1613. Последний год Смуты

      Когда Польша открыл глаза, небо уже посветлело: похоже, обессилев, он провалялся здесь несколько часов. Кстати, где это — здесь? С трудом приподнявшись, он обнаружил, что лежит на склоне оврага, куда его снесло лавиной (это было последнее, что он помнил). В целом, ничего особенно страшного в том, что он не знает точного местоположения, нет: страны могли за кратчайшее время преодолевать большие расстояния, поэтому до ближайшего селения ему несколько минут ходу. А там можно будет обсохнуть, подкрепиться и еще попытаться нагнать царя.       — Погоди, Брагинский, — тихо прошептал он себе под нос, вздрагивая от пронизывавшего его мерзкого холода, — я проиграл сражение, но войну еще не проиграл.       Поднявшись, Лукашевич одернул промокший насквозь жупан, привычно сделал широкий шаг и…       Рухнул лицом в снег. Озадаченный неожиданно возникшей проблемой, он решил, что, видимо, поскользнулся, и, пройдя чуть дальше, повторил попытку. С тем же результатом. После того, как с пятого раза он чуть не влетел лбом в дерево, Феликс почувствовал, как ему становится жарко, и паника подкатывает тошнотворной волной. Это невозможно! Всегда ведь получалось! Если только не…       Черт возьми! Поединок со стихией вымотал его до такой степени, что он был даже не в силах идти, сокращая расстояние. Но где ему восстановить силы, откуда им взяться в глухом лесу? И если он не может просто миновать неблагоприятный участок, то как же отсюда теперь выбираться?! Он и так не помнил, откуда они пришли!.. Да еще этот сообщник Ивана наверняка позаботится, чтобы он как можно дольше отсюда не выбрался…       Озираясь вокруг, Феликс, трясясь уже не от холода, а от осознания своего положения, стал отступать назад и, мгновенно развернувшись, кинулся туда, откуда пришел. Постоянно соскальзывая, он карабкался на склон оврага, и, осилив это препятствие, кинулся налево, в чащу, еще некоторое время петлял по лесу, но не узнавал ничего: повсюду были лишь погнутые голые стволы, редкие ели; изредка попадались черные пустые дупла, от которых он нервно шарахался. Несмотря на то, что мышцы сильно болели и требовали отдыха, он упорно двигался куда-то, пока не упал рядом с каким-то огромным пнем и не простонал сквозь зубы:       — Брагинский, это ты завел меня сюда! Как же я тебя ненавижу… ***       Ваня тем временем появился на окраине того самого леса, в который они с Михаилом уехали бы, не предупреди их тогда Сусанин. Присутствие Польши, ранее чувствовавшееся очень ярко, теперь как-то поблекло, но не исчезло. Видимо, сильно его потрепал генерал. Цокнув языком, Брагинский двинулся на поиски незадачливого завоевателя. ***       Лукашевичу снился сон. Сидя на пне, не имея возможности делать ничего, кроме как смотреть в пространство перед собой, он временами погружался в тяжелую дремоту, в которой он все так же бродил по бурелому. Но сейчас ему снился откровенный бред. Вроде бы, король Сигизмунд решил устроить псовую охоту, и загнать он решил непременно волка, для чего и отправился в Россию, обосновав это тем, что именно там они самые лучшие. Причем сам Феликс бежал рядом с лошадью короля среди гончих невообразимых размеров, от которых, к тому же, нестерпимо воняло псиной. Псарей, которые за ними ухаживают, надо гнать со двора взашей, — подумал Польша, наблюдая, как король, заметив, вероятно, волка, пришел в необыкновенный восторг и начал метать в него саблями, которые он в огромном количестве доставал из висящих на боку ножен. Эти бессмысленные для охотника действия сопровождались демоническим смехом и бреханием окружавших Лукашевича со всех сторон собак, от дыхания которых Феликсу становилось дурно. Видно, наблюдать эту вакханалию ему надоело, ибо он, наконец, встряхнулся и поднял все еще мутный взгляд.       Жуткая вонь, однако, никуда не делась, и это напрягло Лукашевича. Последние остатки сна слетели с него, как только он почувствовал, что рядом определенно кто-то есть. И этот кто-то только что произнес «Хрмф». Слегка повернувшись, Польша обмер.       В нескольких сантиметрах от его лица находилась самая настоящая медвежья морда. Ее обладатель заинтересованно и слегка недоуменно взирал на Феликса, и это от него исходил запах давно не мытой шерсти, которую тот принял за «псину». Еще бы, где же зимой в лесу помоешься. Однако банные привычки медведя сейчас волновали Лукашевича меньше всего.       Правда, прямого намерения немедленно употребить его в пищу зверь не выказывал. Он только шумно, но осторожно обнюхивал замершего на пне человека и временами не то фыркал, не то чихал. Пару раз медведь прикоснулся влажным холодным носом к руке Лукашевича, из-за чего тот вздрогнул и сжался. «Уйди, — лихорадочно думал Феликс, — Пожалуйста, просто уйди, я сейчас не смогу убежать…». Он не раз слышал, что медведь-шатун — самый что ни на есть плохой вариант хищника, которого можно встретить в лесу весной.       Огромное существо тем временем обнюхало его ухо, произнесло: «Ум-м», повернулось в сторону чащи и, приподнявшись на задние лапы, неожиданно оглушительно заревело. «Своих зовет, — с отчаянием подумал Феликс, — Семейный ужин устроить хочет…» Вновь сползая в забытье, он начал заваливаться в сторону, и уже не почувствовал, как кто-то подхватил его на полпути, не дав свалиться в сугроб. ***       — Молодец, миша, — поддерживая одной рукой Польшу, Ваня протянул медведю очередной сухарь, который тот сжевал с благодарным «Хрммф».       Неожиданного спутника Брагинский нашел на окраине леса. Тот, проснувшийся не ко времени и явно оголодавший, готовился совершить вылазку в ближайшее селение, коим было Исупово. Не желая, чтобы жителей постигла новая неприятность, Иван моментально достал из карманов то, чем ему удалось разжиться в праздничном Ярославле (в основном, сладкие сухари и один пирожок с мясом), и поделился этим со зверем, и этим заслужил его доверие.       — Давно не в спячке? — добродушно интересовался Россия, скармливая очередной сухарь. Ответом ему было лишь жалобное «Ум-м», — Берлогу, небось, потревожили*…       Медведь прошамкал что-то неразборчивое и, покончив с пирогом с мясом, увязался за ним. Никаких возражений против такого соседства Иван не имел: благо, на него (как, впрочем, и на не знавшего сего факта Феликса) медведь не мог иметь никаких гастрономических притязаний — это Брагинский понял в результате многолетнего общения с населявшей леса фауной.       Побродив немного по чаще, Иван наткнулся на прицепившийся к сучку кусок жупана (именно здесь Лукашевич не удержал равновесия, когда отряд пробирался сквозь заросли). Мысль использовать все еще следовавшего за ним в ожидании вкусненького медведя возникла моментально. И вот спустя час медведю удалось отыскать существо, столь же странное, сколь и его провожатый. — Ты держись, миша, — потрепал Иван медведя по нечесаному загривку, отдавая ему последний сухарь, — Уходи на другую сторону леса, там много дичи.       Зверь с довольным «Умф» поднялся и побрел через чащу. А Брагинский, подождав, пока тот скроется из виду, подхватил на руки бесчувственного Феликса и отправился в известном только ему направлении. ***       Солнце било прямо в окно, и тело обволакивало приятное тепло. Открывать глаза совершенно не хотелось, хотя время, определенно, было за полдень. Лукашевич все-таки разомкнул все еще тяжелые веки и некоторое время разглядывал потолок. Тепло погружало его в расслабленное состояние, мышцы все еще ныли, но наконец-то пропало постоянно преследовавшее его в последнее время чувство холода. Только через несколько минут Польша, наконец, сообразил, что помещение, в котором он находится, было слишком тихим для трактира и слишком светлым для обычной избы. И в этот момент к нему, наконец, возвратились воспоминания о последних днях.       Насторожившись, он привстал на локти и стал внимательнее осматривать убранство комнаты. «Кому бы она могла принадлежать?» Жар, так приятно согревавший его, шел от натопленной печки, на окнах висели красивые занавески (бывшие редкостью даже в Речи Посполитой), на столе сверкала белизной красивая, хоть и не дорогая скатерть, на ней стоял кувшин с водой. Едва заприметив его, Феликс ощутил страшную жажду, потянулся и, схватив его обеими руками, припал к нему губами. Вода была не холодная, очень вкусная и чистая. Не успел он поставить кувшин на место, как невдалеке хлопнула дверь, раздались шаги, и в комнату вошел хозяин. И это был тот, кого Лукашевич меньше всего ожидал здесь увидеть. — О, очнулся, наконец! — радостно заметил вернувшийся домой Брагинский, — Здравствуй!       Рука Лукашевича сорвалась со стола, и не успей он схватиться за край кровати — распластался бы на полу. Он-то ожидал, его подобрал какой-нибудь сердобольный крестьянин (хотя да, изба эта для крестьянина весьма и весьма дороговато обставлена), или что на его поиски был послан какой-нибудь новый отряд (маловероятно, но королю Сигизмунду и не такое в голову приходило, почему бы и нет). Но Брагинский?! Это противоречило всякой логике. Ум Феликса лихорадочно заработал, стараясь просчитать ходы противника, и в одном случае такие действия действительно были бы оправданы… В груди Лукашевича неприятно зашевелился страх: он находился сейчас в полной власти страны, с которой воевал уже много лет. Похоже, на лице Феликса отразилась целая гамма переживаний, потому что Иван, успевший уже скинуть полушубок и подойти к печке, вновь улыбнулся и спросил: — Что ж ты молчишь, как неродной? Я, между прочим, поздоровался.       Неопределенно промычав в ответ, Феликс сел на кровати, поджал ноги и продолжил сверлить взглядом Брагинского. Тот, отодвинув заслонку, увлеченно поковырялся в печке минут пять, сходил за ложкой, вернулся, снова пошвырялся в чем-то, находившимся за пределами досягаемости Лукашевича, после чего с победным: «О! Настоялся!» — извлек из нее горшочек с жидкостью, от которой шел пар и приятный травяной запах.       Воображение меж тем, словно издеваясь, рисовало Феликсу самые жуткие картины его будущего. По правде говоря, он мало что знал о прецедентах попадания в плен к другим странам, но был наслышан, в частности, о методах допроса в Европе. Он уже тысячу раз пожалел, что однажды стал свидетелем разговора Испании с Францией, когда идальго расписывал, что происходит с противниками королей при дворе, если они каким-то (совершенно случайным, естественно) образом попадают в руки инквизиторов. Тогда видавший виды Франциск на весь вечер лишился аппетита (вещь, при обычных обстоятельствах немыслимая) и даже вина нормально не мог пить, что уж говорить о Польше, которому не повезло быть впечатлительным. Теперь же, после пережитых волнений, память услужливо подсказывала ему самые ужасающие моменты из рассказа Испании, отчего ему становилось только хуже. В общем, пока Иван, ничего об этой истории не подозревавший, возился с горшком, Феликс морально приготовился (если что) драться до конца, отчего все конечности вновь заныли, напоминая о том, что перенапряжение для здоровья неполезно.       Однако Брагинский никаких враждебных действий, вопреки ожиданиям, не предпринимал. Он водрузил горшок на стол, отлил немного содержимого в кружку и обратился к замершему на своем месте Польше: — Отварчику хочешь? — Что… — попытался ответить Феликс и закашлялся: пребывание на морозе давало о себе знать.       Иван понимающе кивнул и показал на кружку: — Вот-вот, я как раз для этого и сварил: отлично помогает от простуды. Сам много раз пользовался. Выпей!       Польша, все еще подозрительно косясь на Брагинского, принял кружку из его рук и осторожно принюхался. Всегда следи за тем, кто и что тебе дает пить, — это негласное правило Феликс усвоил для себя давно. Конечно, моды меняются, но в лучших домах Европы (особенно в неприятельских) выпивание всего предложенного было вещью не только безрассудной, но и весьма опасной. Сейчас, правда, достигли новых усовершенствований: пропитывали чем-нибудь страницы книг, перчатки, да что угодно…       Лукашевич понаклонял кружку из стороны в сторону, наблюдая за искрящейся на свету жидкостью. Судя по всему, и вправду травяной отвар. Он, конечно, в таких вопросах не специалист, но… Даже в при всей обострившейся болезненной подозрительности Феликсу казалось крайне маловероятным, что Иван хотел ему таким образом навредить. Не в его это стиле. Вот в бою разъяренный Брагинский был способен на что угодно, и получить от него мечом, копьем или даже лопатой было вполне возможно. Но он всегда действовал открыто и прямо, с презрением относясь к, скажем так, иным формам политической борьбы. И Феликс, вздохнув, осушил переданную ему емкость с отваром.       Иван с интересом, пряча улыбку, наблюдал за действиями Лукашевича. Странно, но после стольких лет борьбы за независимость он не испытывал больше к нему той кипящей ненависти, которая не давала ему покоя с 1610 по 1612 годы, когда Москва находилась в руках поляков, и заставляла искать силы, способные противостоять захватчикам. Главное — ему вместе со Вторым ополчением удалось отбить тогда свою столицу. Естественно, он с большим удовольствием вышвырнул Лукашевича из ворот в памятный день их битвы и помнил, как всепоглощающее, непередаваемое торжество захлестнуло его при виде того, что армия захватчиков отступает, и вся тяжесть ответственности уступает место легкости. Уже тогда радость победы и освобождение столицы отодвинули на второй план негативные чувства. А сейчас он ловил себя на том, что испытывал к поверженному (теперь уже вторично) противнику некоторую жалость, хотя еще пару дней назад готов был хорошенько проучить его, если бы тот подумал добраться до Михаила.       Феликс между тем вновь закашлялся и сделал попытку подняться, чем и отвлек Ивана от рефлексии. — Я пойду! — произнес Польша и вздрогнул от собственного голоса: он звучал хрипло и чуть ли не на октаву ниже, чем следовало бы. Но, сделав попытку подняться, почувствовал, как ноги у него подкашиваются, пошатнулся и схватился за спинку кровати. Изба предательски качнулась под ногами, и пытавшийся справиться с головокружением Лукашевич невольно вспомнил о крутящейся избушке на курьих ножках. — Лежи уж, — осадил его Иван и мягко подтолкнул назад к кровати, — От трепки, заданной генералом, так быстро не оклемаешься. Поверь мне, я кое-что об этом знаю, — здесь он невесело хмыкнул. — Знает он, — тяжело дыша, ответил Феликс, испытывавший стыд и досаду за то, что слабость еще одолевала его, — Зачем тогда напустил его на меня?! — Никто его на тебя не напускал, — спокойно ответил Россия, — Вы его сами довели. Он рассказал не все, но, как я понял, он был настолько возмущен происходящим, что больше не мог оставаться в стороне. — Что ж ты не осадил своего дружка? — У меня были кое-какие дела, понимаешь ли. И называть генерала так неуважительно я бы тоже не советовал: с зимой шутить себе дороже.       Помолчали. Лукашевич все же откинулся на подушку. Ваня налил отвару и себе. — Брагинский, кхм, — впервые за все это время, Феликс, наконец, обратился к приютившему его Ивану по имени, — Вот скажи. Сначала ты меня всячески пытался выбить из Москвы, потом чуть со стены не сбросил, напустил на меня метель или что-то в этом роде… А теперь отварчиком поишь?! — А ты недоволен? — иронично прищурившись, спросил Иван. — Хм, э… — Феликс смешался, но решил просто продолжить свою мысль, — Вот зачем?! Какая логика?       Брагинский, казалось, задумался, вертя в руке пустую кружку: — Наверное, я просто не смог оставить тебя скитаться по лесу.       Лукашевич не понимал и сердился. Спасать побежденного врага? Из чистой жалости? Да, это благородно, есть в этом даже нечто из старого доброго рыцарского времени, и всё такое, но… Чтобы Иван, сидючи в своих непролазных лесах в обществе генерала Метели-или-как-его-там, вел себя по-рыцарски?.. Это, опять-таки, неплохой сюжет для песни бродячего музыканта, а как поступили бы его другие вечно враждующие коллеги, найдя контрагента на своей территории в подобном состоянии? Да не было никакой логики в действиях Брагинского. Никогда не было. Вот и играй с таким в политику. — Время близится к полудню, — подал голос Иван, — Как насчет обеда?       Феликс перевел взгляд с потолка на лицо Брагинского и мрачновато, но без всякого издевательства сказал: — Буду очень благодарен. ***       Через неделю Лукашевич уже был на ногах и полностью поправился: Иванов отварчик действительно творил чудеса. Брагинский уходил из дома надолго, видимо, продолжая путешествие к столице в компании молодого царя. Феликс много успел передумать о своих будущих делах. Ох и зол будет Сигизмунд, когда узнает, что воплотить его замысел не удалось. А, может быть, и нет. Кто его знает. Смотря, в каком настроении он застанет монарха.       Как только он ощутил, что дальнее путешествие ему вполне по силам, Феликс решил, что пора уже и честь знать. Когда 2 апреля Брагинский вновь заглянул в избушку, Польша, давно уже ожидавший и нервничавший, сразу перешел к делу. — Я должен поблагодарить тебя за оказанное гостеприимство… и за то, что ты вытащил меня из того леса, — слова дались ему нелегко, но он чувствовал, что признать то, что сделал для него Иван, было необходимо, — Я ухожу. Теперь уже точно.       Он подошел к двери, взялся за ручку, подумал и обернулся: — Я ведь должен буду что-то для тебя сделать?       Брагинский наклонил голову: — Почему же «должен»? Если захочешь что-то сделать, я буду рад. Можно даже не для меня лично. — Понял, — кивнул Феликс, — Попытаюсь поговорить насчет этого. Еще раз спасибо. До свиданья, Брагинский.       И, выйдя за порог, Польша скоро пропал из виду. ***       Похоже, Ярославль был просто скромной репетицией того, что ожидало Михаила по приезде в Москву. О его прибытии стало известно заранее, благодаря посольству князя Ивана Воротынского, и 2 мая встречать нового царя вновь вышли люди самых разных сословий. На этот раз они выстроились вдоль дороги, в несколько рядов, многие стояли на коленях, молились, плакали, смеялись. Почти не верящий всему происходящему (несмотря на все прежние торжества, он к таким почестям еще не привык) Михаил Романов на коне, в окружении бояр въехал в Кремль. Он, конечно, представлял себе иногда такие картины, но еще месяца три назад с испугом отгонял их. Сейчас же он чувствовал себя увереннее.       В Успенском соборе скоро начинался торжественный молебен по случаю его с Марфой прибытия в столицу. Спешившись, юный царь слегка рассеянно отвечал на приветствия и сначала пытался запоминать лица славивших его бояр, но вскоре забросил это дело, ибо их было слишком много, и даже праздничные одеяния были, как на подбор, почти одинаковые. Он искал глазами другого человека: того, кто сопровождал его на всем нелегком пути из Костромы и встречал вместе с ним все невзгоды и трудности. Наконец, он заметил мелькнувший в толпе шарф и окликнул молодого человека: — Иван!       Тот начал пробираться к нему. Кто-то из бояр попытался его оттеснить, но царь немедленно возразил: — Не трогайте его! Это посол от Собора. Сейчас будет служба, — обратился он к Брагинскому, как только он оказался рядом, — Ты собираешься? Или тебя не пригласили? Скажи, я попрошу, чтобы тебя пропустили. — Конечно, я буду, — заверил юного Романова Иван, — Но потом мне нужно будет отлучиться.       Михаил кивнул. Вот так будет всегда. Скоро он станет царем, и никто не сможет попасть к нему без разрешения, и даже дружить придется с равными себе, чтобы все было «как полагается государям». Придется общаться с высоты своей власти с теми, с кем он, бывало, ехал в одних санях, с кем делил хлеб в дороге… Снова вокруг не будет ни одного знакомого человека… Посол уже начал уходить, когда Михаил окликнул его еще раз: — Иван! Подожди.       Молодой человек обернулся. — Мы еще увидимся?       И Брагинский в ответ широко улыбнулся: — Обещаю. ___________________________________       *Нет, не то что бы Ваня умел разговаривать с животными, просто, учитывая, что медведь — зверь, традиционно считающийся нашим символом, пусть у него просто будет способность налаживать контакт со всякой лесной живностью.