Therapy

Соён изо дня в день становится все мрачнее и мрачнее, ровно в противовес Юнги, воодушевленному мыслью о будущей свободе. И когда он застает ее в слезах, то теряется. Это не просто несколько скупых слезинок, а полноценные рыдания с потекшей тушью и громкими всхлипами. Юнги может и мудак, но не до такой степени, чтобы злорадствовать или пройти мимо, так что он садится на диван рядом с ней и приобнимает за плечи. На ум вместо уместных утешений приходит только: — Не говори, что плачешь из-за меня. Ненавижу доводить людей до слез. — Уйди, пожалуйста, — глухо бубнит Соён, прижимая ладони к лицу. Юнги поднимается и уходит ровно для того, чтобы вернуться с упаковкой бумажных платков. — Возьми, — говорит он негромко, протягивая ей расправленную салфетку. — А потом успокойся и объясни, что произошло. Соён прижимает салфетку к глазам и тщательно утирает слезы, ее плечи еще мелко подрагивают, а голова опущена; Юнги, вздохнув, забирает из ее пальцев салфетку с черными разводами и вручает чистую. — Боже, и почему именно я оказался рядом в этот момент? Слушай, я пойду, хорошо? — Нет, подожди!.. Соён вскидывает голову и крепко ухватывается за его запястье, потом опускает на него взгляд и, завидев, судя по всему, «зайти к Чимину» крупными буквами, заламывает брови и прижимает ко рту ладонь. — Что не так? Соён-а. Посмотри на меня. Что случилось? — Ты… ты действительно его любишь? Юнги молчит, пристально глядя в ответ. На самом деле, хороший вопрос. — Да. Она прерывисто выдыхает и старается успокоиться, промокая мокрые щеки смятой салфеткой. — Я ненавижу себя за то, что сейчас скажу, чтобы ты знал. Это мерзко и эгоистично, но… пожалуйста, останься со мной. Ее голос срывается на умоляющий шепот, и Юнги, хоть и понимает, что она имеет в виду, уточняет: — Я тут. — Не в этом смысле! Пожалуйста. Прошу тебя. Заберем документы, и я стану для тебя женой, о которой только мечтать можно — честно, я постараюсь. Я… я только сейчас поняла, как сильно тебя… Соён не договаривает, громко всхлипывая и пряча лицо в ладонях, а Юнги не знает, что и думать. «Только сейчас». Скажи она это хотя бы полгода назад, этого бы хватило, чтобы сделать его полностью счастливым. В то время, когда он еще мучился от болезненной ненормальной влюбленности, в то время, когда ему было больно до ужаса замечать измены и холод с ее стороны, в то время, когда он пытался подавить все чувства постоянной работой. Очевидно, у него это получилось. — Соён-а… — Не говори, что мы не можем. Пожалуйста. Она подается к нему и обнимает, утыкаясь в его плечо лицом. — Ты же понимаешь, что я не могу. Соён-а, у тебя же есть кто-то, так? Неуверенный кивок в ответ. — И ты его любишь. Или нет? — Люблю. — Оставайся с ним. Я теперь никак не смогу вам препятствовать. А деньги — дело преходящее. Это не самое важное. Юнги поглаживает ее по волосам в успокаивающем жесте и раскачивает из стороны в сторону, обнимает нежно — так обнимал бы, если любил. — Мне не стало от этого лучше, — наконец хрипловато усмехается она. — Но спасибо. И прости меня. За все.

***

— Господи, — ворчит Юнги, читая очередной вопрос. — «Вашего коллегу по работе повышают по должности. Положительно ли вы отреагируете?». Вот что мне на это ответить? Конечно, нет, он этого не достоин и должен оставаться на месте, которого заслуживает. — Так и пиши, — вздыхает Чимин. Пока Юнги заполняет итоговый тест, который покажет якобы результаты лечения, Чимин сидит напротив него за столом и пишет что-то аккуратными буквами на его запястье. — Отлично. — Я же не серьезно. Напиши «да», и все на этом. Иначе мой босс точно добавит нам еще с полдюжины сеансов. Юнги поднимает на него глаза с листа ответов и улыбается. — Это не кажется мне такой уж плохой перспективой. — Вот и зачем тебе это нужно? Юнги пожимает плечами, возвращаясь к тесту. Вопросы идут один глупее другого, и ему становится интересно, кто этот самый тест составлял — он успел проникнуться к нему глубоким неуважением. — Знаешь, — говорит Чимин после продолжительного молчания. — Я бы хотел тебе кое-что сказать. — Только не говори опять, что я тебя в постели не устраиваю, иначе моя мужская гордость не выдержит. — Нет, не об этом. Я хотел бы попросить… о романтике? — Романтике? — недоуменно переспрашивает Юнги, вскидывая голову. Ему такие вещи казались слегка наигранными и показушными, скорее, для того, чтобы показать окружающим, как все хорошо, а не для выражения истинных чувств. Совсем ребяческими. Не для людей их возраста. Чимин поднимает на Юнги глаза, хмурится, заметив его реакцию, и возвращается к его запястью снова, выводя на нем аккуратные буквы. — Я не прошу букетов и серенад под окном ночью, и признаний в любви тоже не прошу. Я, конечно, понимаю, что любовников заводят ради секса или когда захочется чего-нибудь новенького, но… — Прекрати, — резко обрывает его Юнги. Чимин не поднимает головы, и единственное, что выдает его чувства — ручка в его руке давит на кожу с чуть большим нажимом, чем раньше. — Неправда? Эмоции Чимину удается скрывать на отлично. — Я разведусь с ней скоро, ты же знаешь. В начале следующего месяца, сразу же, как это представится возможным. Прекрати уже. Чимин закатывает рукав его кофты, чтобы он закрывал запястье. — Ты закончил? — интересуется он нейтрально, кивая на лист ответов, лежащий между ними, как граница между двумя государствами. — Да. Мне пора уходить? Не отвечай, по глазам вижу, что пора. Камера в углу, молчаливый наблюдатель, удерживает Юнги от того, что в такой ситуации необходимо и логично было бы сделать, и он ее за это ненавидит. Ее слепая зона, как он уже успел понять — дверной проем, какие-то жалкие полтора десятка сантиметров. Он пользуется ими сполна, притягивая Чимина к себе, когда он провожает его к двери: приникает к его губам и осторожно целует, именно так, как в его понимании «романтично». Чимин отвечает, но будто бы с неохотой. — Сегодня я ночую дома, — шепчет Юнги куда-то в его висок. — Нужно разобраться кое с какими делами. Я зайду завтра до полудня? — Зачем ты спрашиваешь, если знаешь ответ? Уже в лифте он вспоминает, что так и не прочитал написанное на собственном запястье. Для того, чтобы прочесть надпись, приходится вывернуть неловко локоть, но слова заставляют его невольно улыбнуться. «Любить, — гласят буквы. А под ними, чуть ниже, написано в скобках: — Совершенно необязательно, но рекомендуется». Дома Юнги кидает на кресло пиджак, оглядывается, будто в первый раз видя обстановку. Светло-бежевый тюль на окнах, кипенно-белые обои с незатейливым золотистым узором, покрывало на кровати с какими-то цветами, ах да, лютики. Не он выбирал все, доверив дела дизайнеру и жене. А вышло все так, что вся комната, — нет, весь дом, — оказались наполнены всем, что он ненавидел. У Чимина квартира гораздо уютнее, и Юнги ощущает себя в ней, как дома. Их с Соён дом за год этого так и не добился. — Юнги. Он оборачивается на ласковый голос Соён, расстегивая манжеты рубашки, и застывает в недоумении. Она полуобнажена, в одном только нижнем белье, и выглядит настолько восхитительно, насколько может выглядеть женщина. Черные затейливые кружева подчеркивают молочную белизну кожи, на голые плечи спадают прямые темные пряди, а взгляд подкрашенных глаз томно-будоражащий, будто с обложки эротического журнала. Юнги ни капельки ее не хочет. — Ждешь кого-то? — хмыкает он, снова отворачиваясь, закатывая рукав и разглядывая смазавшиеся надписи. — Выберите другое место, прошу, я все еще тут сплю. — Тебя жду, — шепчет Соён. И подходит к нему со спины, обнимая за шею и легко касаясь теплыми губами кожи. — Что такое? — интересуется Юнги недовольно. — Поговорить? — Ты ненормальный, честное слово! Как ты ведешь себя, когда при тебе практически голая жена? Юнги думает недолго, снимает со стула пиджак и накидывает ей на хрупкие плечи. — Вот. Не мерзни. — Юнги! В ее голосе сквозит такое отчаяние, что у Юнги тут же исчезает всякое желание шутить. — Не надо, Соён-а, — улыбается он и треплет ее по волосам, как младшую сестру. — Мы оба заняты, только вот не друг другом. Да и разводимся скоро, чего уж, ничего не изменить теперь. Она потупляет взгляд, — ее ресницы чуть подрагивают, — и обнимает Юнги осторожно. — В последний раз. Тебе глупо от этого отказываться — никто все равно не узнает. Вообще-то, это начинало раздражать. — Нет значит нет. Несмотря на такое решительное отрицание, он никак не препятствует ее пальцам, расстегивающим пуговицы одну за другой. Почему? Чтобы посмотреть, как далеко она может зайти? Юнги опускает руки на ее предплечья и сжимает, останавливая, пока не стало слишком поздно. А потом… потом становится слишком поздно. — Какая забавная ирония, — усмехается он, позволяя утянуть себя в сторону кровати, той самой, что с лютиками. — Мы изменяем своим любимым людям со своими законными супругами. Вообще-то, он понимал, что поступил, как последний ублюдок, но почему-то не чувствовал себя от этого плохо. Наверное, ему действительно нужно было лечиться. Конечно, он опять не смог удержать себя от того, чтобы сравнивать Соён с Чимином. Изгибы ее тела мягче, в его руках она миниатюрней и податливей… Ну, на этом, пожалуй, и все. В Соён было что-то совершенно не то, нечто, вызывающее в Юнги необоснованное отторжение. Он промолчит об этом. Однозначно, Чимин не должен об этом узнать. Юнги косится на Соён рядом с ним — одеяло сползло, кокетливо приоткрывая покатое плечо, глаза прикрыты, темные волосы разметались по подушке. — Знаешь, — говорит он тихо, уверенный в том, что она его слышит. — Нам следует об этом забыть. Мы все еще разводимся, и эта ночь ничего не изменила. Соён открывает глаза и смотрит на него с каким-то странным выражением. — Я не думала, что скажу тебе об этом вот так, но у меня для тебя новость. — Если скажешь, что беременна, то это будет плохой шуткой. В ответ на это долгий серьезный взгляд и нервно прикушенная губа. — У меня никогда не было чувства юмора. — То есть, ты хочешь сказать, что… — Да. Юнги опять не чувствует ничего, только глухие отголоски шока. — Как давно? — Полмесяца. Я думаю, это после нашего последнего раза, по сроку подходишь только ты. Он косится на ее живот, пока еще плоский, укрытый тканью одеяла. Очень трудно поверить в то, что там находится его сын или дочь. Ребенок, который будет называть его «папой» и вырастет в точную его или Соён (что предпочтительней) копию. Юнги садится на кровати и трет переносицу. — Я дам тебе денег на аборт. Соён из-за его спины выдыхает совершенно шокированно. — Как ты можешь так говорить? — В ее голосе явно слышны слезы. — Юнги, это же наш общий ребенок! — Еще точно не ясно, от меня ли он, — бросает Юнги агрессивнее, чем рассчитывал. — Ты мне не веришь? Голову заполняют расползающиеся взбухающие мысли; непонятно, что нужно сказать и что сделать. — Поговорим об этом вечером, — наконец заключает он. — У меня сейчас дела. — Дела, — повторяет Соён ледяным тоном. — У тебя жена беременна, а у тебя дела? — Прекрати! — Юнги срывается, оборачивается к ней, а потом с силой сжимает виски пальцами. — Пожалуйста. Хватит. Я приду вечером, и мы все обсудим. Не то чтобы Юнги действительно не хотел детей. Хотя нет, он их действительно не хотел. Не хотел сковывать себя дополнительными обязанностями и ответственностью, не хотел хаоса, шума и полного отсутствия личного пространства. Когда-нибудь позже, но не сейчас и не с Соён. Он поднимается на предпоследний этаж высотки, одной из множества таких же в элитном жилом районе. Чимин говорил как-то, что остается жить тут только из-за одиночества — собственный дом был бы для него слишком большим. Юнги погружается в свои мысли до такой степени, что теряется, когда ему отпирают. — Проходи. Чимин опирается о стену коридора и чуть склоняет голову вбок; он выглядит таким домашним с растрепанными волосами и в длинной растянутой футболке, что Юнги сразу забывает, что собирался сказать. «Доброе утро». «Как спалось?». «Я соскучился». — Я переспал с Соён. Выражение лица Чимина совсем не меняется, оставаясь таким же спокойно-безразличным. Юнги бы не смог сдержать этого в себе в любом случае. — Я знаю. Юнги ожидал чего угодно, но не этого. — Откуда? — Она позвонила мне с десять минут назад и рассказала все в красочных подробностях. И про беременность тоже знаю, не волнуйся. Юнги устало прикрывает глаза. Вот так за один день его жизнь скатилась в какой-то кошмар. Как же легко все испортить, оказывается. — Мне жаль. — Чего тебе жаль? — Он слышит в голосе Чимина насмешку и открывает глаза ровно для того, чтобы увидеть на его лице горечь. — Я должен был понять это с самого начала. То, как ты к ней относишься — это же было очевидно. Типичная ситуация: найти кого-то на время, чтобы отвлечься. Удивительно, каким я был наивным. Юнги ненавидит маску, которую Чимин натягивал каждый раз, когда действительно злился. Ненавидит хладнокровие и равнодушие, которое отражается на его лице. От этого вина глухим комком обосновывается где-то под ребрами. — Я не имею права теперь просить прощения, так? Чимин качает головой. — Я бы хотел расстаться друзьями, но я не могу. Помнишь, ты спрашивал, ненавижу ли я своих клиентов? Да. Теперь без исключений.

***

Хорошо. Хорошо, она добилась своего. Юнги возвращается домой, оглядывает ненавистный интерьер и мирится, — через усилие, но все же, — с тем фактом, что остается. Соён глядит на него с опаской и неуверенностью, благоразумно держась на расстоянии. — Я понял, — говорит он и улыбается слегка нервно. — Я должен был перерасти это. Давай… давай попробуем сначала?