сказали это, чтобы тебя сломать, — тихо сказал Брагинский, — И дорога у нас только одна. В Ярославль, а оттуда — в Москву.       Причины торопиться с отъездом были вполне понятны. Прятаться ему не пришлось, пару минут назад он вновь стал видимым (Феликс был недалек от истины, думая о «растворении в сугробе»), и теперь Лукашевич имел все возможности почувствовать его присутствие, что не вписывалось в его планы. Пан Вацлав, подошедши к яме, и не подозревал, что смотрит прямо в упор на Брагинского и отнюдь не просто так не хочет продвигаться дальше, вглубь овина, а Польша не мог почувствовать его в таком состоянии. Но сейчас он был вполне видим и осознавал, что самим своим нахождением рядом с Михаилом может невольно поспособствовать его обнаружению.       Романов тем временем поднялся с места и исподлобья глядя на Ивана, мрачно, но решительно сказал: — Ну чего мы ждем? Пошли. В Ярославль — так в Ярославль. «А отца я спасу. Непременно. Как только стану царем». ***       Спешные сборы поляков, набивавших карманы сухарями и первой попавшейся под руку снедью из запасов сельского старосты, заглушали разговор, который Сусанин вел со своей дочерью.       Мимолетно услыхав слова отца, она похолодела от ужаса, не веря, что тот способен на такой поступок, но, видя, что незваные гости возвращаются без Михаила, немедленно увлекла старосту в угол и потребовала объяснений. — Что ты задумал? Куда ты их? .. — Не голоси так, Антонидушка, услышат, — одернул дочь Сусанин, — Слушай и запоминай. Богдана своего** пошли в соседнее село, чтобы Ми… барина там подобающе встретили. Да в дорогу сама их направь, чтобы не сбились часом. Припасов им дай, — он покосился на парочку орудовавших где-то под лавкой членов отряда и добавил, — из чего останется…       Антонида мелко судорожно кивала, чувствуя нарастающую тревогу: — А ты? — Я… — староста помедлил и вдруг продолжил совсем о другом, — Ты же у меня хозяйственная. Дело свое знаешь, справляешься. И Богдан человек хороший. Не оставь его.       Дочь, которую эти слова должны были приободрить, ничего не отвечала и выжидала. — Считай, это моим родительским благословением, — завершил, вздохнув, Сусанин, — О жизни вашей думай, детей расти. А что было — то ведь пройдет.       Он и моргнуть не успел, как оказался в крепких объятиях Антониды. — Ну-ну, — растерянно похлопал он дочь по спине, — Не надо. Помогай вам Бог. — Хозяин, отправляемся? — раздался зычный крик у двери. Пан Вацлав при полном параде уже стоял у дверей, нетерпеливо притоптывая сапогами. — Я все сделаю, как ты сказал, батя, — быстро прошептала Антонида. Тот только проницательно поглядел на нее, похлопал по плечу и обернулся: — Конечно-конечно, панове. Уже выходим. ***       Феликс Лукашевич ждал небольшой отряд на крыльце, вдыхая морозный ночной воздух и не понимая, почему поблекло только что опьянявшее его чувство близости к цели. Однако, увидев пана Вацлава, он решил, что не следует предаваться унынию — по крайней мере, на виду у всех, а то еще спишут на недостаток боевого духа (объяснение плохому настроению у командира отряда всегда было одно). — Что приуныли, пан Феликс? — бывший гусар так бухнул Лукашевича кулаком по спине (это должно было символизировать дружеское похлопывание), что тот аж пошатнулся. Заметил все-таки, — Собак оставьте, куда мы с ними по снегу потащимся… — это уже было указание сопровождающим. — Куда мы пойдем? — игнорируя командира, спросил Польша у проходящего мимо бородатого старосты, накинувшего на плечи полушубок. — Тут недалече, недалече, панове, только дорогу ту тайную я один знаю, да и места здесь небезопасные. Так что все за мной следуйте, не отбивайтесь.       С полминуты Лукашевич сверлил старосту взглядом, однако тот выглядел столь простодушно… Чтобы сельский староста состоял в каком-нибудь сговоре? Хм, что ж, это был бы неплохой сюжет для героических песен, но не для реальной жизни. — Ну, веди нас, — и польский отряд двинулся вслед за Иваном Сусаниным в ту сторону, где чернела неприступная чаща. *** — Стой, барин, — Иван уже выезжал со двора, как дочь хозяина догнала и схватила под уздцы его лошадь. Волосы у нее спутались и сбились, да и на улице она оказалась в одном лишь платье — видно, выскочила из дома прямо так, пытаясь поспеть, — Батюшка дорогу вам объяснить велел. Вон, видите, тропка, поезжайте по ней, главное, не заплутайте. Версты через три она выведет вас на большую дорогу, вот та и будет на Ярославль. По пути село проезжать будете, там вас встретит человек один, Богданом звать. — Спасибо тебе, век не забуду, — быстро ответил Михаил. — А сам он где? — спросил Брагинский.       Антонида поджала губы, промолчала и только кивнула в сторону, куда направлялись староста с отрядом. Михаил, похоже, растерялся, опять погрустнел и смущенно начал теребить уздечку. Иван свесился с лошади, взял руку дочери Сусанина, крепко ее сжал и долго смотрел ей в лицо. Потом только сказал: — Беги в дом, не простудись. Держись! И молодые люди поскакали в направлении Ярославля. ***       Полночи скитаний прошли втуне. Занимался хмурый день. Правда, это можно было определить лишь по тому, что совершенно непроглядная тьма вокруг хоть чуть-чуть просветлела, и теперь ветви деревьев можно было различить за целую секунду до того, как они тыкались тебе прямо в лицо. Уставший донельзя польский отряд пробирался через очередную малопригодную для пешего прохождения чащу. — Это здесь они царя везли? — выдохнул Польша, переваливаясь через рухнувший ствол, — Это что, такое испытание для претенден… Ах, зараза! .. — зацепившись за сучок, он соскользнул и порвал жупан, — Для претендентов на престол? .. — Чем дальше, тем диче… — пробормотал над ухом Феликса, кажется, Войцех. — Так это запасной, тайный путь, панове, — заговорил Сусанин, который все так же шел впереди и не выказывал ни малейших признаков беспокойства, — Его никто и не знает. — Хех, зато будет, что вспомнить, пан Феликс! — громыхнул рядом все еще не растерявший своего пыла Вацлав, — Будешь в палатах сидеть, или в усадьбе, да вспоминать, как весело было в те времена, когда мы отловили в лесах царя, а потом остались с ним на Москве!       И командир залился смехом, Польша тоже улыбнулся, но он устал настолько, что предпочитал не тратить силы на проявление эмоций.       Но вот прошел еще час. И два прошло. Бездорожье вывело (да, именно «бездорожье» и именно «вывело») их на прогалину, вокруг которой сучья сплетались достаточно плотно. — Стоооой! — разнесся по бурелому бас пана Вацлава, — Привал! Разведите костер, быстро, нужно обсохнуть всем. Стой, старик, никуда дальше не пойдем, пока не отдохнем!       Сусанин остановился и остался немного в стороне. Феликс рухнул на ближайший пенек и облокотился на оказавшееся рядом дерево. Он был измотан. От гонки по пересеченной местности кровь стучала даже в висках и ноги были как ватные. Противное чувство, отвратительное, особенно для воина. — Войцех, Сергиуш, Феликс… Эй, посол, сморило, что ли, тебя? За хворостом идите, за побыстрее, его тут навалом. Уже не сердясь на бесцеремонность командира, Польша встал и побрел в сторону. Позже он наткнулся (в буквальном смысле) на какой-то куст и принялся рубить, а, точнее, пилить его саблей. — Куда дальше-то? — спросил между тем у Сусанина ближайший к нему поляк, — Идти куда думаешь? — А вон туда, — махнул рукой старост, — Туда, меж деревьев. — Здесь везде «меж деревьев», — мрачно сказал пан Вацлав, которого путешествие уже переставало веселить, — Ты говори толком, куда пойдешь. — Верно заметили, деревьев много, лес ведь тут, — продолжал Сусанин все тем же непонимающим тоном. Насмешливого блеска в глазах старосты никто в сумерках не заметил. — А то я не понял! — взорвался командир, — В какой стороне село, где царя держат?       Следя за странным диалогом, весь отряд как-то напрягся, и два десятка шляхтичей уставились на крестьянина с нарастающей неприязнью.       «Заря занимается. Петухи пропели давно, — думал староста, наблюдая сквозь сучья затянутое облаками чуть светлое небо, — Стало быть, если они всю ночь скакали, должны уже подъезжать к селу, где их Богдан встретит». И Сусанин кивнул в другом направлении. — Мы же оттуда пришли?! — свалил на снег собранный хворост вернувшийся пан Войцех. — Если оттуда, — вглядываясь в окружающую полутьму, неприязненно сказал другой член отряда, — Ветер-то какой был, все следы замело. С минуту пан Вацлав сидел молча, медленно багровея. Потом, резко встав, он двумя крупными шагами подошел к старосте, навис над ним, положив руку на эфес своей гусарской сабли, и глухо, с яростью произнес: — Ты куда завел нас, пся крев?! ***       Куст никак не хотел поддаваться, и Феликс захотел поискать что-то другое, более пригодное для хвороста, и сел прямо на снег, чтобы еще передохнуть. «Все равно привал еще долго будет… И Михаил никуда не денется, ему тоже ехать…» — дремота одолевала уставшего Лукашевича, и на мгновение ему привиделся сон: мчащийся по дороге на коне юный царь с Иваном… С Иваном?!       Сон мигом слетел с Польши, и он с чувством тошнотворного ужаса, побившего даже всю измотанность, начал прислушиваться к собственным ощущениям. Единственная, бившаяся где-то в уголке сознания надежда угасла: Брагинский был далеко и двигался если не в противоположном, то совсем в другом направлении. Осознание накатило удушливой волной. Как мальчишек! Как мальчишек, черт побери! Выкарабкавшись из сугроба и совершенно позабыв про хворост, Феликс сломя голову кинулся к месту привала. ***       Михаил, не смыкавший глаз всю ночь, но и не горевший желанием беседовать со своим спутником, ближе к утру все же задал вопрос, мучавший его все это время: — А, может, он успеет от них уйти? Или спрятаться? А? Как думаешь?       Брагинский только пожал плечами. И когда солнце уже поднималось над горизонтом, а Романов все-таки задремал, Иван слегка вздрогнул от пронзившей его не сильной, но вполне чувствовавшейся боли. «Не успел». ***       Вылетевший на прогалину запыхавшийся Лукашевич, едва увидев обагренный снег, все понял и со стоном досады и бессилия стащил с головы шапку и уткнулся в нее. Разгоряченный отряд, стоявший полукругом, недоуменно воззрился на него. — Чем-то недовольны, пан Феликс? — с некоторой угрозой спросил пан Вацлав, вкладывая саблю в ножны. Молодой посол отнял шапку от лица и сначала тихо проговорил «Иди-оот…», а после этого вдруг взвыл, обращаясь к командиру: — Идиот!!! Ты совсем ума лишился! Он единственный знал, как нас отсюда вывести! Как мы выйдем?! — Он обманул нас! — прорычал пан Вацлав, — На поле боя так и поступают! — Тебе лишь бы саблей помахать! — гневно орал Польша, — Гусар, тоже мне! .. — Да ты меня учить вздумал, мальчишка?! .. — двинулся на хрупкого посла грузный командир, но тут Феликс, что-то услышав, поднял руку и крикнул: — Тишина! — и от неожиданной перемены замолчал даже Вацлав.       Из обступившего отряд леса явственно доносился непонятного происхождения гул. И от этого звука у Лукашевича прошел в подреберье холодок, совершенно не связанный с температурой воздуха. Гул приближался, обретая по мере своего продвижения какие-то новые краски: скрип, треск и странное завывание. Теперь звуки услышал и весь отряд. — Что за вой? — шепотом спросил Войцех, пятясь от края прогалины. Сбившись в одну кучу, поляки вытащили сабли и, затравленно глядя в чащу, пытались разобрать, что могло издавать такое утробное рычание. Чересчур утробное. Даже для крупного животного. Оказавшийся во внешнем «кольце» сомкнувшегося отряда Феликс замер: рядом чувствовалось присутствие чего-то гигантского, подавляющего, гораздо более опасного, чем страна… Порыв взметнул снег вокруг отряда, на момент ослепив всех, и нагнул сраставшиеся друг с другом сотни лет деревья. И среди этого хаоса звуков раздался леденящий душу голос, рождавшийся, казалось, из свиста самого ветра: – Вы хотели остаться на землях Московии, господа…       Лукашевич почувствовал, как его схватили за плечо и кто-то пробормотал прямо над ухом «Что это? ..», пошатнулся, но устоял. — Так оставайтесь же здесь навсегда! — и не отгремел еще конец фразы, как грохот и вой обрушились со всех сторон и поднялся невообразимый ветер — слишком неожиданно, чересчур яростно даже для урагана (хотя какие ураганы в здешнем-то климате?..)       Каким-то чудом Польша, повинуясь, наверное, инстинкту, успел выставить перед собой защиту за доли секунды до того, как генерал Мороз обрушился на отряд со всей первобытной свирепостью стихии. Согнувшись в три погибели, утопая в снегу и зажмурившись, Феликс лишь слышал, как валятся вокруг стволы, как свистит вокруг, пробирая до самых костей, забираясь, кажется в самую душу, беснующийся вихрь. Он слышал про что-то подобное – да, точно, когда-то ему говорили, что у Ивана в союзниках ходит сама зима, или кто-то в этом роде, но он никогда не мог и предположить, что выражение это настолько не фигурально…       Метель кончилась так же быстро, как и началась, — смолкла в одночасье. Еще дрожа, Феликс осторожно огляделся. Вокруг — никого. Даже оброненных сабель не было видно. Он остался один посреди бурелома. И, озираясь вокруг, Лукашевич в очередной раз почувствовал прилив отчаяния и гнева — горечь поражения, особенно тяжело выносимая после близости триумфа, заставила его повернуться в сторону самой глухой части леса: — Я не позволю какой-то очумевшей стихии вертеть мною как угодно! — закричал Лукашевич, с ненавистью глядя в пространство, — Ты лишил меня отряда! Лишил победы! Выиграл, да? Ты выиграл? Так выходи же! Покажись! ..       Ничего. Никакого ответа. Напряженный, готовый дать отпор врагу, в каком бы обличье он ни показался, Лукашевич ждал —, но все равно не успел отреагировать. Накинувшаяся сзади, точно дикий зверь, метель потащила его против воли в сторону через чащу. Растерявшись, он долго пытался за что-нибудь схватиться, чтобы остановить неумолимое движение, но, только оказавшись у какого-то оврага, вновь смог обрести равновесие и кое-как защититься. Странно. С каждым разом защита становилась все более проницаемой.       Вокруг по-прежнему не было никого. Только тяжелая, давящая тишина. Ощущение было такое, будто со всех сторон за исцарапанным, запыхавшимся Лукашевичем следила целая стая затаившихся в засаде хищников. Едва он успел опомниться, как очередной порыв ветра отбросил его назад, заставив перекувырнуться через голову.       Торопливо и неуклюже встав на ноги, Феликс поднял глаза и застыл. Возможно, это было чудовищной игрой воображения, но в завихрениях метели, сплетениях ветвей и в неверном свете едва пробивавшегося из-за туч солнца перед ним стал вырисовываться гигантский, похожий отдаленно на человека образ. Лицо — угловатое, вытянутое вперед, хищное и отдававшее чем-то волчьим, напоминало обтянутый кожей череп. Понять его выражение Феликс не смог, ему запомнилось лишь то, что во взгляде, уставившемся на него сквозь бурю, соединилось всё: дикость кочевника, триумф военачальника, наконец узревшего долго преследуемого противника, необузданная ярость и внушающий трепет холод, которым дышала надвигавшаяся на него стихия. Мельком в мыслях бледного, как окружавший его снег, Лукашевича, наблюдавшего за поднимающимся перед ним существом (а было ли оно?), промелькнул облик то ли скандинавского божества, то ли героя легенд, о котором когда-то давно он слышал от ненавистного ему теперь Швеции.       Чувствуя, как слабеют колени, Польша попытался собрать все силы и вновь со все нарастающим ужасом ощутил, как трудно это делать на чужой земле. У себя он был бы в состоянии отбить атаку во много раз превосходящего по силам противника — сама земля поддержала бы его, а здесь…       Еще мгновение — и дикий мифологический образ генерала Мороза скрылся за надвигавшейся на него лавиной. Снесенный со своего места Феликс кубарем покатился по склону оврага и остался лежать на снегу, раскинув руки и потеряв сознание. ***       В самых смелых мечтаниях юный Романов и предположить не мог, что его будут встречать с такими почестями. Таких масштабов празднований Ярославль не знал, наверное, со времен прибытия Второго ополчения во главе с Мининым и Пожарским. Въехавших на территорию города Ивана и Михаила встречала огромная толпа ликующих жителей всех сословий. Со всех сторон тянулись к нему ладони, сверкали драгоценными окладами образа, пахло даже свежеиспеченным хлебом (только тут юный царь вспомнил, что со вчерашнего завтрака ничего не ел, если не считать переданных ему Богданом Сабининым пяти сухарей). Но самой желанной была, конечно, встреча с Марфой и Феодоритом, которые ждали его на крыльце богатого боярского дома. Интересно, это они сообщили ярославцам о его прибытии?       Еще даже не успев слезть с лошади, подросток оказался в руках матери, которая прижала его к себе и минут пять не выпускала, несмотря на его уверения, что не стоит миловаться у всех на виду. Довольный Феодорит вещал собравшимся что-то о письме Земскому Собору, о предстоящем венчании на царство, но это казалось Михаилу уже не столь важно.       Наблюдавший за общим весельем Брагинский чувствовал, как отступает напряжение, не покидавшее его в последние несколько дней. Но, несмотря на переполнявшее его долгожданное чувство успокоения, его не оставляла мысль о том, куда мог подеваться Феликс. То, что он был здесь, неподалеку, все еще было неоспоримо, но что-то точно переменилось. Генерал, конечно, мощный союзник, и помощь его была неоценима, но, зная его необузданную и дикую натуру, Брагинский понимал, что и он мог перестараться. А тем, кто становился объектом гнева Мороза, приходилось, мягко говоря, несладко — и такой судьбы Иван не пожелал бы никому, даже противнику. Удостоверившись, что юному Романову, окруженному восторженными послами и ярославцами, ничего угрожать не может, Брагинский отступил назад, смешиваясь с толпой, и пропал, словно его и не бывало. _______________________________       *Слово «семибоярщина» для обозначения этого периода Смуты появилось позднее, в XIX веке.       **Богдан Сабинин (иногда Собинин) был женихом Антониды и зятем Ивана Сусанина.